– Маааааам, пожалуйста, я не хочу к ней идти – вопила девочка, оглушая встречающихся прохожих, и еле волочась.
Бедная мать из-за всех сил вела дочку за собой, крепко держа ее ладошку, чтобы та не вырвалась, стараясь не обращать внимания на ее капризы.
Маленькая Верочка изворачивалась, подгибала ножки, пыталась уцепиться свободной рукой за фонарные столбы, рекламные щиты мимо которых ее вела мама.
– Пожалуйста, мама, я тебя очень прошу ну не надо, не пойду я к ней. Не хочу! – не унималась Вера, а мама никак не обращала на нее своего внимания, и от обиды и ярости, вспыхнувшей в девочке, она начала плакать. Ее визг, хныканье, вой и скулёж перемешались с просьбами и уже ничего было не разобрать.
Женщине стало не ловко, сойдя с проспекта и свернув на тротуар, ведущий на придворовую территорию, им навстречу встречалось всё больше людей, и те взгляды, которые на них бросали прохожие ставили женщину в неудобное положение. Она и так долго это терпела, не желая поддаваться девчонке, но поведение Веры становилось все более вызывающим.
– Так! Если ты сейчас же не прекратишь – начала строго говорить мама дочке, наконец – то остановившись и слегла, склонившись над девочкой, но увидев, как глаза дочки покрылись мелкой красной сеточкой, щеки горели, и она, задыхаясь, глотала текущие с носа сопли, ее сердце сжалось. Ей стало жалко малышку, и она смягчилась.
– Верушечка, почему ты не хочешь идти к бабушке ? – внимательно смотрела мама на дочь, уже сев перед девочкой на корточки, зная, что она ответит, ведь такие истерики были каждый раз, когда мама девочки рассчитывая на помощь своей бабушки просила посидеть с правнучкой.
– Мама, – глаза девочки расширились – ты понимаешь, я не могу спать там. Ночью, когда бабушка засыпает я не сплю, потому что к нам домой приходит медведь. – с ужасом в глазах говорила дочь – Самый настоящий и грозный, и он постоянно рычит – добавила девочка, подняв руки вперед, слегка склонившись и издав характерное рычание. побоявшись, что без этого уточнения ее причина покажется маме не столь весомой.
– Понятно, – женщина ничего не услышала нового и начала рыться в сумке, желая вытереть слёзы девочки.
Прабабушка Веры – Изольда Карловна, седая женщина почтенного возраста, ветеран войны, пережившая блокаду Ленинграда, в свои восемьдесят два года никогда не отказывающая понянчить правнуков, приученная к труду и не любящая сидеть без дела. Медвежий рёв и хрип не дающий по ночам спать Вере был не что иное как храп бабушки Изольды, о чем родители Веры не догадывались, а девочка ещё не знала в свои семь, что такое храп и по другому объяснить это никак не могла, и родители сваливали всё на ее детскую фантазию.
Бабушка очень бережно относилась к чёрному хлебу, книгам и звуку часов, отбивающих секунды. Она говорила, что все это спасло ей жизнь, когда ей было десять. Бесценный сто двадцати пяти граммовый кусок чёрного хлеба давал немного сил, книги, брошенные в печки-буржуйки, давали тепло, а звук стрелок часов напоминали удары метронома, доносящееся из громкоговорителей на улицах.
– Слышу, значит живу – периодически повторяла бабушка, прислушиваясь в полной тишине уснувшего дома к часам, когда укладывала девочку спать.
Бабушка много рассказывала о блокаде, но Вера ее мало слушала. Единственное, что она помнила из многочисленных рассказов прабабушки это рассказ о том, как в ту пору, когда на Ленинград стали сбрасывать зажигательные смеси, она с другими детьми бегали по крышам своих домов и палками, и баграми сбрасывали зажигалки. Такой героический поступок Вера слушала каждый раз и представляла как бы она сама защищала свой дом.
А еще девочка помнила рассказ бабушки о том, как у неё появилась комната в коммунальной квартире, куда Веру приводили.
Когда блокада была прервана, из шестиэтажного дома, в котором жила прабабушка со своей мамой на пятом этаже в собственной квартире, соседи, жившие на первом этаже в коммунальной квартире из шести комнат, эвакуировались, оставив свои комнаты. Прабабушка с мамой перебрались жить в их квартиру на первый этаж в одну из комнат. Эвакуироваться сил не было совсем, прабабушка сильно ослабла и мать на руках бы ее не вывезла, и сил каждый раз забираться на пятый этаж по заледеневшей лестнице не было.
Так эта комната стала их домом. И до сих пор бабушка в ней живёт.
После войны дом разжился, люди позаселились, и у бабушки в коммунальной квартире появились соседи. Много времени прошло, соседи сменялись, когда меня приводили к бабушке, то первое что я видела, подойдя к квартире это звонки, их было пять. Один в бабушкину комнату. Второй – соседа деда Коли. Одинокий мужчина, молчаливый, кто-то где-то слышал что у него есть дочь, но почему то они не общаются. Говорили, что дедушка Коля умел заговаривать недуги на сучки деревянных предметов.
Третий – соседки Ани. Молодой девицы, бездельницы, болтушки. Курящая, любила выпить, шляться, хитрая, обманщица. Врет по мелочам, от чего ей никто и не верит.
В четвёртой комнате жили мать с сыном. Сын взрослый, недавно его забрали в армию, а вскоре Изольда Карловна у себя под дверью нашла записку и ключи от комнаты:
«Карловна, встретила офицера, уехали в Геленжик. Я вас всех бросаю, выживайте сами».
Квартира просто стояла закрытой. И пятый звонок был общий – звонил на обшей кухне и разносился по всей квартире. В звонки звонить не приходилось, дверь всегда была открыла днём и закрывалась только на ночь. Попадая в квартиру, ты оказывался в длинном и достаточно широком коридоре. В коридоре было страшно, свет там никогда не включали, можно было легко столкнуться с соседями или споткнуться и упасть. В коридорных стенах располагались друг напротив друга соседские двери комнат, при входе стоял шкаф, а на пустых стенах висели стеллаже для предметов гардероба – шляп, шапок, перчаток и шарфов. За коридором слева была бабушкина комната на неё бил свет, исходящий с кухни напротив, попадая в которую проходишь общие ванную комнату, туалет слева и общую кладовую справа.
Бабушкина комната была небольшая сама по себе прямоугольной формы, с высокими потолками, но оказываясь внутри мне она казалась огромной. По правой стене комнаты стоял холодильник, шкаф и диван, на который бабушка укладывала Веру, когда та была у неё. По левой стене стояли журнальный столик с двумя креслами. В дальнем левом углу располагался небольшой комод с зеркалом, в другом углу – телевизор на тумбе, и разделяло их широкое окно.
Бабушка любила порядок, в ее комнате всегда было чисто и запах всегда стоял лекарств, их было много, они хранились в комоде. Однажды Вере так стали интересны все эти пузырьки, что она села возле комода, пока бабушка готовила на кухне, и открывала каждый пузырёк, нюхая лекарства. Ей это нравилось пока в руки не попал нашатырь. Она прижала горлышко пузырька к ноздрям и вдохнула. И у неё заложило уши, из глаз брызнули слёзы, дыхание перехватило, нос как будто резко заложило, перед глазами все поплыло, Вера бросила пузырёк и побежала в ванную умываться. Долго девочку мутило, но к комоду с пузырьками она больше никогда не подходила.
Когда я приезжала к бабушке, то игрушки с собой не брала. Не разрешали. Они наводили беспорядок, бабушка этого не любила. Из забав у меня было: если играла дома, то охотилась на крыс, которые водились в коммуналке. Такие здоровые, с длинными хвостами. По вечерам мы с бабушкой играли в карты. Бабушка была необычной, она раздавала карты мне и себе по шесть и всегда выходила из комнаты на несколько минут после этого. Это толкало меня на жульничество. Я доставала из колоды козырные карты и меняла их на свои, которые скидывала в колоду.
Сейчас я думаю, что бабушка специально выходила, зная, что я так делаю, подглядывая за мной в замочную скважину. Стол в ее комнате как раз хорошо было видно в щели. Зачем она это делала? Не знаю. Была необычной, говорю же.
Если мне хотелось гулять, то бабушка отпускала меня во двор, когда видела, что там гуляет соседская девочка Ира.
Ира жила в соседнем подъезде. У неё были коротко подстрижены волосы, касающиеся еле-еле плеч, с такими рваными концами и она редко улыбалась, у неё были очень проницательные глаза, она всегда смотрела внимательно, пристально и все потому, что она была глухонемой. Смотрела внимательно, потому что пыталась понять, что я говорю. Когда мы с ней гуляли, я говорила много, а в ответ всегда слышала только тишину. Ира была старше. Ее любил весь наш двор, бабушка всегда мне ставила ее в пример. И все, кто бы не выходили из дома, всегда давал Ире конфетки или печенье, ну и мне за компанию. Мне нравилось с ней гулять, хотя иногда и становилось очень тоскливо, Ира всегда молчала. Могла махать только руками или злилась на меня если я ее не понимала и издавала звуки похожие на мычание с характерным надрывом. По сути, нам категорически нельзя было гулять вместе, но деваться нам было некуда.
Меня снова привели на все лето к бабушке. Было ранее утро, мама быстро ушла, торопясь на работу. Бабушка меня обняла и посадила на кухню за стол, а сама готовила и разговаривала с соседкой, пришедшей к ней с третьего этажа.
– Опять всё это Анка. – говорила бабушка, стоя у своего стола на общей кухне и нарезая морковь на соломку – Бесстыжая, с утра опять куда-то умотала, а может и с вечера не приходила. Я ее не видела – не очень громко старалась говорить бабуля.
– Да, да, всё она, не работает, шляется, деньги нужны. – внимала соседка. Ты главное убери их от сюда. – наставляла она бабушке.
– Да, сейчас то и убирать нечего, всё она перетаскала – бабушка немного отошла от стола, чтобы выдвинуть ящик. Выдвинув ящик, передо мной блеснули столовые предметы.
– Серебряные, 925 пробы, мамины еще – только осталось совсем их мало – с досадой проговорила бабушка. – И поймать Анку мы не можем, хоть весь дом и уверен, что это сделала она.
– А может это кто из твоих, кто ходит сюда побираться к тебе? – поинтересовалась соседка.
– Нет, я таких без присмотра не оставляю. – заверила ее бабушка.
Бабушка была ветераном с хорошей пенсией. Местные об этом знали, и часто одалживались у неё, от чего она вела тетрадь, которую хранила у себя в комнате. Там были имена и суммы, которые у неё брали в долг, потом имена зачёркивались, когда долг возвращался, но всегда появлялись новые.
У бабушки погрустнели глаза, я смотрела на неё и внутри меня чувствовалась тревога, беспокойство за неё, с такой грустью и печалью она говорила про свои пропавшие серебряные предметы. Слишком трепетно она относилась к вещам «того» времени. Слишком бескомпромиссно ценила честность и порядочность, чтобы не обращать на это внимание.
Анна появилась на кухне. Подошла к своему столу и стала на доске резать хлеб. Я хотела было с ней поздороваться, но испугалась. Она резко разрезала батон, неприятно глядя на меня. Когда она появилась на общей кухне все замолкли, не знали, чего от неё ждать. Взгляд у нее был не добрый, с прищуром. Все отвлеклись, когда в раму открытого настежь окно постучал дядя Ваня.
– Здравствуйте. – поздоровался мужчина, лохматый, немного не опрятно одетый. – Изольда Карловна, дай на лекарства. – жалостливо обратился тот.
– Знаю, знаю я, что у тебя за лекарство – женщина переглянулась со своей приятельницей. – Дело твоё. Верушенька, принеси тетрадь – она обратилась к внучке и принялась доставать из кармана халата пакет со сложенными купюрами. Вера побежала в комнату. Выйдя из комнаты с тетрадкой в руках, и закрывая дверь комнаты, Вера из темноты коридора, ведущего к входной двери услышала шипенье – голос Анны, которая что то говорила себе под нос, направляясь в свою комнату. Самый главный страх Веры оказаться с Анной вдвоём в темной коридоре, чуть не сбылся, и девчонка трусихой рванула на кухню к бабушке.
Вечером того же дня после ужина мы были с бабушкой в комнате. Бабушка дремала в кресле, в комнате раздавались звуки работающего телевизора, я сидела на полу. В коридоре шмыгнула дверь. Ключ вставили в замочную скважину двери и бородка ключа провернулась, смещая засов внутри корпуса замка. Это пришла Анна.
Я тихо встала и пошла в коридор. Жуть гуляла по поему всему телу. Идти в коридор вечером, одной. В коридоре было так темно, что на дверь ванной падала тень и на порожке лежало тёмное зарево. Я собрала всю волю в кулак, сделала глубокий вдох, грудина округлилась и мягкими шагами переступила страшный порог. Подкравшись к двери Анны я прислушалась. Тишина.
Я опустилась на свои маленькие коленки и аккуратно начала приближаться одним глазом так, чтобы подо мной не скрипнул пол. Я смотрела в замочную скважину и мне открывался будто другой мир. Напротив двери у окна стоял стол, за которым сидела Анна спиной к двери и что-то писала или читала, склонившись над столом. Сбоку стола стояла узкая кровать. На стенах комнаты висели ковры. На столе, комоде и даже подоконнике были расставлены бесполезные вещицы, но от того не менее занимательные. Фарфоровые фигурки, вазы с искусственными цветами, картины, комод был уставлен косметическими склянками, пузырьками духов, за кроватью, приставленные к стене стояли рулоны ткани, скрученный ковёр, стоял рядом там же. Комната была маленькой, но девочка и то разглядела в ней три настольные лампы и два торшера. В комнате царил беспорядок. Я просидела так очень долго, разглядывая обстановку комнаты, в надежде разглядеть в этом нагромождении серебряные вилки, ложки и ножи, а Анна всё это время сидела за столом. Блуждания моих глаз замедлились, когда Анна подняла голову, долго склоненную над столом и принялась старательно складывать бумагу в несколько заломов. Сложив лист в маленький премаленький квадратик, она продолжая сидеть наклонила корпус вниз и свободной рукой принялась шарить под кроватью. Из-под кровати Аня достала шкатулку, усыпанную камнями. Камни были такой огранки, что при движении шкатулки в руках Анны, ловили на себе каждый луч двух включённых ламп и рассеивали по комнате отблески, освещая ветхие вещи, заполнявшие комнату.