В 1838 году во время европейского путешествия у Ольги появились кандидаты в женихи.

В воспоминаниях она рассказала:

«В Шарлоттенбурге был завтрак с танцами, который запомнился мне потому, что котильон я танцевала с кронпринцем Баварским Максом, племянником тети Элизы (кронпринцессы Прусской)… Кронпринц, который нашёл во мне сходство с владетельницей старого замка Гогеншвангау, изображенной на одной фреске, сказал себе: эта или никто. Он постоянно рассказывал о преданиях своих гор, своих поэтах, своей семье, своем отце, который не понимает его, своей мечте о собственном доме, а также о том, какие надежды он возлагал на свою будущую супругу, — словом, только о том, что явно вертелось вокруг него самого. Я часто говорила невпопад, оттого что страшно скучала, не понимая, что это его манера ухаживать. Никто не решался при нем приглашать меня танцевать, чтобы не прерывать нашего разговора, что меня очень сердило. Уже ожидали официального объявления нашей помолвки. Только я одна в своем ребячестве ничего об этом не подозревала. На следующий день, после завтрака в Шарлоттенбурге, когда молодежь направилась пешком домой, кронпринц опять провожал меня. Я побежала вокруг пруда, чтобы избавиться от него. Он попробовал встретиться со мной, идя мне навстречу, тогда я бросилась к дяде Вильгельму, повисла на его руке и просила не покидать меня больше».

Словом, от этого жениха Ольга Николаевна сбежала, что означало явный отказ.

Между тем путешествие продолжалось, и снова появился жених. Что ж, время пришло. Ольге Николаевне уже исполнилось девятнадцать…

Она поведала в воспоминаниях:

«Во время курса лечения ваннами в Крейте в Баварских Альпах на горизонте появился второй претендент на брак. Это тоже был принц Макс, но не из королевского Дома».

Впрочем, в предыдущей главе о судьбе этого жениха уже рассказано. Он стал супругом Марии Николаевны.

Вот такие первые намётки на брак. Обе неудачные. Не вписывались женихи в те представления о браке, которые выработала для себя великая княжна.

Наступил 1840 год. Ольга Николаевна рассказала об очередной попытке выдать её замуж:

«В то время тетя Елена (супруга великого князя Михаила Павловича, младшего брата государя. — А. Ш.) направляла всю свою энергию на то, чтобы поженить меня и своего брата, принца Фридриха Вюртембергского. Тот, в свою очередь, старался избежать брака со старшей дочерью короля Вильгельма Вюртембергского, которая считалась политически развитой, что было в его глазах большим пороком. Тетя Елена подумала обо мне и уверяла, что ее брат заинтересовался мною уже после своего первого визита в Россию в 1837 году. Она расхваливала его на все лады, подчеркивала, какие блестящие перспективы открывались перед ним ввиду того, что кронпринц Карл слишком болезнен и слаб, чтобы управлять государством. Так она судила о моем дорогом Карле! Кто мог думать тогда о том, что в один прекрасный день я стану его счастливой женой! Папа ответил ей: она свободна выбирать кого хочет: он никогда не будет влиять на меня, и об этом плане он тоже ничего не скажет мне ввиду того, что знает, как я отношусь к мысли о замужестве из-за моей юности. Фриц, который в то время долго гостил у тети Елены, приходил к нам по вечерам как родственник, без доклада. Его посещения учащались, я чувствовала его намерения и однажды рассказала все об этом Мама, в ужасе и задыхаясь от негодования. Он был вдвое старше меня, в свое время он танцевал с Мама, он сверстник моих Родителей; я относилась к нему как к дяде, да ведь я же была связана своим обещанием! На следующий день было воскресенье. Когда Фриц пришел в церковь во время обедни, как раз читали из Апостола о диаконе Св. Стефане. Конечно, я усмотрела в этом указание свыше, и Фрицу было окончательно в любезной форме отказано».

Итак, снова дело расстроилось, причём по вине Ольги Николаевны, которая по этому поводу выразилась довольно определённо:

«Я совсем не спешила выходить замуж; мне было так хорошо, и я была так счастлива дома. Папа только смеялся, когда я говорила ему об этом.

— Я сдержу своё слово, — говорил он, — ты свободна и можешь выбрать кого хочешь.

— Папа, решите вы за меня, мне кажется, я не смогу решиться покинуть вас.

Он обнял меня и сказал серьезно и ласково:

— За кого ты выйдешь замуж, не зависит ни от меня, ни от тебя. Только один Господь решит это.

Эти слова подействовали на меня как бальзам».

Невестой же великая княжна Ольга Николаевна была завидной. Мало того, что дочь русского императора, мало того, что из России, она была образована, воспитана, говорила на нескольких европейских языках, играла на фортепьяно, неплохо рисовала. Некто Фридрих Гагерн, приезжавший в 1839 году в Россию в качестве сопровождающего принца Александра, писал о ней:

«Великая княжна, Ольга Николаевна, любимица русских; действительно, невозможно представить себе более милого лица, на котором выражались бы в такой степени кротость, доброта и снисходительность. Она очень стройна, с прозрачным цветом лица, и в глазах тот необыкновенный блеск, который поэты и влюблённые называют небесным…»

Но в конце концов Ольгу Николаевну стало беспокоить неопределённое положение, тем более даже придворные, по её словам, недоумевали: «Как, девятнадцать лет и все еще не замужем!»

И тут из «Мекленбурга пришло известие, что кронпринц Баварский гостит там и просит известить нас, что горит желанием увидеть меня».

Родители не нарушали обещания, данного отцом, свобода решения оставалась за Ольгой Николаевной.

И когда императрица-мать задала вопрос, надо ли давать кронпринцу разрешение на приезд, Ольга Николаевна «не рискнула сказать „нет“».

Косвенное согласие? Ну что ж, путь косвенное… Да вот только снова осечка произошла. Помчались в Мюнхен гонцы с приглашением, а вернулись ни с чем. Пока суть да дело, кронпринц выбрал другую невесту.

Можно ожидать, что великая княжна огорчилась, ан нет. В воспоминаниях она призналась:

«Не было никого счастливее меня! Гора свалилась с плеч, и я прыгала от восторга. С нашего посещения Берлина в 1838 году Макс Баварский не переставал быть кошмаром моей жизни».

Дело в том, что Ольга Николаевна имела на примете человека, который тронул её сердце. То был Стефан, о котором она слышала давно и портрет которого ей понравился. «Наконец-то я могла вздохнуть свободно и совершенно свободно обратиться к Стефану, чей образ всё ещё витал передо мною, — заметила она в воспоминаниях. — От Екатерины Тизенгаузен, которая навестила в Вене свою сестру Фикельмон, мы снова услышали о нём. Она видела его часто, говорила с ним, и каждый раз он спрашивал про нас и выразил желание с нами познакомиться. В это время послом в Вену как раз был назначен граф Медем. Ему доверили прозондировать почву, как этого хотели Саша и я».

Но женихов-то в Европе было предостаточно. Каждому хотелось либо перебраться в Россию из своего нищенского княжества, или получить приданое, подобное такому, к примеру, которое было дано за дочерью Павла I. Её приданое стоимостью своей превышало в несколько раз годовой бюджет Веймара.

Вот и теперь возник жених:

«В это время неожиданно пришло письмо от эрцгерцога Альбрехта, которое разошлось с посылкой Модема в Вену. В нём он просил моей руки. Я уже упомянула, что он был мне симпатичен, что я питала к нему уважение и дружеские чувства. Но несмотря на все это, я почему-то испытывала физическую неприязнь к нему, отчего о браке не могло быть и речи. Без промедления, уже потому, что велись переговоры относительно Стефана, ему был послан отказ».

Но вот австрийцы молчали. В чём дело? Ведь Стефан, казалось, был расположен к сватовству и даже почву прозондировал. Не предполагала Ольга Николаевна, что в данном случае вмешаются и политика, и просто пороки человеческие, что отзовётся то давнее, что привело к гибели старшей дочери Павла Петровича, то есть её, Ольги Николаевны, родной тётки Александры Павловны, ставшей в браке палатиной венгерской.

Ответ пришёл, облечённый в удобоваримые формы. Ответ давал Меттерних. Он сослался на различие в вероисповедании.

«Обрамленное всевозможными любезностями, письмо, — читаем в мы в книге „Сон юности“, — заключало в себе примерно следующее: браки между партнерами разных религий представляют для Австрии серьёзное затруднение. Легковоспламеняющиеся славянские народности в Венгрии и других провинциях государства невольно наводят на мысль, что эрцгерцогиня русского происхождения и православного вероисповедания может быть опасной государству и вызвать брожения…»

При рассмотрении следующей кандидатуры в женихи едва не возник конфликт в императорском доме. На герцоге Нассауском скрестились интересы великой княгини Ольги Николаевны, а точнее, тех, кто ратовал за этот брак, с интересами супруги великого князя Михаила Николаевича «тёти Елены». «Тётя Елена» прочила в жёны герцогу свою старшую дочь Марию, которая стала бы в этом случае «наследной Великой герцогиней в Карлсруэ, младшую же Лилли водворить в Висбадене как жену Адольфа Нассауского».

Точку поставил государь. Он, по словам Ольги Николаевны, заявил, что «его племянницы такие же Великие княжны, как мы, и он их считает своими детьми, поэтому Адольф Нассауский волен выбрать между нами по своему усмотрению».

Великая княгиня Елена и без того была обижена на Ольгу Николаевну за то, что та отказала в сватовстве её брату Фрицу Вюртембергскому.

И не просто обижена… Она стала действовать.

«Предположение, что мне может быть оказано предпочтение, — писала Ольга Николаевна, — взволновало ее в высшей степени. Она поспешила написать своей сестре Полине, чтобы та помешала Адольфу под каким-либо предлогом навестить нас. И в самом деле, из Нассау пришло известие, что он и его сестра лишены возможности принять приглашение оттого, что должны ехать лечиться».

Два чувства боролись в душе Ольги Николаевны. С одной стороны, ей, конечно, было обидно, что кругом неудачи. Она признаётся в дневнике, что бестолковая «переписка и неизвестность трепали-таки нервы». Но это лишь по вечерам, после постоянных дневных обсуждений случившегося. «Но утром, — писала она, — я уже могла смеяться над теми трудностями, которые создаются, чтобы избавиться от меня. Как я была счастлива дома! Как мы любили друг друга, Адини, Мари и я! Отец Бажанов сказал нам, что жизнь молодой девушки подобна поездке на лодке по чудным водам, но всегда с целью приплыть к берегу. Да, конечно, но ведь можно же было продлить эту поездку, ведь качаться на спокойных волнах было так сладко!»