Окончание войны в Европе вызвало громадные перемены в политической жизни наций, населяющих ее. Перед Советским правительством вставала необходимость договориться с союзниками о будущем. Сделать это было не так-то легко, потому что еще до окончания военных действий начали проявляться симптомы, заставлявшие насторожиться и ожидать самого худшего. Правительство Великобритании теперь было настроено куда более агрессивно, нежели прежде, к нему по многим вопросам склонно было присоединяться правительство США. В Белом доме Рузвельта, дальновидного и трезвомыслящего политика, сменил Гарри Трумэн, деятель гораздо более мелкого ранга, к тому же настроенный антисоветски. И все же следовало попытаться найти общий язык и продолжить сотрудничество в изменившихся условиях.

Об этом и зашла в первую очередь речь, когда 26 мая 1945 года Сталин принял посланца президента США Гарри Гопкинса. Сталин ценил этого политика, проявившего реализм и желание помочь в грозном июле 1941 года, и в беседах (они продолжались несколько дней) не раз вспоминал о встречах времен войны. Затрагивая взаимоотношения СССР и США, Сталин подчеркивал в беседе 27 мая, что «он не будет пытаться использовать советское общественное мнение в качестве ширмы, а скажет о тех настроениях, которые создались в советских правительственных кругах в результате недавних действий правительства Соединенных Штатов». Он сказал, что «в этих кругах испытывают определенную тревогу по поводу позиции, занятой правительством Соединенных Штатов. По мнению этих кругов, в отношениях Америки к Советскому Союзу наступило заметное охлаждение, как только стало ясно, что Германия потерпела поражение, и дело выглядит так, будто бы американцы теперь говорят, что русские им больше не нужны».

Без предупреждения и каких-либо объяснений США прекратили поставки в Советский Союз по ленд-лизу. На этот счет Сталин ясно заявил, что «полностью признает право Соединенных Штатов сократить поставки по ленд-лизу Советскому Союзу при нынешних условиях, поскольку обязательства в этом отношении были взяты (американцами) на себя добровольно. Соединенные Штаты вполне могли бы начать сокращать поставки еще два месяца тому назад…» – однако Сталин сказал, что, «несмотря на то что в конечном счете это было соглашение между двумя правительствами, действие его было прекращено оскорбительным и неожиданным образом».

Встречу «большой тройки» решили организовать в середине июля в Берлине, вернее, в его пригороде – Потсдаме, так как центр германской столицы был разрушен.

Во дворце Цецилиенхоф команды советских строителей спешно готовили помещение: ремонтировали, красили дворец и виллы, желая встретить гостей получше. Начальник тыла 1-го Белорусского фронта Н. А. Антипенко полагал, что виллу, где будет жить Сталин, надо отделать не менее роскошно, чем резиденции американской и английской делегаций, и уже кое-что предпринял в этом отношении. Но прибывший заранее Н. С. Власик разъяснил, что чем скромнее будет отделка и убранство – тем лучше. Поставили простую кровать и диваны, строгий письменный стол и кресло к нему.

Накануне приезда Сталин позвонил Жукову и сказал:

– Не устраивайте торжественной встречи, никаких оркестров и почетных караулов…

Во второй половине дня 16 июля на полуразрушенный потсдамский вокзал прибыл состав – несколько вагонов. Сталин, в очень хорошем настроении, приветствовал встречавших его Г. К. Жукова, А. Я. Вышинского, А. И. Антонова, Н. Г. Кузнецова, окинул взглядом привокзальную площадь, сел в машину, пригласив с собой Жукова, и уехал.

Обойдя отведенную ему виллу, поинтересовался, кому она принадлежала. Это была вилла генерала Людендорфа. Лишнюю мебель Сталин тут же велел убрать…

В семнадцать часов 17 июля 1945 года в конференц– зале три делегации сели за огромный круглый стол (диаметром в 6,8 метра), специально изготовленный на московской мебельной фабрике «Люкс».

Конференция началась. Как и на двух предыдущих, Сталин предложил председательствовать американскому президенту. Сразу же после кратких вступительных слов перешли к обсуждению повестки дня конференции.

Круг обсуждаемых вопросов был до удивления широк, и на первом же заседании произошло характерное столкновение. Еще до начала конференции возникал вопрос, что делать с германским военным флотом, большинство кораблей которого попало в руки союзников. Сталин спросил:

– Почему господин Черчилль отказывает русским в получении доли германского флота?

– Я не против, – отвечал Черчилль. – Но раз вы задаете мне вопрос, вот мой ответ: этот флот должен быть потоплен или разделен.

Сталин тут же уточнил:

– Вы за потопление или раздел?

– Все средства войны – ужасные вещи. – Черчилль, конечно, имел в виду те средства, которыми располагают другие государства, но отнюдь не Великобритания.

– Флот нужно разделить, – настаивал Сталин. – Если господин Черчилль предпочитает потопить флот, – он может потопить свою долю, я свою долю топить не намерен.

– В настоящее время почти весь германский флот в наших руках.

– В том-то и дело, в том-то и дело. – Сталину только этого и нужно было. – Поэтому и надо нам решить этот вопрос…

На следующий день вокруг флота возникла длительная дискуссия. Очевидец ее – адмирал Н. Г. Кузнецов утверждал, что никогда не видел Сталина таким сердитым. Немудрено: читатель, конечно, помнит, как мечтал Сталин о строительстве большого океанского флота, а тут союзники отвергали само право СССР на участие в разделе трофеев.

– Я бы хотел, – говорил Сталин, – чтобы была внесена ясность в вопрос о том, имеют ли русские право на одну третью часть военно-морского и торгового флота Германии. Мое мнение таково, что русские имеют на это право, и то, что они получат, они получат по праву. Я добиваюсь только ясности в этом вопросе. Если же мои коллеги думают иначе, то я хотел бы знать их настоящее мнение. Если в принципе будет признанно, что русские имеют право на получение трети военного и торгового флота Германии, то мы будем удовлетворены…

Но если Сталин и был выведен из себя, то внешне он сохранял спокойствие, говорил тихо, не жестикулировал. Черчилль же потерял самообладание: несколько раз он вскакивал, чуть не опрокинул кресло, лицо его побагровело. Вопрос о флоте передали на рассмотрение военно-морских экспертов. И здесь бушевали страсти. В конце концов трофеи разделили на три примерно равные части по жребию…

Напряженно обсуждалась на конференции германская проблема. Дискуссии велись начиная с Тегеранской конференции. И в Потсдаме союзники вновь выдвинули предложения о расчленении Германии и вновь встретили решительную оппозицию Советского правительства. Саму постановку этого вопроса Сталин отклонял:

– Это предложение мы отвергаем, оно противоестественно: надо не расчленять Германию, а сделать ее демократическим, миролюбивым государством.

В соответствии с этой принципиальной позицией, а также учитывая слова Сталина на заседании 31 июля о том, что «общую политику в отношении Германии трудно проводить, не имея какого-то центрального германского аппарата», Советский Союз предлагал создать центральную германскую администрацию. Но это предложение не встретило понимания союзников, они уже держались курса на раскол Германии.

На этом же заседании возник вопрос о четырехстороннем контроле над важнейшей, промышленной, Рурской областью. Э. Бевин, после выборов в Англии сменивший Черчилля, предложил отложить решение этого вопроса. Последовал характерный диалог:

«Сталин: – Может быть, вопрос о контроле над Рурской областью сейчас отложить, а вот мысль, что Рурская область остается частью Германии, эту мысль следует отразить в нашем документе.

Трумэн: – Безусловно, это часть Германии.

Сталин: – Может быть, сказать об этом в одном из наших документов?

Бевин: – Почему ставится этот вопрос?

Сталин: – Этот вопрос поднимается потому, что на одной из конференций, на Тегеранской конференции, ставился вопрос о том, чтобы Рур был выведен из состава Германии в отдельную область под контролем Совета. Спустя несколько месяцев после Тегеранской конференции, когда господин Черчилль приезжал в Москву, этот вопрос также обсуждался при обмене мнениями между русскими и англичанами, и опять была высказана мысль, что хорошо было бы Рурскую область выделить в отдельную область. Мысль о выделении Рурской области вытекала из тезиса о расчленении Германии. После этого произошло изменение взглядов на этот вопрос. Германия остается единым государством. Советская делегация ставит вопрос: согласны ли вы, чтобы Рурская область была оставлена в составе Германии? Вот почему этот вопрос встал здесь…»

Принцип сохранения единства Германии восторжествовал в Потсдаме (то есть Сталин спас Германию от того, что сделал Запад с Югославией через полвека).

Важное место, конечно, занимал в работе конференции вопрос о послевоенных границах. Советская сторона потребовала окончательного согласования о границах Польши, и тут обнаружилось, что союзники отнюдь не считают этот вопрос решенным. Представителям Советского Союза пришлось приложить немало усилий, чтобы достигнуть определенного и недвусмысленного решения проблемы. На заседании 21 июля Сталин говорил:

– В решениях Крымской конференции было сказано, что главы трех правительств согласились, что восточная граница Польши должна пройти по «линии Керзона»: таким образом, восточная граница Польши на конференции была установлена. Что касается западной границы, то в решениях конференции отмечалось, что Польша должна получить существенные приращения своей территории на севере и на западе. Дальше сказано: они, то есть три правительства, считают, что по вопросу о размерах этих приращений в надлежащее время будет спрошено мнение нового польского правительства национального единства и что вслед за этим окончательное определение западной границы Польши будет отложено до мирной конференции…

Много раз конференция возвращалась к польскому вопросу, и неизменно советский представитель твердо и неуклонно, порой даже темпераментно, горячо, отстаивал интересы новой Польши.

Несомненно, Сталин был ведущей фигурой на конференции. Держался он уверенно, так что по временам заводил в тупик искушенных западных дипломатов. Гарриман с оттенком восхищения передает разговор, происшедший между ним и Сталиным.

– А ведь вам, должно быть, очень приятно, что вы, после того что пришлось пережить вашей стране, находитесь сейчас здесь, в Берлине? – спросил Гарриман.

Ответ был неожиданным:

– Царь Александр до Парижа дошел…

Спорил на конференции Сталин чаще всего с Черчиллем и его лейбористскими преемниками. Президент Трумэн, в силу своего ограниченного дипломатического опыта, предпочитал сдерживаться, да и по своим качествам политического деятеля он значительно уступал такому зубру, как Черчилль, не говоря уж о Сталине. Советскому представителю по временам удавалось все же сыграть на противоречиях США и Великобритании. Так было на заседании 22 июля, когда зашла речь об установлении опеки над колониями Италии, захваченными в ходе войны британскими войсками. Черчилль категорически отклонял возможность обсуждения этого вопроса на конференции, Трумэн настаивал на его обсуждении. Сталин вмешался:

– Из печати, например, известно, что господин Иден, выступая в английском парламенте, заявил, что Италия потеряла навсегда свои колонии. Кто это решил? Если Италия потеряла, то кто их нашел? (Смех.) Это очень интересный вопрос.

Черчилль взорвался;

– Я могу на это ответить. Постоянными усилиями, большими потерями и исключительными победами британская армия одна завоевала эти колонии!

Но Сталин сразу же успокоил высокопарного партнера по переговорам, дав понять, что такой подход недопустим:

– А Берлин взяла Красная Армия. (Смех.)

Черчиллю пришлось долго объяснять, что Великобритания не ищет новых колоний, что она в них не заинтересована.

В целом советской делегации на конференции противостоял блок капиталистических государств, и президент США играл в нем вовсе не пассивную роль. Его, в частности, с самого начала конференции мучила мысль о том, как бы поэффектнее и повыгоднее сообщить Советскому правительству о наличии у США нового вида оружия: в пять часов тридцать минут утра 16 июля 1945 года в пустыне Нью-Мексико была взорвана первая атомная бомба. Еще до начала конференции Трумэн знал об успешном испытании этого оружия, а 21 июля получил подробный отчет об испытании. Радость президента США была велика, он говорил: «Теперь мы обладаем оружием, которое не только революционизировало военное дело, но может изменить ход истории и цивилизации». Черчилль, когда ему под строжайшим секретом сообщили новость, пришел в восторг: теперь «есть в руках средство, которое восстановит соотношение сил с Россией». Несколько дней союзники обсуждали, как бы эффектнее использовать новоприобретенное оружие в переговорах с Советским Союзом, чтобы «сделать его уступчивее», другими словами, как бы успешнее шантажировать своего союзника, внесшего наибольший вклад в достижение общей победы.

Наконец 24 июля после пленарного заседания Трумэн сказал Сталину о новом оружии, не упомянув слов «атомное» или «ядерное». Стоявший рядом Черчилль впился глазами в лицо Сталина, ожидая реакции. Но ему пришлось испытать разочарование: Сталин остался совершенно спокойным.

– Ну, как сошло? – спросил Черчилль Трумэна.

– Он не задал мне ни одного вопроса!

Черчилль поспешил заключить, что Сталин не понял значения события, о котором его проинформировали.

Но английский премьер-министр все же плохо знал своего «боевого друга». Г. К. Жуков свидетельствовал, что после заседания Сталин в его присутствии рассказал В. М. Молотову о разговоре с Трумэном. Молотов заметил:

– Цену себе набивают.

Сталин усмехнулся:

– Пусть набивают. Надо будет сегодня же переговорить с Курчатовым, чтобы они ускорили работу…

Советское правительство полностью осознавало важность происшедшего. Еще летом 1942 года в Государственном Комитете Обороны состоялось заседание с участием ведущих советских физиков, и было решено в интересах укрепления обороны возобновить работы над «урановой проблемой», прекращенные в связи с началом войны. Работы эти возглавил И. В. Курчатов. Летом 1943 года в Москве уже действовала специальная лаборатория АН СССР. У Советского правительства не было возможности выделить достаточно крупные средства для разрешения проблемы – все силы наш народ отдавал схватке с фашизмом. Но монополии США на ядерное оружие не суждено было продолжаться долго…

Атомное облако не отразилось на ходе и завершении Потсдамской конференции – ему не под силу было заслонить величие подвига советского народа, вынесшего основную тяжесть в борьбе с фашизмом. Конференция хоть и не дала ответа на все вопросы, но все же разрешила основные проблемы, вставшие перед антигитлеровской коалицией.

3 августа 1945 года Сталин покинул Потсдам. В последний раз он побывал за пределами нашей страны…

В восемь часов пятнадцать минут 6 августа на Хиросиму была сброшена атомная бомба. Даже Черчилль писал: «Было бы ошибкой предполагать, что судьба Японии была решена атомной бомбой». Применение атомного оружия имело основной своей целью устрашение союзника – СССР. И все же этот союзник свято выполнял свои обязательства: 8 августа, ровно через три месяца после окончания войны в Европе, Советский Союз объявил войну Японии.

В несколько недель все было кончено: 2 сентября 1945 года Япония капитулировала. В этот день Сталин обратился к советскому народу. Он говорил о долгих и трудных годах борьбы с агрессорами. Особенно любопытен завершающий раздел обращения: «Но поражение русских войск в 1904 году в период русско-японской войны оставило в сознании народа тяжелые воспоминания. Оно легло на нашу страну черным пятном. Наш народ верил и ждал, что наступит день, когда Япония будет разбита и пятно будет ликвидировано. Сорок лет ждали мы, люди старого поколения, этого дня. И вот этот день наступил. Сегодня Япония признала себя побежденной и подписала акт безоговорочной капитуляции…

Наш советский народ не жалел сил и труда во имя победы. Мы пережили тяжелые годы. Но теперь каждый из нас может сказать: мы победили. Отныне мы можем считать нашу Отчизну избавленной от угрозы немецкого нашествия на западе и японского нашествия на востоке. Наступил долгожданный мир для народов всего мира…»

Война причинила нашей стране огромный людской и материальный ущерб. От западной границы до Подмосковья и Волги, от Кольского полуострова до предгорий Кавказа – всюду остались страшные следы войны: разрушенные города и сожженные села, взорванные предприятия, сгоревшие леса, изрытая окопами и рвами, пропитанная железом и кровью земля…

Наша страна на десятилетие, если не более, была отброшена назад. Перед советским народом вновь стояли сложные и многообразные проблемы. В первую очередь надо было перевести на мирные рельсы экономику, а этот процесс никогда и нигде не проходил безболезненно. Одновременно следовало демобилизовать армию – в ее рядах к концу войны насчитывалось более одиннадцати миллионов человек, их предстояло обеспечить работой, жильем. Новые условия требовали перестройки деятельности партийных, государственных, профсоюзных организаций. Необходимо было принять первоочередные меры к укреплению тех республик и областей, которые вошли в состав СССР незадолго до начала войны, упрочить общественный и государственный строй, вести огромную работу по культурному строительству. И при всем этом никак нельзя было забывать об укреплении обороноспособности страны: империалистические государства, наши вчерашние союзники, повели против СССР оголтелую кампанию, принявшую форму «холодной войны».

В феврале 1946 года Черчилль произнес печально знаменитую речь в американском городе Фултоне. Еще не разобраны были развалины Дрездена и Хиросимы, а недавний союзник русских назвал Россию врагом Запада и призвал к глобальной борьбе с ней. Сталин не замедлил с ответом (публиковался он в «Правде» 14 марта):

«Вопрос: Можно ли считать, что речь господина Черчилля причиняет ущерб делу мира и безопасности?

Ответ: Безусловно, да. По сути дела, г. Черчилль стоит теперь на позиции поджигателя войны. И г. Черчилль здесь не одинок – у него имеются друзья не только в Англии, но и в Соединенных Штатах Америки…

По сути дела, г. Черчилль и его друзья в Англии и в США предъявляют нациям, не говорящим на английском языке, нечто вроде ультиматума: признайте наше господство добровольно – в противном случае неизбежна война».

Холодная война ведет свое начало именно оттуда. Советский Союз должен был думать о самозащите, ибо «война холодная» могла обернуться войной настоящей, да еще с ядерным оружием.

19 августа 1945 года ЦК ВКП(б) и СНК СССР поручили Госплану СССР составить новый пятилетний план. В постановлении говорилось, что «имеется в виду предусмотреть полное восстановление народного хозяйства районов СССР, подвергавшихся немецкой оккупации, послевоенную перестройку народного хозяйства и дальнейшее развитие всех районов СССР, в результате чего должен быть значительно превзойден довоенный уровень развития народного хозяйства СССР».

План разрабатывался обстоятельно. В феврале 1946 года Сталин в общей форме рассказал о нем на собрании перед выборами в Верховный Совет СССР. Большая часть речи была посвящена прошедшему, в основном – войне, ее ходу и итогам. Впервые Сталин привел ряд важнейших цифр по экономике страны в предвоенный период и в 1941–1945 годах. О новом плане Сталин говорил:

– Основные задачи нового пятилетнего плана состоят в том, чтобы восстановить довоенный уровень промышленности и сельского хозяйства и затем превзойти этот уровень в более или менее значительных размерах. Не говоря уже о том, что в ближайшее время будет отменена карточная система…

Эти слова присутствующие встретили бурными аплодисментами, а Сталин продолжал:

– Особое внимание будет обращено на расширение производства предметов широкого потребления, на поднятие жизненного уровня трудящихся путем последовательного снижения цен на все товары (бурные, продолжительные аплодисменты) и на широкое строительство всякого рода научно-исследовательских институтов (аплодисменты), могущих дать возможность науке развернуть свои силы. (Бурные аплодисменты.)

О будущем Сталин сказал:

– Что касается планов на более длительный период, то партия намерена организовать новый мощный подъем народного хозяйства, который дал бы нам возможность поднять уровень нашей промышленности, например, втрое по сравнению с довоенным уровнем. Нам нужно добиться того, чтобы наша промышленность могла производить ежегодно до 50 миллионов тонн чугуна (продолжительные аплодисменты), до 60 миллионов тонн стали (продолжительные аплодисменты), до 500 миллионов тонн угля (продолжительные аплодисменты), до 60 миллионов тонн нефти (продолжительные аплодисменты). Только при этом условии можно считать, что наша Родина будет гарантирована от всяких случайностей. (Бурные аплодисменты) На это уйдет, пожалуй, три новых пятилетки, если не больше. Но это дело можно сделать, и мы должны его сделать…

В марте 1946 года четвертый пятилетний план был утвержден на сессии Верховного Совета СССР. До этого директивы плана обсуждались на Пленуме ЦК ВКП(б). Пленум рассмотрел и организационные вопросы. Состав Политбюро был пополнен, и в него вошли И. В. Сталин, В. М. Молотов, К. Е. Ворошилов, М. И. Калинин, А. А. Жданов, Л. М. Каганович, А. А. Андреев, А. И. Микоян, Н. С. Хрущев, Л. П. Берия, Г. М. Маленков; кандидатами в члены Политбюро были Н. М. Шверник, Н. А. Булганин и А. Н. Косыгин. В 1947 году членом Политбюро стал Н. А. Вознесенский. В 1948 году Н. А. Булганин и А. Н. Косыгин были переведены в члены Политбюро.

Переход к работе в мирных условиях требовал от ЦК партии соответствующей перестройки. Изменялась организационная структура и содержание работы всех партийных органов. В ЦК ВКП(б) были проведены совещания партийных работников. Центральный Комитет и Совет Министров СССР провели перегруппировку сил и привлекли к руководству кадры, проявившие большие организаторские способности в годы войны. К работе в руководящих органах были привлечены опытные партийные руководители, секретари крупнейших областных организаций: А. А. Кузнецов (секретарь Ленинградского обкома), Н. С. Патоличев (секретарь Челябинского обкома), М. И. Родионов (секретарь Горьковского обкома), М. А. Суслов (секретарь Ставропольского обкома) и другие.

Н. С. Патоличева на мартовском (1946 года) Пленуме ЦК избрали в Оргбюро и утвердили заведующим Организационно-инструкторским отделом ЦК. Вечером 4 мая 1946 года А. Н. Поскребышев сообщил Патоличеву, что его приглашают на квартиру Сталина в Кремль. Не раз до этого Патоличев видел Сталина и беседовал с ним. «И вот кремлевская квартира Сталина. В прихожей мы задержались. Поскребышев похлопал меня по плечу – не робей, мол, – и оставил меня одного. Оглядываюсь. Справа вешалка, и на ней одна-единственная шинель – Сталина. Невольно пришли строчки из книги Анри Барбюса: «В крохотной передней бросается в глаза длинная солдатская шинель, над ней висит фуражка». Но одно дело – прочесть и совсем другое – увидеть. И вот я в этой прихожей. Что же дальше? Сказать, что я очень волновался, – значит почти ничего не сказать».

У Сталина находились два секретаря ЦК – А. А. Жданов и А. А. Кузнецов. Поздоровавшись, Сталин попросил заведующего отделом ЦК рассказать, как, на его взгляд, руководит Центральный Комитет местными партийными организациями, есть ли недостатки. Патоличев всего месяц занимал этот пост и сказал, что ему было бы легче говорить об этом с точки зрения секретаря обкома. Сталин одобрил такой подход, и Патоличев стал рассказывать.

«Он задал мне много вопросов о работе партийных организаций. Не торопил с ответом».

Внезапно Сталин изменил тему беседы. Осведомившись у Патоличева, сколько ему лет и давно ли он в партии, Сталин без перехода спросил:

– Вы не возражаете, если мы утвердим вас секретарем ЦК?

Патоличев не нашел, что сказать, – настолько это было неожиданно, – и сослался в конце концов на партийную дисциплину. Тогда Сталин по телефону позвонил Поскребышеву:

– В проект решения ЦК вторым пунктом поставьте: утвердить секретарем ЦК товарища Патоличева.

Когда на следующий день решение ЦК было принято, Патоличев узнал, что первым пунктом в нем стояло: «…освободить Г. М. Маленкова от обязанностей секретаря ЦК…»

В том же 1946 году, как сообщает Н. С. Патоличев, произошел и следующий случай: «Вечером мы с Кузнецовым были в кабинете Жданова. Вдруг звонок. У телефона – Сталин. Узнав от Жданова, кто у него в кабинете, он обращается к секретарям ЦК: «Назовите мне самого лучшего коммуниста». Вопрос был совершенно неожиданным и необычным. Все замялись. Сталин любил иногда задавать вопросы, которые ставили собеседников в трудное положение. Помню, Жданов смотрит на нас, а мы – на него. Потом догадались спросить Сталина, для каких же все-таки целей требуется «самый лучший коммунист». Сталин сказал, что надо подобрать работника для руководства торговлей в стране.

Помню, мы долго тогда перебирали руководящие кадры. И вот все единодушно остановились на В. Г. Жаворонкове».

Этот трудный участок работы В. Г. Жаворонков возглавлял долго…

В годы войны в окружении Сталина приобрели большой вес молодые члены Политбюро и ГКО – Г. Маленков и Л. Берия. Меж собой они создали осторожную связку (Сталин никаких открытых «блоков» и «союзов» вокруг себя не терпел). Оба они пытались исподтишка оттеснить «стариков» – В. Молотова, Л. Кагановича, К. Ворошилова и других. Началась долгая и затяжная борьба в кремлевских верхах.

Для Сталина перенапряжение военных лет не могло не сказаться на состоянии здоровья. Об этом появились интересные сведения в новейшей работе историков А. Пыжикова и А. Данилова: «Осенью 1945 г. произошли события, до недавнего времени неизвестные даже узкому кругу специалистов-историков. Почти сразу после окончания Второй мировой войны у Сталина случился инсульт, спутавший планы и расчеты многих его ближайших соратников. Решением Политбюро он был в октябре отправлен в отпуск, где пробыл более двух месяцев. Сохранилась переписка Сталина с членами оставшегося в Москве высшего руководства, проливающая свет на причины многих последующих событий.

Формальным руководителем в отсутствие Сталина остался Молотов. Но никаких принципиальных решений он не мог принять не только без согласования со Сталиным, но и без поддержки Маленкова, Берии и Микояна. Ответственность же за все принимавшиеся этой «четверкой» решения нес именно Молотов. Есть основания полагать, что именно этим и попытались воспользоваться Маленков и Берия с целью дискредитации Молотова в глазах Сталина во время его отсутствия в столице.

Камнем преткновения стали робкие изменения в информационной политике, проведенные с разрешения Молотова. В начале ноября 1945 г. центральная советская печать поместила выдержки из речи У. Черчилля, где он весьма лестно отзывался о вкладе СССР в разгром общего врага и давал высокую оценку Сталину на посту Верховного Главнокомандующего в годы войны. Казалось, это не могло не понравиться вождю. Однако вышло иначе. 10 ноября Сталин направляет «четверке» телеграмму, в которой подвергает критике ее действия. «Считаю ошибкой опубликование речи Черчилля с восхвалениями России и Сталина. Восхваление это нужно Черчиллю, чтобы успокоить свою нечистую совесть и замаскировать свое враждебное отношение к СССР… Опубликованием таких речей мы помогаем этим господам. У нас имеется теперь немало ответственных работников, которые приходят в телячий восторг от похвал со стороны Черчиллей, Трумэнов, Бирнсов, и, наоборот, впадают в уныние от неблагоприятных отзывов со стороны этих господ. Такие настроения я считаю опасными…»

Американская «Чикаго трибюн» отмечала, что «в Москве происходит ожесточенная закулисная борьба за власть между маршалом Жуковым и министром иностранных дел Молотовым, которые пытаются занять диктаторское место Сталина». Само же состояние здоровья вождя оценивалось с каждым днем во все более мрачных красках. Швейцарская «Базлер нахрихтен» со ссылкой на турецкие дипломатические источники сообщила даже о его смерти. Сам Сталин прочел сводку об этом в тот же день. Интересен заголовок тассовцев на этом сообщении: «Инсинуация турецких мерзавцев в швейцарской газете».

Не давая никаких комментариев по поводу всей этой волны домыслов, Сталин делал лишь небольшие пометки в тассовской информации, выделяя наиболее интересные, с его точки зрения, моменты. К примеру, он отметил посланную ему информацию о том, что «в Вашингтоне ожидают официального опровержения сообщения, согласно которому состояние здоровья генералиссимуса Сталина вызывает опасения». Такая информация, без сомнения, была бы выгодна и самому Сталину. Однако это не соответствовало советской традиции освещения состояния здоровья и личной жизни руководителей и потому подобное сообщение так и не появилось.

Сейчас трудно судить о том, из какого источника западным корреспондентам стало известно об информации, закрытой даже для большинства советских руководителей. Однако более правдоподобной кажется спланированная «утечка» по линии ведомства Берии. Не случайно и прямое упоминание Молотова как возможного преемника Сталина на посту главы правительства. Расчет был явно на то, чтобы опрокинуть сталинского заместителя и освободить место официального преемника для другого. По линии Берии же Сталину был направлен и обзор зарубежной печати. Не менее важным здесь является и упоминание Г. К. Жукова, авторитет которого, без сомнения, мешал Берии в начавшейся борьбе за власть. Хрущев в своих воспоминаниях позже отмечал, что инициатива начавшихся гонений (и даже предполагавшегося ареста) Жукова принадлежала именно Берии.

Американская печать вначале сообщила о готовящемся до конца года визите Жукова в Вашингтон, а затем – об отсрочке его на неопределенный срок по распоряжению Сталина. Затем появились фамилии Жданова и Булганина, как возможных преемников. Однако фамилии ни Берии, ни Маленкова не упоминались в этой связи ни разу, хотя именно им принадлежали многие рычаги реальной власти в Кремле.

Реакция вождя не заставила долго ждать. 5 декабря 1945 г. он направляет «четверке» гневную телеграмму, в которой пишет: «Дня три тому назад я предупредил Молотова по телефону, что отдел печати НКИД допустил ошибку, пропустив корреспонденцию «Дейли геральд» из Москвы, где излагаются всякие небылицы и клеветнические измышления насчет нашего Правительства, насчет взаимоотношений членов Правительства и насчет Сталина…» В связи с новой публикацией, теперь в «Нью-Йорк тайме», он потребовал наказать виновных – Молотова или отдел печати НКИД.

Из данного, в общем-то, малозначительного эпизода отчетливо видно, насколько нервозен и неровен в общении сделался Сталин после перенесенного удара. Вспомним его же дружескую переписку с теми же людьми в середине тридцатых годов…

Здесь самое место остановиться на отношениях его с выдающимися советскими маршалами в ту пору, и прежде всего – с Г. Жуковым и К. Рокоссовским. Оба эти сюжета очень любят использовать сталинские пачкуны – вот, мол, каким неблагодарным был Верховный Главнокомандующий… Теперь все необходимые документы извлечены из архивов и опубликованы, так что есть полная возможность взглянуть на дело беспристрастно.

О Жукове скажем кратко, история тут, увы, не очень красивая. Величайший полководец Второй мировой войны, истинный герой русского народа, став хозяином всей занятой нашими войсками Германии, не удержался от самого пошлого приобретательства. Целыми вагонами гнали для него в Москву «трофейное имущество». Разумеется, контрразведка доложила о том, кому положено… Сталин приказал расследовать дело, но без всякой огласки. Осторожно посмотрели квартиру и дачу и… Остались длинные описи многих десятков ковров, сервизов, часов и всего подобного. Скажем сразу, что в ту пору такое отнюдь не было повальным явлением! Из всех видных советских военачальников в том отличился лишь маршал Жуков (американские генералы и старшие офицеры отоваривались точно так же, но их за то не строжили, другая была там нравственность…).

По суровым законам того времени Жукову за такие дела грозило наказание… ну, вплоть до крайнего. Однако Сталин не захотел позорить перед народом прославленного маршала и распорядился остановить начавшееся дело, хотя Берия изо всех сил настаивал на обратном (они с Жуковым ненавидели друг друга еще с войны). Маршал Жуков был назначен с лета 1946-го командующим Одесским военным округом.

О маршале Рокоссовском сплетничали еще больше, как его Сталин ненавидел и мстил. Но вот достоверный рассказ, записанный нами 30 лет назад.

…Лето сорок шестого года в Москве выдалось на редкость сухим и жарким. С юга двигался горячий воздух – на Украине стояла страшная засуха, предвестник будущего неурожая…

В один из таких душных вечеров в квартире маршала Рокоссовского раздался телефонный звонок. Трещал не городской, а тот, с советским гербом, аппарат правительственной связи – «вертушка». Маршал поспешил через открытую дверь в кабинет и, закрыв ее, хотя дома были только жена и дочь Ада, поднял трубку:

– Маршал Рокоссовский слушает.

– Товарищ Рокоссовский, говорят из приемной товарища Сталина. Завтра в четыре часа дня вас просят прибыть на «Ближнюю». Машина будет ждать вас у подъезда в половине четвертого.

В назначенный срок у машины его ожидал офицер в форме МГБ, почтительно открыл дверцу, сел сзади. С улицы Грановского свернули на Арбат, обгоняя медлительные троллейбусы и редкие тогда автомашины. И маршал невольно вспомнил, как его уже возили так с охранником, за пару лет до войны… только в обратном направлении – из пригорода в центр, на Лубянку. И не скоро довелось вернуться домой, к семье…

Рокоссовский, закаленный воин, переживший три войны, бывший несломленный заключенный, волновался, летя в машине по городу. Встреча со Сталиным – это всегда нечто непредсказуемое.

В Кунцеве за высокой оградой – небольшой домик с двумя верандами, маршал не раз бывал там во время войны. Вокруг немного деревьев и цветники, цветники: пионы, гладиолусы, розы, других сортов не сведущий в этом деле военачальник не знал. Пройдя через небольшое помещение охраны, он вышел в маленький сад прямо напротив крыльца.

Маршала потрясло, что он увидел; Сталин, в простом белом кителе, руками ломал ветки белых роз. Движения его были уже чуть стариковскими, одна ветка никак не хотела отделиться от куста, он настойчиво гнул ее в разные стороны. Наконец, она отделилась. Двинувшись навстречу маршалу с букетом, Сталин тихо сказал с непривычным для него печальным выражение лица:

– Это вам за перенесенные испытания в прошлом.

И протянул букет. Потрясенный Рокоссовский заметил, что на маленьких и тонких руках Сталина выступили свежие кровавые царапины.

…Этот рассказ записан нами со слов дочери маршала Ады Константиновны в квартире ее отца на улице Грановского – там висит мемориальная доска, – когда мы с историком и писателем В. Кардашевым, автором биографии Рокоссовского в серии «ЖЗЛ», советовались с ней о подробностях его жизни. Тогда, в 1972 году, печатать такое было невозможно, зато теперь мы делаем это с удовольствием. В октябре 1949 года по просьбе тогдашнего руководителя Польши Б. Берута Рокоссовский был направлен в Варшаву на должность министра обороны. На похоронах Сталина не смог сдержать слез…

Послевоенная перестройка промышленности в основном была завершена в 1946 году. Предполагалось, как это и говорил Сталин в речи 9 февраля, с осени 1946 года отменить карточки на хлеб, муку, крупу. Но в 1946 году сельское хозяйство страны поразила засуха, сравнимая только с несчастьем, постигшим Россию в 1921 году. Недостаток продовольствия стал еще ощутимее, и 1946 год был очень тяжелым для населения большинства районов страны. Тем не менее спустя год, 14 декабря 1947 года, Совет Министров СССР и ЦК ВКП(б) сочли возможным принять Постановление об отмене карточной системы на продовольственные и промышленные товары. Это был крупный успех, серьезно сказавшийся на повышении благосостояния нашего народа.

Одновременно с отменой карточной системы Советское правительство провело денежную реформу. Денег в стране за годы войны накопилось чрезмерно много: в 1945 году их в обращении было в четыре раза больше, чем до войны. Разумеется, такое положение не могло не беспокоить Советское правительство. А. Г. Зверев вспоминал, что еще в конце 1943 года, часов в пять утра, ему позвонил Сталин и сказал, что хотел бы посоветоваться о чрезвычайно важном деле. Нарком финансов никак не ожидал вопроса, который задал Сталин:

– Что думает нарком финансов о послевоенной денежной реформе?

– Товарищ Сталин, я об этом уже думал, но мыслями своими ни с кем не делился.

– Ну а со мной?

– Разумеется, товарищ Сталин…

Сорок минут они обсуждали столь сложную проблему, как денежная реформа, и Зверев понял, что Председатель С НК не впервые думает об этом.

На следующий день в Государственном Комитете Обороны состоялась длительная беседа, во время которой были подробно проанализированы перспективы перевода производства на мирный лад. После детального обсуждения Сталин дал наркомфину указания общего характера, которыми следовало руководствоваться. «Можно было отступить от них в деталях, – писал Зверев, – если того требовали особенности финансовой системы, но принципы должны были соблюдаться неукоснительно. Вот в чем состояли эти принципы: чтобы финансовая база СССР была не менее прочна, чем до войны; неизбежный рост общих расходов и ежегодное увеличение бюджета в целом потребуют от системы организации финансов способности на протяжении ряда лет приспосабливаться к меняющимся условиям; трудности восстановления народного хозяйства потребуют от граждан СССР дополнительных жертв, но они должны быть уверены, что эти жертвы – последние».

В 1944–1946 годах Политбюро неоднократно возвращалось к разработке мероприятий по осуществлению денежной реформы. В конце 1946 года детально обсуждались организационно-подготовительные мероприятия. Год ушел на их проведение. Наконец с 16 декабря 1947 года в обращение были введены новые деньги. Реформа восстановила полноценный советский рубль и чрезвычайно благотворно отразилась как на состоянии народного хозяйства страны, так и на повышении благосостояния советских трудящихся. Четвертая пятилетка была выполнена за четыре года и три месяца.

Медленнее, чем промышленность, развивалось сельское хозяйство. Здесь последствия войны сказывались тяжелее. Трудоспособного населения в деревне стало меньше, машинный парк резко сократился, поголовье лошадей уменьшилось.

Задачи и пути восстановления сельского хозяйства обсуждались на Пленуме ЦК ВКП(б) в феврале 1947 года. Пленум признал необходимым улучшить руководство сельским хозяйством со стороны партийных и советских органов, Министерства сельского хозяйства, устранить имевшиеся нарушения Устава сельскохозяйственной артели. Но на решениях Пленума отразились общие недостатки, присущие руководству сельским хозяйством того времени. В частности, недостаточно учитывался принцип материальной заинтересованности колхозников в сельскохозяйственном производстве. Как бы там ни было, но народное хозяйство страны в послевоенные годы развивалось успешно, сделало крупный шаг вперед – и это после тяжелейшей войны!

В послевоенное время, уже с первых лет, в нашей стране явно наступала новая эпоха, хотя жизненная практика тогда не получила никакого теоретического осмысления. Теперь лишь трудами многих объективных отечественных историков образ того времени восстанавливается во всей полноте. А. Пыжиков и А. Данилов справедливо отмечают, что «основные перемены в это время происходили на социально-психологическом уровне. Большинство из них было связано с формированием комплекса надежд и ожиданий после победоносного завершения войны. Неповторимое своеобразие, особый колорит общественных настроений послевоенных лет во многом определяли характер отношений между народом и государственной властью. Психологическая атмосфера послевоенного общества не могла не оказывать влияния на экономическое развитие страны. Коллективная жизнь, напряженный труд, взаимовыручка и взаимодействие, сохранившиеся с военных лет, стали характерными чертами советского социума на рубеже 40—50-х годов. Понимание общности трудностей и судеб, связи выполняемой работы с конечным продуктом и обостренное чувство долга требовали подчинения личных интересов и настроений общим, что порой приводило к работе на пределе сил. Стремление к ускоренным темпам социалистического строительства было сильно не только в высшем партийно-государственном руководстве, но и в широких слоях общества.

Явно из практики дореволюционной армии был задействован такой орган, как «суды чести». Решение об их введении в министерствах и центральных ведомствах принято в марте 1947 г. На эти общественные образования возлагалось рассмотрение антипатриотических, антиобщественных поступков, совершенных руководящими, оперативными и научными работниками министерств и центральных ведомств. «Суды чести» являлись фактически инструментом давления на государственный аппарат с целью поддержания лояльности официальному идеологическому курсу.

Обращение к опыту дореволюционных времен было далеко не единичным случаем. Необходимо отметить, что такие действия зачастую вызывали удивление, непонимание актива, неподготовленного к подобным поворотам и привыкшего к совсем иному отношению к царской России. Вот один из таких эпизодов, происшедший на совещании по вопросам идеологической работы среди студенчества в ЦК ВЛКСМ (6–7 октября 1947 г.). Один из выступавших поделился своими взглядами на состояние идеологической борьбы: «Борьба против низкопоклонства перед буржуазной наукой должна быть борьбой и против поклонения перед русской буржуазной наукой, перед дворянской культурой». На что последовала реплика лидера советского комсомола Н. Михайлова: «Если мы начнем бороться против русской дворянской культуры, мы тут дров не наломаем?» Оратор пояснил: «Я хочу напомнить, что дворянство, развращенное до мозга костей влиянием французской буржуазной культуры, изменило русскому народу, изменило России и изменило русской науке, загнало ее в подполье». После этого выступления Михайлов дал следующие разъяснения: «…Последний оплот империализма и первый враг Советского Союза – реакционные силы Америки, и против них огонь из всех орудий! Милюков тоже не ахти подходящая для нас фигура, но я думаю, что сейчас не это главное». Трудно представить подобное в штабе комсомола в эпоху 20-х годов».

Разумеется, все эти положительные начинания исходили прежде всего от самого Сталина. Как всегда, он действовал «из глубины», не выставляя себя и не привлекая внимания к осторожным нововведениям. Одним из гласных мер такого рода стало послевоенное преобразование Совнаркома в Совет Министров, а наркоматов в министерства, как это было до революции. Обосновывая это новшество, Сталин говорил на мартовском (1946 г.) Пленуме ЦК ВКП(б): «Народный комиссар или вообще комиссар – отражает период неустоявшегося строя, период гражданской войны, период революционной ломки и пр. Этот период прошел. Война показала, что наш общественный строй очень крепко сидит… Уместно перейти от названия народный комиссар к названию министр. Это народ поймет хорошо, потому что комиссаров чертова гибель. Пугается народ. Бог его знает, кто выше, кругом комиссары, а тут министр, народ поймет. В этом отношении это целесообразно».

Ну, то, что Сталин знал и понимал душу русского народа, это несомненно. Однако он пошел еще дальше по пути восстановления народных и государственных традиций старой России.

6 сентября 1947 года граждане Москвы и всего Союза отмечали 800-летие со дня основания столицы государства. Была выпущена почетная наградная медаль. В связи с юбилеем Сталин писал в «Правде»:

«Заслуги Москвы состоят не только в том, что она на протяжении истории нашей Родины трижды освобождала ее от иноземного гнета – от монгольского ига, польско– литовского нашествия, от французского вторжения. Заслуга Москвы состоит, прежде всего, в том, что она стала основой объединения разрозненной Руси в единое государство с единым правительством, с единым руководством…

Но этим не исчерпываются заслуги Москвы перед Родиной, После того как по воле великого Ленина Москва вновь была объявлена столицей нашей Родины, она стала знаменосцем нашей советской эпохи».

Так Сталин вновь соединил старую эпоху с новой, советской, подчеркивая преемственность народно-государственных традиций. Само празднование было тому выражением.

Как уже говорилось, Сталин с молодых лет внимательно наблюдал за вопросами идеологическими. С середины тридцатых годов его основным помощником в этих областях стал Андрей Андреевич Жданов – крупный государственный деятель, открытый и прямой русский патриот. Недавно вышли в свет воспоминания ближайшего сотрудника Жданова по отделу пропаганды ЦК Д. Т. Шепилова. Для начала приведем его отзыв о самом Жданове, которого по сей день ненавидят русофобы:

«Жданов любил интересных, оригинальных людей, настойчиво искал их и привлекал к работе в ЦК и культурных учреждениях страны. Он не терпел посредственностей, тех стандартизированных агитпропщиков, весь духовный мир которых был заключен в ограниченном наборе заученных цитат и марксистскообразных формул. Сам очень живой, творческий, одаренный человек, он хотел видеть на всех участках идеологического фронта пытливых, деятельных людей. Жданов всегда самостоятельно со всей тщательностью готовил каждую речь, вкладывал в это дело все силы своей души. Помню, в каком состоянии творческой одержимости вынашивал он свое выступление по вопросам музыки. Он собирал по крупицам и всесторонне продумывал высказывания Маркса и Энгельса, штудировал эстетические работы Плеханова, статьи, записи бесед, письма Ленина. На столе у него лежали стопки книг В. Стасова, А. Серова, письма П. Чайковского с закладками, пометками, подчеркиваниями».

Сталинские премии впервые были присуждены в 1941 году. Отметим, что первыми лауреатами стали такие выдающиеся творцы, как Алексей Толстой, Галина Уланова, Дмитрий Шостакович, Михаил Шолохов. Сталин всегда принимал самое непосредственное участие в обсуждении выдвинутых на премии кандидатов. Шепилов рассказал о том:

«Время для обсуждения вопросов о сталинских премиях отводилось щедро. Так, у меня сохранились заметки о заседаниях Политбюро в 1949 г. по сталинским премиям за произведения 1948 года. Заседание у Сталина для обсуждения предложений в области литературы состоялось 19 марта. Оно началось в 22.00 и закончилось в 23.50 минут. Через три дня – 22 марта – рассматривались предложения по научным трудам. Заседание началось в 23.00 и закончилось в 00.35. Более четырех часов – с 22.00 до 2.05 утра – длилось заседание 31 марта, на котором рассматривался вопрос о премиях за научно-технические изобретения.

Сталин приходил на заседания, посвященные присуждению премий, пожалуй, наиболее подготовленным по сравнению с остальными. Он всегда пытливо следил за выходящей социально-экономической и художественной литературой и находил время просматривать все, имеющее сколько-нибудь существенное значение. Причем многочисленные факты свидетельствовали о том, что все прочитанное ложилось у него в кладовые мозга очень крепко, получив своеобразные оценки и характеристики.

«Толстые» литературно-художественные журналы – «Новый мир», «Октябрь», «Знамя», «Звезда» и др., научные гуманитарные «Вопросы философии», «Вопросы экономики», «Вопросы истории», «Большевик» и пр. он успевал прочитывать на стадии самых первых, «сигнальных», экземпляров. Как-то во время одной из наших бесед со Сталиным по вопросам политической экономии академик П. Ф. Юдин спросил его с удивлением: «Товарищ Сталин, когда вы успеваете прочитывать столько литературы?» Лукаво ухмыльнувшись, Сталин сказал: «А у меня есть контрольная цифра на каждый день: прочитывать ежедневно художественной и другой литературы примерно 300 страниц. Советую и вам иметь контрольную цифру на каждый день».

Поэтому Сталин не раз сажал в лужу и работников агитпропа, и самих писателей, и членов Политбюро ЦК. Так, на одном из заседаний Политбюро, при рассмотрении вопроса о сталинских премиях за произведения художественной литературы, Сталин, обращаясь ко мне, сказал: «Вот в начале прошлого года в «Звезде» была опубликована повесть (он назвал автора и заглавие). По-моему, хорошая повесть. Почему она не выдвинута на премию? (Общее молчание.) Вы читали ее? – Нет, не читал. – Да, я понимаю. У вас нет времени. Вы заняты. А я прочел. Кто читал? (Общее молчание). А я прочел. По-моему, можно дать вторую премию». Таких неожиданностей в ходе заседаний случалось немало.

Когда обсуждался вопрос о премировании пьесы А. Е. Корнейчука «Макар Дубрава», звучали такие высказывания: повесть очень современна, Макар Дубрава – это настоящий советский шахтер… Сталин: «Мы обсуждаем вопрос не о том, кто Макар Дубрава – шахтер или не шахтер, он пролетарского происхождения или нет. Речь идет о художественных достоинствах пьесы, создан ли художественный образ советского шахтера, ведь это решает дело». При обсуждении премий по искусству кто-то из присутствующих упомянул о балете А. К. Глазунова «Раймонда». Председатель Комитета по делам искусств П. Лебедев очень неловко выразился, что у балета «средневековый сюжет». Сталин сейчас же очень зло высмеял такую постановку вопроса: «А разве «Борис Годунов» и многие другие великие произведения написаны не на «старые сюжеты»? Почему в Комитете по делам искусств такие примитивные взгляды?»

Когда Сталин подмечал у начинающего писателя дарование настоящего художника, он проявлял о нем заботу. Помню, что, когда вышел роман М. С. Бубеннова «Белая береза», Сталин заинтересовался жизненным путем Бубеннова. Поддержал его роман на первую премию. При обсуждении этого вопроса на Политбюро Сталин спросил о его здоровье. Узнав о болезни Бубеннова, предложил мне организовать его лечение. «И не под Москвой. На юг его отправьте и лечите хорошенько».

Во время обсуждения вопроса о премиях Сталин всегда пытливо доискивался: все ли учтено? Все ли работы просмотрены? Не останется ли кто-нибудь из достойных людей «обиженным»? Сталин спрашивал и Жданова, и Фадеева, и меня, подойдет ли такой-то (и называл одного, другого писателя)? А что выдвинули на премии из Прибалтийских республик? А почему ничего нет из Молдавии? Сетовал на то, что сталинский комитет хватает и представляет то, что у него под носом, остального не видит. И Сталин сам называл работы латышских, литовских и других писателей из союзных республик.

Тщательно готовился Сталин и к рассмотрению вопросов о премиях за произведения живописи и скульптуры. Сталин и другие члены Политбюро (кроме Жданова) не посещали Третьяковской галереи и художественных выставок, где можно было ознакомиться с работами, выдвинутыми на Сталинскую премию. Поэтому агитпроп иногда перед заседанием Политбюро устраивал в Екатерининском зале Большого Кремлевского дворца обозрение полотен и скульптур, выдвинутых на премию. Сталин и все члены Политбюро приходили посмотреть на них.

Очень придирчиво допрашивал Сталин хозяйственных министров об изобретениях и конструкторах. Обращаясь к министру авиапромышленности М. В. Хруничеву, Сталин спросил: «А этот тип истребителя оригинален у Лавочкина? Он не повторяет просто иностранного образца?» К министру вооружения Д. Ф. Устинову: «Очень способный конструктор вооружений Симонов (речь о главном конструкторе одного из заводов вооружений С. Г. Симонове). А почему мало фигурируют уральские артиллеристы? У нас отстает точная промышленность: измерительные приборы и пр. Надо это дело поощрять. Тут все еще монополисты швейцарцы. А как у нас с хлопкоуборочной машиной? Вот тут говорили об Америке: продолжает ли она держать курс на паровозы. И так говорят, что можно подумать, будто мы уже изучили Америку и хорошо ее знаем. Конечно, это не так…»

Как-то на одном из заседаний, когда текст какого-то представления на Сталинскую премию показался недостаточно обоснованным, Сталин обратился с вопросом, кажется, к министру Кафтанову: «Вы как считаете, какая премия выше: Нобелевская или Сталинская?» Кафтанов поспешил ответить, что, конечно, Сталинская. «Тогда, – сказал Сталин, – надо представлять на премию обоснованно. Мы ведь здесь не милостыню раздаем, мы оцениваем по заслугам». Но, в общем, он был щедр на премии. И когда при одном из рассмотрений вопроса о премиях Сталина спросили, как быть: народный артист А. Д. Дикий представлен сразу на две премии – за спектакль в Малом театре «Московский характер» и за кинокартину «Третий удар», Сталин ответил: «Ну, что же? Значит, заработал. Что заработал, то и нужно дать».

…Победа, достигнутая в Великой Отечественной войне, еще более подняла авторитет Сталина и в то же время еще более возвысила его в глазах окружающих, да, видимо, и в его собственных.

Правда, и в последние полтора десятилетия жизни Сталин время от времени отмечал, что не следует, мол, возвеличивать его персону, что это неправильно, вредно, не по-марксистски. Так, в широко известном в ту пору ответе Сталина на письмо советского военного историка полковника Е. Разина была фраза: «Режут слух дифирамбы в честь Сталина – просто неловко читать».

А вот что писал Сталин в «Детиздат» 16 февраля 1938 года по поводу готовившейся к изданию книги «Рассказы о детстве Сталина»:

«Я решительно против издания «Рассказов о детстве Сталина».

Книжка изобилует массой фантастических неверностей, искажений, преувеличений, незаслуженных восхвалений. Автора ввели в заблуждение охотники до сказок, брехуны (может быть, «добросовестные» брехуны), подхалимы. Жаль автора, но факт остается фактом.

Но не это главное. Главное состоит в том, что книжка имеет тенденцию вкоренить в сознание советских детей (и людей вообще) культ личности вождей, непогрешимых героев. Это опасно, вредно. Теория «героев» и «толпы» есть не большевистская, а эсеровская теория. Герои делают народ, превращают его из толпы в народ – говорят эсеры. Народ делает героев – отвечают эсерам большевики. Книжка льет воду на мельницу эсеров, будет вредить нашему общему большевистскому делу.

Советую сжечь книжку».

Небезынтересен эпизод, свидетелем которого был С. М. Штеменко.

Прибыв с докладом в Кремль вместе с А. И. Антоновым, он застал в приемной главного интенданта Советской Армии генерал-полковника П. И. Драчева, наряженного в военную форму необычного покроя: мундир был сшит по модели времен Кутузова, с высоким стоячим воротником, а брюки – современные, но украшенные широченными золотыми лампасами.

В кабинете, в присутствии членов Политбюро, начальник тыла А. В. Хрулев делал доклад. Закончив его, Хрулев попросил разрешения показать новую военную форму. Сталин не возражал.

Драчев вошел в кабинет. Увидев его, Сталин помрачнел.

– Кого вы собрались так одеть? – спросил он.

– Это форма генералиссимуса, товарищ Сталин.

– Для кого?

– Для вас, товарищ Сталин…

Велев Драчеву покинуть кабинет, Сталин, не стесняясь присутствующих, начал сурово распекать начальника тыла. Он резко возражал против возвеличивания своей личности, говорил, что никак не ожидал этого от Хрулева.