Это казалось удивительным: на серо-чёрных грядках пашни кипел и таял белый снег. Застань я подобное зрелище в марте или начале апреля, то в этом не было бы ничего странного. Но у порога майской маеты, когда природа, начисто позабыв об осторожности, раскрывает свою душу навстречу теплу, и оставляет повсюду приметы скорого безудержного роста цветов и трав, а от шороха лопающихся почек звенит в ушах на рассвете…

Не желая оказаться посмешищем в собственных глазах, я присмотрелся, и ,– хорош бы был, не сделай того. То был не снег, но, вымазавшись в земле по уши, испачкав пылью крылья, подобно галкам или воронам, копошились речные чайки65. Тщательно выбирая личинок из перевёрнутой плугом земли, и легко, как орехи, раскалывая твёрдые, словно каменные комья, они никому не делали одолжения, так как не по своей доброй воле сменили родной дом озера на это поле и растущий не по дням, а по часам холм городской свалки неподалёку. Ясное дело, чернозём был куда предпочтительнее холма, и увы, до ближайшего, ещё живого водоёма, как оказалось, слишком далеко лететь.

Автомобили, не подозревая ни о чём, довольно урча моторами, тёрлись колёсами о гладкие щёки закатанного в асфальт озера. Чайки же, покружив над местом, где был их дом, сложили крылья, будто головы, на приготовленном к посеву люцерны поле. Под чистым белоснежным облаком, в виду чаек, кружился ястреб. Он выглядывал полёвок, но чайкам до них было куда ближе, нежели ему.