Правда, еще более страшной является кончина, сопровождающаяся не какими-то богохульными словами или матерщиной, а смерть в результате самоубийства. Иногда самоубийство происходило без слов, иногда были слова, оставленные в записке. Давно известно, что процент суицидов среди работников «литературного цеха» намного выше, чем в целом в обществе. Этот давно известный социологический и медицинский факт имеет кое-какие медико-психологические объяснения, но должного духовного и богословского осмысления он не получил.

Например, итальянский врач-психиатр Чезаре Ломброзо (1835–1909) в своем известном труде «Гениальность и помешательство» (1863) констатирует (что видно уже из самого названия): гениальность и помешательство – близкие понятия. Причем нередко помешательство кончается трагически – самоубийствами. В своем труде он приводит множество примеров гениальности у людей из «литературного цеха» (итальянский поэт Торквато Тассо, французский писатель и философ Жан-Жак Руссо, австрийский поэт-романтик Николаус Ленау, англо-ирландский писатель, философ, поэт Джонатан Свифт, немецкий писатель-романтик, композитор Эрнст Теодор Амадей Гофман, немецкий философ Артур Шопенгауэр и др.). А там, где гениальность – не только психические отклонения, но и повышенная склонность к суицидам.

Интерес работников «литературного цеха» к теме суицидов продолжал возрастать в ХХ веке под влиянием таких «мыслителей», как Фридрих Ницше, Жан-Поль Сартр, Альбер Камю. Ж.-П. Сартр считал, что человек призван быть богом. Но не каждый человек может стать богом. Это лишь тот, кто осмелится смело, добровольно покинуть эту жизнь. Суицид – способ обрести свободу. Надо сказать, что философия Сартра не оригинальна, это перепевы идей Шопенгауэра. Между прочим, именно так рассуждал герой романа Достоевского «Бесы» Кириллов, вынашивая свою философию суицида. Но, между прочим, когда «Бесы» увидели свет (1871–1872), Сартра еще не было на белом свете (он родился в 1905 году). Что касается Альбера Камю, то его философия суицида была изложена в эссе «Миф о Сизифе», опубликованном в 1942 году. Между прочим, оба упомянутых француза были удостоены Нобелевской премии по литературе (Камю – в 1957 году, Сартр – в 1964 году). Нобелевская премия, безусловно, способствовала популяризации суицидных идей «великих» французов.

Как пишет В. К. Романченко, творческая интеллигенция, с точки зрения склонности к суицидам, относится к группе повышенного риска. «Интеллектуалы подвержены болезни самоубийства в не меньшей мере, чем какие-нибудь пьяницы и наркоманы, ибо чувствуют, что заблудились, погибли, не имея упования на Бога и надежды на спасение. Слава для них дороже спасения»[302].

Тема суицида постоянно присутствует в литературных произведениях многих из них. Достаточно вспомнить «Ромео и Джульетту» Шекспира. Обычно говорят, что это история любви двух юных героев. Но как посмотреть. Можно также сказать, что это драма о самоубийстве. А роман Гёте «Страдания юного Вертера». Ведь тут также центральное событие – самоубийство главного героя. Кстати, роман имел большую популярность в Европе и России и вызвал целую волну самоубийств среди молодежи. В романе Джека Лондона «Мартин Иден» главный герой кончает самоубийством (бросается с корабля в океан). Кстати, семь лет спустя после выхода книги в свет автор сам кончил жизнь самоубийством. Правда, иным способом – отравлением. Между прочим, о своих размышлениях по поводу добровольного сведения счетов с жизнью Лондон также упоминает в автобиографической повести «Джон Ячменное Зерно».

А в России трудно найти писателя, который бы не обращался к теме самоубийства, причем многие писали с удивительными подробностями. Например, в «Бесах» Достоевского герой по фамилии Кириллов излагает целую философию суицида. В конце концов, свою философию он «приводит в исполнение» – кончает жизнь самоубийством. А сколько других сюжетов, связанных с суицидами или попытками суицидов в романах Достоевского? Например, герой романа «Братья Карамазовы» слуга Смердяков кончает жизнь самоубийством, а Митя Карамазов пытается наложить на себя руки, но все-таки остается жив. В романе «Бесы» Николай Ставрогин, один из главных героев, в финале повесился. А другой главный герой – Степан Трофимович Верховенский – размышляет о том, как ему побыстрее уйти из жизни. В «Преступлении и наказании» Свидригайлов застрелился. В романе «Идиот» многие главные герои (Парфен Рогожин, Настасья Филипповна, Аглая Епанчина) то и дело мечтают-говорят о самоубийстве. А Ипполит Терентьев готовится к самоубийству, в том числе пишет «Объяснение» (посмертное письмо). Он делает попытку покончить с собой, но она оказывается неудачной. Наверное, можно по пальцам пересчитать те произведения Достоевского, в которых тема суицида не затрагивается (по моим подсчетам, всего несколько рассказов).

А вот другие русские литераторы, затрагивавшие тему суицида: И. С. Тургенев («Затишье», «Несчастная», «Клара Милич (После смерти)»), Л. Н. Толстой («Анна Каренина», «Живой труп»), А. Н. Островский («Гроза»), А. И. Куприн («Яма», «Гранатовый браслет»), Л. Н. Андреев (романы и повести «Иуда Искариот», «Мои записки», «Сашка Жегулев», «Дневник Сатаны» и множество рассказов), А. П. Чехов («Иванов», «Чайка», «Дядя Ваня»), И. А. Бунин («Митина любовь»), Ф. Сологуб («Заложники жизни»), А. Белый, М. А. Булгаков («Морфий»), Н. Р. Эрдман («Самоубийца»), А. Н. Толстой («На острове Халки») и т. д.

Интерес к суициду и философии добровольного ухода из жизни буквально зашкаливал в среде поэтической богемы «серебряного века». Так, в 1914 году был опубликован поэтический сборник Ивана Игнатьева (настоящая фамилия – Казанский) с символичным названием «Эшафот». Кстати, наш герой был содомитом, как и многие другие поэты «серебряного века». Книгу «Эшафот» он издал с эпиграфом: «Моим любовникам посвящаю». Буквально каждое из двадцати стихотворений в этом сборнике пронизаны мотивом самоубийства. Подобно Ницше, поэт-футурист Игнатьев провозглашает мир без Бога. Вскоре после написания указанного цикла, в 1914 году, на следующий день после своей свадьбы Иван покончил жизнь самоубийством, зарезавшись бритвой. Конкретные мотивы его самоубийства остаются неизвестными. Однако духовная причина очевидна: поэт заигрался с тем, кого в Евангелии называют «человекоубийцей от начала» (Ин. 8:44). Велимир Хлебников посвятил несчастному грешнику стихи:

«Серебряный век» с его демонизмом, разгулом страстей и откровенным развратом не мог не дать обильного урожая в виде суицидов среди литературной богемы. 13 августа 1911 года в Париже в номере отеля в состоянии внезапного психического расстройства покончил жизнь самоубийством, выстрелив в себя из револьвера, поэт Виктор Гофман. В 1913 году застрелился поэт Всеволод Князев – главный герой ахматовской «Поэмы без героя», один из любовников Михаила Кузмина. Ему же посвящал свои стихи Георгий Иванов. В 1914 году повесился в психиатрической лечебнице еще один талантливый поэт «серебряного века» – граф Василий Комаровский. 1916 год – поэт и переводчик Алексей Лозина-Лозинский покончил с собой (до этого уже были две попытки суицида, но они оказались неудачными). Тогда же застрелился свояк Брюсова поэт Самуил Киссин, отравилась цианистым калием Анна Мар, писавшая романы о садистах, мазохистах и лесбиянках. Талантливое дитя «серебряного века» Георгий Иванов хорошо знал нравы своей среды, когда писал: «Стал нашим хлебом цианистый калий».

В начале 90-х годов прошлого века вышла книга «Русская поэзия серебряного века. Антология»[303]. В ней хрестоматийно подобрано творчество 148 наиболее значимых поэтов «серебряного века» и приведены их краткие биографии. Из указанного общего числа поэтов, согласно данным антологии, девять закончили самоубийством – шесть человек до революции 1917 года и три – после революции (все хорошо известны – Сергей Есенин, Владимир Маяковский, Марина Цветаева).

Вот лишь некоторые литературные гении из списка самоубийц (помимо тех, которые выше уже были названы): американский писатель Эрнест Хемингуэй (застрелился), английская писательница, одна из ярких представительниц феминизма в литературе Вирджиния Вулф (утопилась), американский писатель Джек Лондон (отравился морфием), австрийский писатель еврейского происхождения Стефан Цвейг (вместе с женой принял смертельную дозу снотворного), российский писатель Александр Радищев (отравился), российский писатель Всеволод Гаршин (бросился в лестничный пролет), советский писатель Андрей Соболь (застрелился), советский писатель Александр Фадеев (застрелился), японский писатель Юкио Мисима (совершил харакири), советская поэтесса Юлия Друнина (отравилась выхлопными газами в гараже) и т. д. Известно, что большинство литературных гениев страдали теми или иными психическими заболеваниями, имели плохую наследственность, проводили немало времени в психиатрических учреждениях, имели склонность к злоупотреблению спиртными напитками, «баловались» наркотиками, имели беспорядочные сексуальные связи и отклонения, участвовали в разных мистических обрядах (например, спиритические сеансы) и т. п.

Но все-таки первопричины трагедий носят духовный характер. Взять того же Владимира Маяковского. Ему советская власть приказала быть «пролетарским поэтом». Но, судя по всему, пролетарская революция разочаровала Маяковского. Он как поэт считает себя выше любой революции с ее ложными страстями. Он хочет быть настоящим поэтом, а настоящая поэзия (если судить по его дневниковым записям) неизбежно влечет смерть поэта. Сначала появляются мысли о смерти, а потом о самоубийстве. Они его преследуют, превращаются в манию, бред:

Маяковскому всё чаще являются демоны:

Но самые страшные слова звучат в предсмертном письме:

Это слова человека, до конца изверившегося в жизнь и уставшего от нее. Некоторые говорят, что, мол, Маяковского убили, никакое это не самоубийство. Но если поближе познакомиться с мыслями «пролетарского поэта» последних лет его жизни, понимаешь, что дьявол готовил его к акту суицида, а Маяковский покорно следовал его указаниям.

Удивительная закономерность. Те писатели и поэты, которые кончали жизнь самоубийством, в своем творчестве всегда погружались в тему суицида. Вероятно, будущие самоубийцы описывали свои собственные переживания и, подобно герою романа «Бесы» Кириллову, готовили свой добровольный уход из жизни. Приведу в связи с нашей темой фрагмент из стихотворения современного поэта Александра Осипова «Поэт и Дьявол»:

Но, слава Богу, не всегда кончина писателя или поэта похожа на ту, какая была у Толстого, Вольтера, Горького или Булгакова, умиравших «своей смертью», но тяжело и даже страшно. Есть немало случаев, когда последние слова писателей свидетельствуют об их раскаянии и о том, что в той, другой жизни, они, наконец, обретут свободу от своего «куратора».

Можно полагать, что такие писатели даже в пору своей творческой активности понимали все риски творчества и пытались их избегать (хотя далеко не всегда это удавалось). Наверное, эти писатели на протяжении своей творческой жизни помнили (или периодически вспоминали) евангельские слова «От слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься» (Мф. 12:37). И эти слова на протяжении жизни мучили их, приводили время от времени к слезам, покаянию, заставляли рвать рукописи. Приведу несколько таких позитивных примеров[304].

Все христиане хорошо знают молитвенное прошение на литургии: «Христианския кончины живота нашего, безболезненны, непостыдны, мирны, и добраго ответа на Страшнем Судищи Христове просим». Надо полагать, что и по-настоящему православные писатели также рано или поздно начинали произносить такую молитву не только в церковном храме, но и за письменным столом и, тем более, на смертном одре.

Первый из них – Н. В. Гоголь (1809–1852). Николай Васильевич, истерзанный врачами, которые пытались оживить его всеми новейшими средствами, кричал и отбивался. «Как сладко умирать… не мешайте… мне так хорошо», – шептал он, обессиленный, и требовал: «Лестницу, поскорее, давай лестницу!»; когда-то он писал о длинной лестнице Бога: от неба до самой земли.

В предсмертной записке автора «Мертвых душ» читаем: «Будьте не мертвые, а живые души. Нет другой двери, кроме указанной Иисусом Христом, и всяк, перелазай иначе, есть тать и разбойник»[305].

Впрочем, для понимания личности Гоголя нельзя ограничиться знакомством лишь с последними днями жизни писателя. Нужно знать последние годы его жизни, которые демонстрировали напряженную внутреннюю борьбу, проходившую в душе Гоголя. Борьба была между Гоголем-христианином и Гоголем-писателем. О некоторых внешних проявлениях этой борьбы мы знаем. Это и сжигание второго тома «Мертвых душ» (1845). Это и написание работы, совершенно не похожей на все предыдущие произведения писателя, которая получила название «Избранные места из переписки с друзьями» (увидела свет в 1847 году). Это и поездка на Святую Землю к Гробу Господню (1848). Это и глубокое общение писателя со своим духовником отцом Матфеем Константиновским (с 1849 года). Писатель почти полностью прекратил свое литературное творчество. Подолгу стал задумываться о смерти. Вот, например, Гоголь написал своему другу поэту Василию Жуковскому: «Пришло мне умирать… Скажи, старший товарищ, как умирать? Песни ли поэта искупают вины его? Неужели еще, и проходя смертное испытание, необходимо лицедействовать и корчить из себя Орфея?»[306] Ю. Воробьевский, описывая эту внутреннюю борьбу писателя и его кончину, заключает: «Принесенный в жертву Гоголь-поэт, может быть, спас душу Гоголя-христианина»[307].

Кстати, о поэте Василии Жуковском. Он ведь тоже многое переосмыслил на излете своей жизни и в молодости, и в апогее славы, поэт подобно многим другим талантам полагал, что вдохновение имеет божественное происхождение. А вот в конце жизни он в этом стал сомневаться, ему небезосновательно стало казаться, что источник вдохновения может иметь противоположное происхождение. Что поэзия «нас часто гибельным образом обманывает на счет нас самих, и часто, часто мы ее светлую радугу, привидение ничтожное и быстро исчезающее, принимаем за твердый мост, ведущий с земли на небо. Под старость я не рассорился с поэзией, но не в ней вся правда; она только земная, блестящая риза правды». И еще: «…лгать себе не хочется. В поэтической жизни, сколь бы она ни имела блестящего, именно поэтому много лжи… и эта ложь теряет весь свой мишурный блеск, когда поднесешь к ней (рано или поздно) лампаду христианства»[308].

Ф. М. Достоевский (1821–1881), придя в себя после кровотечения из легких (лопнула артерия), потребовал: «Немедленно священника!»; после исповеди и Причастия он совершенно успокоился, благодарил жену за прожитые вместе годы, благословил детей, тихо спал всю ночь, утром сам продиктовал для газет бюллетень о своей болезни; через три часа его не стало. Он скончался в один календарный день с Пушкиным, которому поклонялся, и так же, как лицо поэта, его лицо казалось одухотворенным и прекрасным; заря иной лучшей жизни как будто бросала на него свой отблеск.

В. В. Розанов (1856–1919) незадолго до кончины пережил великое горе, потеряв сына, и принял эту скорбь как расплату за некоторые свои сочинения. В болезни он со всеми примирился, всех благодарил, просил прощения, соборовался, несколько раз исповедовался и причащался; в предсмертных письмах он называл себя «хрюнда, хрюнда, хрюнда», а подписывался «Васька дурак Розанов». Умирал тихо и спокойно, не метался, не стонал, т. к. на голову положили плат от раки преподобного Сергия. «Отчего вокруг меня такая радость, скажите? со мной происходят действительно чудеса…» – проговорил он в самый момент кончины; по лицу его разлилась удивительная улыбка, вспоминает дочь, какое-то прямо сияние, и он испустил дух. Отпевали Розанова священник Соловьев, отец Павел Флоренский и архимандрит Иларион, будущий архиепископ, священномученик.

Да, даже у самых гениальных писателей и поэтов были свои падения и подъемы, свои слабости и их преодоления, свои заблуждения и обретения истины, свои метания и восстановление душевного покоя. У одних литературных гениев было топтание на месте иди даже движение вспять. У других был ярко выраженный вектор движения к Истине, и конечной точкой этого движения были предсмертные дни и часы, когда говорилось или писалось самое главное. Священник Николай Булгаков пишет о трех гениях русской литературы XIX века, у которых был четкий вектор движения к Истине: «И Пушкин, и Гоголь, и Достоевский, придя к годам зрелости, обогащенные падениями, страданиями, раздумьями, покаянием, трудами молитвы, пришли к единому – иногда слово в слово совпадающему – выводу: только по закону Христову построенная жизнь может быть жизнью истинной. И не потому на Руси больше было страданий и невзгод, что она хуже других стран, а потому, что она хуже всего для диавола, потому что она ближе других приняла в душу Христа, Его Крест и Его Воскресение»[309].

Вывод из моих рассуждений таков: читайте прежде биографии писателей и поэтов, а потом уже решайте, читать или не читать их книги. И всегда помните слова Спасителя: «Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые» (Мф. 7:18). А когда читаете биографию, обязательно обращайте внимание, какими были последние слова земного творчества писателя. Если это слова богохульные или вопли отчаяния, то лучше не читать. Книги таких «гениев» – неразбавленная цикута.

Если это были слова покаяния, то творчество такого писателя может быть интересно с точки зрения понимания того, как шла незримая брань между писателем и его «куратором». Нам это должно быть не только интересно, но и полезно. Ибо в наш безбожный век все мы в той или иной мере оказываемся зависимыми от этих «кураторов». И нам есть чему поучиться у таких писателей, в том числе на их ошибках. Это мои размышления, отнюдь не претендующие на абсолютную истину, адресованные читателям.

А что сказать писателям? Можно напомнить крылатую фразу: «Если можешь не писать – не пиши» (по поводу ее авторства идут споры: называют Чехова, Толстого и даже Рильке). Ну, а если не можешь не писать? А если у тебя талант от Бога, а таланты, как мы знаем из Евангелия, следует приумножать?

Тут я могу сослаться на святителя Игнатия (Брянчанинова), который говорил, что в идеале источником литературного слова должна стать молитва: «Займитесь постоянно и смиренно, устранив от себя всякое разгорячение, молитвою покаяния, которою Вы занимаетесь: из нее почерпайте вдохновение для писаний Ваших. Затем подвергните собственной строгой критике писания Ваши и, при свете совести Вашей, просвещенной молитвою покаяния, извергните беспощадно из Ваших сочинений всё, что принадлежит к духу мира, что чуждо духу Христову. Горе смеющимся ныне! Это слова Христовы! Это определение, исшедшее от Бога! Невозможно устранить их никаким словоизвинением»[310].