Тридцать первого августа две тысячи четвертого стыд-и-срам наказал Женю впервые.

Она заехала на «Рижскую» к Алине, Дианкиной сестре, одолжила у нее платье. Хотела в нем встретиться с Ильей – он пригласил ее погулять в центре.

Дианкина сестра жила с родителями в сталинской извилистой трешке, укутанной в старые обои и книжные шкафы: Алина в одной комнате, которую раньше они делили с Дианой, мать в другой, отец ютился в третьей, не разведены лишь формально, все вместе собирались только на унылый вечерний чай. Недавно тетку какую-то приводил, сказала Алинка с пустыми грустными глазами, пока Женя примеряла платье. Скандал был такой, что пришлось валить из дома на ночь.

Жене было Алинку жалко, но сочувствовать по-настоящему она не могла. Потому что платье отлично сидело и обтягивало зад. Потому что Илья должен был заехать на следующий день, все-таки позвонил, сказал: «Давай гулять по Москве, пока не отвалятся ноги, а потом забежим в какую-нибудь кафешку, первую попавшуюся». И Женя уже чувствовала его губы на своих, его горячий локоть пальцами, свет фонарей и московский вечерний шум в лицо, прокуренный ветер на набережной.

Еще нужно было зайти к родителям, мама попросила.

И столько было в ней энергии, что до «Алексеевской» Женя решила идти пешком – зачем тратить поездку ради одной станции? Она вышла из перехода со стороны метро, миновала «мужика в юбке» – позеленевший от времени памятник создателям первого спутника Земли. Вдруг что-то бахнуло, сбило с ног. Раз – и Женя на асфальте, лежит на осколках у перевернутой мусорки. Непрерывно гудели машины, выла сигнализация, не понять, близко или далеко, – звуки еле прорывались через плотную пелену в ушах. Пахло гарью, люди куда-то побежали – прочь от метро, от Жени. Она попыталась встать, но голова кружилась. Кто-то поднял ее за локоть, провел пару шагов и усадил на траву у торгового дома «Крестовский». Тебе скорую надо, сказал, но Женя отмахнулась.

Дымились припаркованные за палатками тачки, от метро тоже шел дым. Там, на асфальте, лежал человек, были видны ноги в разодранных штанах. Женину руку пекло, она была ободрана и кровоточила. Звуки постепенно возвращались, какой-то заунывный кошачий вой ввинчивался Жене в голову, казалось, еще немного – и стошнит. Спустя время Женя поняла: кто-то стонал неподалеку, лежа на траве.

Приехали скорые, пожарные, менты. Женя ждала, что к ней кто-нибудь подойдет, но все бежали мимо, и она просто пошла, забыв пакет с Алинкиным платьем на траве. Все было как в тумане. Через Крестовский мост над поездами, по проспекту, дома не раздеваясь легла спать. Диана звонила на мобильный, а Жене в это время снился вой машин и почему-то танки. Они ползли к ней по проспекту, за ними гигантской спичкой горела Останкинская башня, кружил над ней погибший дядька, выла сигнализация машины, дымил вход в метро, оповещение кричало, что все это – за грехи наши, за прелюбодеяние, за нарушение структуры мира.

С работы Женя отпросилась, в институт тоже не пошла, Илье написала, что заболела. С шести утра рвало, и отец не разговаривал: думал, что она накануне пьяная пришла. Женя сказала ему правду – его злой спине, – новости эту правду повторили, и папа совсем в себе закрылся. Непрерывно курил на балконе, говорил про «этих с Кавказа», которых гнать надо, нахуй они вообще сдались в Москве, нахуй вообще эта Чечня сдалась всем нам.

Смотри, что делается, услышала Женя бабушкин голос. Смотри, смотри, что делается, но Женя была не в силах разлепить глаза, ей хотелось оставаться в темноте. Бабушка сделала телик погромче, и оттуда встревоженный голос сказал: захват заложников в Северной Осетии в городе Беслан, в тридцати километрах от Владикавказа. Сегодня утром группа вооруженных людей ворвалась во двор городской школы номер один. В это время там заканчивалась торжест-венная линейка. Угрожая оружием, террористы загнали учеников, их родителей и преподавателей в здание…

Женя чуяла дым, вонь горелой резины, горелого мяса – въелось в ноздри. Чужой вой вибрировал в пустом измученном желудке, поднимался в горле. И постепенно ей стало ясно, всё вокруг сложилось в странную, одной ей понятную логическую связь, в структуру, в центре которой была она с Ильей. Из темной тесноты воспоминаний вдруг всплыл двухтысячный, когда случился взрыв на Пушкинской. Казалось бы, еще тогда, на похоронах двоюродного дядьки она должна была понять предупреждение, но нет.