Журналист Владимир Еремин в короткой заметке перечисляет основных европейских писателей, оказавших в позапрошлом веке наибольшее влияние на русскую литературу. Среди англичан, кроме упомянутого Байрона, это также Вальтер Скотт и Чарльз Диккенс. Первый из них оказал влияние на Пушкина, второй – на Толстого, Достоевского, Гончарова, Тургенева. На Достоевского, в частности, большое впечатление оказал роман Диккенса «Холодный дом». Среди немцев, кроме упомянутого Гёте, также Гофман и Шиллер. Среди французов – Бальзак, Гюго, Флобер и Стендаль. Ими увлекались Тургенев, Чернышевский, Толстой, Достоевский. Так, на Толстого большое впечатление оказали произведения Стендаля. Толстой очень хорошо отзывался о Викторе Гюго, считал роман «Отверженные» лучшим произведением той эпохи, и позаимствовал из него многие мотивы для своего «Воскресения». А образ Анны Карениной имеет сходство с госпожой Бовари из романа Гюстава Флобера[245].

Все эти примеры доказывают тезис о беспочвенности российской творческой интеллигенции, который в порядке самокритики был сформулирован некоторыми ее представителями после революции 1917 года. Вот что писал в эмиграции накануне Второй мировой войны русский философ Николай Бердяев (1874–1948) о беспочвенности российской интеллигенции в целом и литературной интеллигенции в частности: «Для интеллигенции характерна беспочвенность, разрыв со всяким сословным бытом и традициями, но эта беспочвенность была характерно русской. Интеллигенция всегда была увлечена какими-либо идеями, преимущественно социальными, и отдавалась им беззаветно. Она обладала способностью жить исключительно идеями. По условиям русского политического строя интеллигенция оказалась оторванной от реального социального дела, и это очень способствовало развитию в ней социальной мечтательности. В России самодержавной и крепостнической вырабатывались самые радикальные социалистические и анархические идеи. Невозможность политической деятельности привела к тому, что политика была перенесена в мысль и в литературу. Литературные критики были властителями дум социальных и политических. Интеллигенция приняла раскольнический характер, что так свойственно русским. Она жила в расколе с окружающей действительностью, которую считала злой, и в ней вырабатывалась фантастическая раскольничья мораль. Крайняя идейная нетерпимость русской интеллигенции была самозащитой; только таким путем она могла сохраниться во враждебном мире, только благодаря своему идейному фанатизму она могла выдержать преследования и удержать свои черты. Для русской интеллигенции, в которой преобладали социальные мотивы и революционные настроения, которая породила тип человека, единственной социальностью которого была революция, характерен был крайний догматизм…»[246]

Несколько позднее Иван Солоневич в «Народной монархии» (1951) писал о такой отличительной особенности дворянской интеллигенции России, как преклонение перед чужеземной культурой и философией: «Дворянское поколение, пришедшее на смену пышной эпохе первых побед, – вот той эпохе, о которой так сладко и так лицемерно рассказал нам Толстой в “Войне и мире”, попало в уже сложившуюся социальную обстановку и в уже сложившуюся культурную традицию. Дворянин кающийся и дворянин секущий, разночинец бунтующий – все они воспитывались на одних и тех же Дидеротах, Вольтерах и Гегелях. “Вооружаясь культурой”, они ничего другого найти не могли, ничего другого не было. И самые реакционные круги правящего слоя и самые революционные из разночинцев – все они в одинаковой степени впитывали в себя чужую и ненужную культуру. Или точнее – обрывки чужих и ненужных культур. Восторгались перед сахаринными Мадоннами и отворачивались от суровых рублевских “ликов”. Падали ниц перед “страною святых чудес” и презирали святые подвиги нашего прошлого. Подбирали малейшие осколки европейских развалин и не замечали Спаса-на-Нередице. Изучали Плутарха или Аристотеля, но не имели понятия о Степенной книге или о Ниле Сорском. Россия была захолустьем. Глубоким, азиатским захолустьем просвещенного Запада. Нутряная, инстинктивная любовь к Родине переплеталась и с презрением, и с негодованием: неужели же нельзя эту русскую дубину обтесать под Лейбница, Вольтера, Канта, Гегеля, Маркса? Неужели нельзя сделать из нее человека?»

В приведенном фрагменте Иван Солоневич подчеркивает, что дворянство само воспитывалось на идеях французского Просвещения и немецкой философии и пыталось воспитывать народ в духе европейской философии рационализма (Лейбниц), французского Просвещения (Вольтер), немецкой классической философии (Кант, Гегель), марксизма (Маркс). А кроме того, дворянство расширяло свою эрудицию, читая древних мыслителей – Плутарха и Аристотеля.

Времена менялись, у российской интеллигенции появлялись новые культурные и философские кумиры, но все они по-прежнему иноземного происхождения. А это означает, что раскол общества сохранялся[247].

Итак, беспочвенность российской интеллигенции связана с другими важными отличительными ее особенностями. Представители этого сословия (или, выражаясь языком советского времени, «прослойки») были раскольниками, нетерпимыми фанатиками и революционерами. Это был их modus vivendi – способ существования и выживания[248]. При этом значительная часть их революционного фанатизма и энергии сублимировала в литературу. Это было и относительно безопасно для интеллигенции (зачем лезть на баррикады?). И довольно эффективно (через художественные произведения можно было спровоцировать выйти на баррикады миллионы людей).

Не буду отнимать хлеб у филологов и литераторов. Пусть они продолжат перечисление примеров влияния европейских безбожных писателей на русскую литературу. Именно поэтому ей и не удалось стать действительно «русской» и «национальной». Бог для русского писателя если и не умер, то, по крайней мере, стал неинтересен. Его в литературе заменил европейский гуманизм. Непривычно строго, но справедливо об этом пишет В. Острецов: «Сколько бы мы ни вчитывались в строки “Капитанской дочки”, сколько ни восхищались прелестью стиха в “Евгении Онегине”, сколько бы ни вникали в глубины мысли Достоевского, мы ни на секунду не увеличим ни свой от Бога данный нам разум, ни его мыслительные способности, не приблизим себя к истине и не получим импульс к борьбе за национальную независимость. Ибо ясно, что сам смысл слова “национальный” нами утрачен, а из произведений классиков его не выловишь… Там один “гуманизм”. Именно он погубил историческую Россию»[249].

Итак, национальной культуры в России уже почти нет. Может быть, она существовала в допетровской Руси, но, после того как император Петр I «прорубил окно в Европу», в Россию хлынула европейская безбожная культура, которая стала разлагать и уничтожать нашу национальную культуру. Но Россия, как пророчествовал старец Филофей в начале XVI века, переняла эстафету от Византии – второго Рима, стала третьим Римом, а четвертому не бывать. Россия выполняет роль «удерживающего», ограждающего мир от прихода антихриста. И роль «удерживающего» она выполняла (и до сих пор еще выполняет) отнюдь не с помощью своей культуры, а с помощью христианской Церкви. В. К. Романченко пишет: «Культурная жизнь в России есть подражание культуре Запада. Только в религии она самобытна, являясь наследницей Византии. Оттого она ненавидима и презираема многими, воспринявшими идеи гуманизма и демократии»[250].