Скользкий локоть вечера с трудом удерживал полотно декабря. Свёрнутое напополам, оно норовисто тянулось долу, пытаясь отмотать время назад. Но рассудительные, в своей лакейской манере сумерки, угодливо упорствовали:

– К-куда…

– Мне скуууууууууу-шно…

– Блажишь.

– Мог бы и промолчать… – вздохнул Декабрь. – Возражения понятны загодя. До того, как выпорхнут из гнезда рассудка.

– Не умничай. Смирись.

– Но мне тяжело тут. – Безвольно и опасливо Декабрь шевельнул ярким оперением последней недели и затих.

– И-и-и.. – струна жалобы нашла свою тетиву и принялась укутывать веретено ближайшей иглы льда мохером мокрого снега. – И-и-и…

– Я же просил! Не делай так!

– Так то и не я вовсе. Молчу.

Ветер сдвинул на сторону занавеси мокрого снега. Сотворённые наспех, при свете рождественских огней, даже они гляделись волшебно. Но то, что таилось за ними… За их неровной и рыхлой, плотной вязкой вязью… Вполоборота, в пол крыла, почти на цыпочках, как раненый снегирь на краю весомой скамьи сидела старушка с милым лицом маленькой девочки. Морщины не портили её. Как не портит хорошего человека жизнь, прожитая честно. Прижавшись щекой к своей скрипке, словно к умирающему котёнку, она баюкала её, жалела. И скрипочка тянулась изо всех сил, держалась за смычок. Не ради себя, но ради той, которая так в ней нуждалась.

– Дай ей! Подай ей, хоть что-нибудь!

– Мне нечего ей дать.

– Как же? Я видела, у тебя есть деньги.

– Глупая ты. Не затем она здесь.

– Ты хочешь сказать, что пожилая женщина сидит на ледяной скамье и играет на скрипке не потому, что ей не на что купить еды?!

– Она пришла сюда, чтобы разделить ношу боли…

– Но ведь все идут мимо неё!!! На неё никто не смотрит!

– Не смотрят. Им стыдно. Страшно оказаться на её месте, но они сострадают.

– ?!

– Даже ты! А я ведь думал, что ты умеешь переживать лишь о себе одной!

– Хорошего же ты обо мне мнения…

– Теперь – да!

Скрипачка согласно прикрыла веки и потёрлась щекой о ложе скрипки. Так трутся кошки о лицо любимого хозяина, когда хотят напомнить о себе.