Жизнь – это попытка

стать тем, кем был рождён.

Человеком.

Грустный образ осени. Она как причудливо облупившаяся штукатурка на фоне неба. Ярко-голубые небеса и персидские ковры, подарок листопада.

Мне тяжело удержать улыбку на своём лице. Едва прикоснувшись к уголкам губ, гримаса радости стекает прямо под ноги, не оставляя на лице никакого заметного следа. И я без жалости наступаю каблуком прямо в её центр и с наслаждением прислушиваюсь к хрусту разрывающейся кожи, и слышу всплеск некогда весёлых солнечных брызг, которые, смешиваясь с уличной грязью, стремятся в непреодолимые объятия ближайшего пятна воды.

Весенние лужи – окна в осень. Вместо стёкол – талая вода. А по ту сторону, в глубине, отлежавшие бока листочки приплюснули свои коричневые носы вплотную к прозрачному слою, рассматривают – что изменилось в лесу, пока они спали под одеялом снега.

Мы курсируем между кордоном и полустанком по расписанию.

Я – как электричка – каждую среду хожу туда-обратно. Туда несу образцы талой воды, снега, дождя. Оттуда – хлеб, сахар, картошку, макароны. Муж – как поезд дальнего следования: уходит в пятницу утром, а возвращается воскресным вечером. Наши пути не пересекаются. Мы живём в одном доме, но видимся редко. Обнимаемся на платформе вечера, машем друг другу из вагонов своих обязанностей поутру и вновь – за работу, к учебникам, в путь.

Для того чтобы как-то поправить наше бедственное материальное положение, мы решили, что супруг должен стать священнослужителем. В течение нескольких месяцев, с девяти вечера до пяти утра, он постигает основы православия. Мой вклад минимален. Я лишь помогла поставить голос, а всё остальное – молитвы, законы, Писание, историю – он изучает самостоятельно. Всего за шесть месяцев ему удалось усвоить шестилетнюю программу Духовной семинарии. Настоятельница ближайшей обители благословила его на работу, и теперь три дня в неделю наш папа живёт и работает в женском монастыре. Встаёт в четыре утра, затапливает в храме печи. Моется, переодевается и участвует в церемониях как дьякон.

Однажды мы с сыном пришли посмотреть, как он помогает вести службу. Если бы меня спросили: как это было, хорошо или плохо? – я бы ответила, что это было восхитительно. Намного лучше моих самых смелых ожиданий. Голос мужа звучал проникновенно и внушительно. Ни единой фальшивой интонации. Ни одной неверно взятой ноты. Я смотрела на него и понимала, какой это чистый и честный человек, несмотря ни на что…

Мы возвращались на кордон втроем и радовались открывающимся возможностям. Муж придумывал способы украсить витражами собственного изготовления тот храм, на восстановление которого отправляют, по обыкновению, вновь рукоположенного священника. Я представляла, как стану помогать ему во всём. Сын декламировал наизусть длинные цитаты из «Библии для детей»…

Буквально на следующий день мы узнали, что разрешение на рукоположение граждан, самостоятельно изучивших курс семинарии, упразднено.

Сожаления о порушенных надеждах довольно скоро утомились напоминать о себе. Осталось умение отделять мишуру, сопутствующую религии от Веры. Истинная Вера – не посыпание головы пеплом, а трепетное отношение ко всему сущему.

Такая перемена в человеке весьма заметна. Теперь даже птицы прячутся за меня от иных персон на остановках транспорта. Некоторые любят подманить птичек семечками, а после топчут их ногами…