– …–… …–… …–…

– Слышишь?

– Да.

– На что это похоже?

– Вертится в голове, никак не соображу…

– Ну, скорее, прислушайся, ты же музыкант!

– Три точки, три тире, три точки…

– И?!

– Штраус?

– SOS! Спасите наши души!

– Да, действительно…

– Азбука Морзе! Это синица там, на подоконнике у кормушки. Телеграфирует с самого утра.

Намыленные щёки птицы, что часто дышит на стекло, а после протирает его велюровым зимним горчичного цвета жилетом. Как хороша! Отклеивая примерзающие к окну пальцы, оставляет там лепесточки перьев с прозрачными прожилками. Словно осенний день, что, проверяя на прочность подмёрзшие за ночь ручьи тропинок, теряет золочёные чешуйки листьев.

А синица всё трётся подле окошка… И кормушка полным-полна. Но она снуёт со своею суетой подле. Ловит обращённый на неё взгляд, склёвывает прозрачную пылинку, не дозволяя той коснуться оттёртого до блеска стекла. И вот уже волнение приподнимает пух на затылке, кожа щёк делается розовой… Даже сквозь белую карнавальную полумаску проступает этот цвет. Только… Не сделаться от того синице снегирём. Да и ладно ли будет, свершись оно, это превращение?!

Оставляя в сенях небольших городов нашу искренность, мы вступаем на чёрный московский лёд, пропитанный солью давно пересохших морей. Он гордый, этот город. И так силён, что взял на себя труд дать возможность убедиться воочию в том, каковы следы, что толкают человека вперёд. Грязны они, каким бы хорошим ты не казался себе сам. И не справиться с этим даже стае синиц.

Очарование малых городов разрушают их попытки приукрасить действительность, их трогательную наивную прелесть. Пошлость – истина, проверенная временем. Красота – то, что не отторгается сердцем. Не возбуждает его, но питает, как воздух, наполняющий гроздья вдоха. До звона в ушах.

_ … –… …–… …–…

– Опять стучит…

– Мне уже не по себе. Зачем она делает это?!

– Пытается достучаться.

– До нас?! Мы же не делаем ничего плохого!

– А что хорошего делаем мы, скажи?