Уже на подходе к станции метро, похожей на белую кнопку, Женя всматривается в хмурых мужчин кавказской национальности, в слишком округлых женщин, под куртками которых может таиться гексоген. Последние шаги до вращающихся дверей она пройти не в силах, разворачивается и идет к проспекту Мира ловить машину.

– За двести до «Павелецкой» подвезете?

Водитель морщится, как будто от Жени воняет. Хотя на самом деле воняет из салона: табачный дым, три ароматизированные елочки висят на зеркале заднего вида, от этой смеси Женю подташнивает. На пассажирском сиденье обрезок ковра вместо чехла. Играет «Русское радио».

– Триста пятьдесят, – говорит водитель.

Делать нечего, надо ехать, иначе Женя опоздает. На нее и так уже косится начальство, делали выговор недавно. Женя на работе вкалывает, остается сверхурочно иногда, прогуливая институт, и переводит инструкции и договоры, хотя не обязана совсем, ей за это не доплачивают. Но каждый раз, когда Женя заглядывает в кабинет директора, желая попросить доплату, она теряет всю свою решимость.

Женя садится на обрезок ковра, закрывает дверь, которая издает несерьезный жестяной хлопок. Смотрит на свою руку. Из-под рукава выглядывает шрам на запястье. Он, этот шрам, гладкий, немного морщится, как будто кожу залили воском, а по краям пропустили нитку и присборили.

Водитель включает радио погромче, Свиридова поет о никто и никогда.