Татьяна Львовна Щепкина-Куперник перевела на русский язык пьесу «Сирано де Бержерак», автором которой был французский поэт и драматург Эдмон Ростан (1868–1918). В России многие хвалили перевод, считая, что сделан он на высоком уровне, а сам автор счёл, что пьеса даже выиграла от перевода. Ему понравилось её звучание на русском языке настолько, что он выучил несколько отрывков и с удовольствием читал их вслух. Однако Антон Павлович Чехов был такого мнения: «У неё только 25 слов. Упоенье, моленье, трепет, лепет, слёзы, грёзы. И она с этими словами пишет чудные стихи».

Но отчего же Татьяну Львовну называли «Сапфо Петербурга номер один»?

Дело в том, что британский литературовед и профессор русской и грузинской литературы Дональд Рейфилд (род. 1942), автор переведённых на русский язык книг о А. П. Чехове, назвал Щепкину-Куперник «самой известной петербургской лесбиянкой».

Ну а что означает Сапфо? Сапфо (640–570 гг. до н. э.) древнегреческая поэтесса и музыкант, автор монодической мелики (песенной лирики). В Википедии говорится: «Центром поэзии Сапфо является любовь и страсть к разным персонажам обоих полов. Слово „лесбиянка“ происходит от названия её родного острова Лесбос, а в английском языке также используется образованное от её имени слово „сапфический“. Оба этих слова стали применяться для обозначения женской гомосексуальности только в XIX веке. Лирические героини многих её стихотворений говорят о страстной влюблённости или любви (иногда взаимной, иногда нет) к различным женщинам, но описания телесного контакта между женщинами встречаются редко и являются спорными. Неизвестно, были ли эти стихи автобиографичными, хотя упоминания о других сферах жизни Сапфо встречаются в её произведениях, и её стилю бы соответствовало поэтическое выражение также и этих интимных переживаний».

Необходимо добавить следующее: «Социальный статус женщины на о. Лесбос (и вообще в Эолиде) отличался большей свободой, чем в прочих областях греческого мира. Женщины в социальной активности здесь не имели почти никаких ограничений; часть семейного имущества, например, могла передаваться по женской линии; вместе с мужскими гетериями на острове сохранялись фиасы (фиас, греч. thiasos — собрание, процессия), аналогичные содружества женщин. Сапфо возглавляла такой фиас — культовое объединение, посвящённое Артемиде, а также Афродите…»

Е. Э. Картавцев

В ту пору, когда Лидия Яворская пришла в театр Корфа, в котором уже год работала Татьяна Щепкина-Куперник, поползли слухи о их жарком романе. Слухи или правда, кто скажет. Говорили, будто их даже попросили убраться из московских гостиниц — одну из гостиницы «Лувр», другую из гостиницы «Мадрид». Можно бы отнестись к этим слухам настороженно, поскольку Яворскую называли любовницей руководителя и владельца тетра Фёдора Корша, однако Татьяна Щепкина-Куперник, правда уже в более поздние годы, засветилась в тройственном романе с Марией Всеволодовной Крестовской (1862–1910), «русской романисткой», дочерью известного в ту пору прозаика, поэта и литературного критика Всеволода Владимировича Крестовского (1839–1895), автора (среди прочих произведений) нашумевшего романа «Петербургские трущобы», по которому в начале 1990-х был снят сериал «Петербургские тайны».

Мария Крестовская мечтала быть актрисой и даже играла в нескольких частных театрах, но затем вдруг перешла к литературной деятельности и напечатала в различных изданиях роман «Артистка» (1889), повесть «Ранние грозы» (1886), несколько рассказов и очерков, в том числе и посвящённых театру, как, например, «Уголки театрального мира».

Её муж, Евгений Эпафродитович Картавцев (1850–1932), был управляющим Акционерным обществом Северо-Западных железных дорог, директором Крестьянского поземельного банка. Он тоже брался за перо и даже написал путевые заметки (1870–1890).

А вот отрывок из воспоминаний Татьяны Щепкиной-Куперник о Марии Крестовской:

«М. В. Крестовская была дочерью известного писателя Всеволода Крестовского, автора „Петербургских трущоб“. Ее родители разошлись, когда она была ещё ребёнком, и девочка была предоставлена сперва старой бабушке, а потом самой себе.

Юность была трудная, заброшенная, скудная… И всё-таки она обмолвилась прелестной фразой в одном из своих рассказов: „О юность, юность! Сколько поэзии в твоей прозе, сколько света в твоих серых днях!“ Талантливая, живая девушка лет семнадцати пошла на сцену — поступила в Москве к тому же Коршу. Там — неудачный роман с немолодым художником, ребёнок. Художник был женат, а кроме того, очень легкомыслен. Он оставил девочку-мать и ребёнка на произвол судьбы, исчезнув бесследно.

Надо было знать, что такое было в то время понятие „незаконный ребёнок“. Но она не испугалась, стала воспитывать ребенка. Сперва билась как рыба об лед. Но скоро выбилась на дорогу. Среди её знакомых был редактор „Русского вестника“ Клюшников, обративший внимание на её литературные способности и поддержавший её на этом пути. С тех пор она бросила сцену и ушла в литературу. Переехала в Петербург. Когда её мальчику было уже лет восемь, она встретилась с Е. Э. Картавцевым, бывшим в то время казначеем Литературного фонда. Он сошёлся с Крестовской, любил ее глубоко и серьезно, но долго не решался жениться на ней, разделяя всецело предрассудки тогдашнего „общества“ — девушка с ребёнком, писательница, богема… Её — при всей любви к нему — оскорбляло его колебание и нерешительность, в которых она видела недостаток любви. Наконец чувство взяло верх, он женился на ней, усыновил мальчика и этим дал ему возможность поступить в Морской корпус. А её ввёл в своё общество. Из большой гордости она все сделала, чтобы „быть на высоте“, и стала играть роль светской женщины с таким же увлечением, как раньше писала свои романы.

М. В. Крестовская

Роль свою она играла мастерски, но это очень мешало её литературной деятельности, и после нашумевшего романа „Артистка“, которым зачитывались с увлечением вся Москва и весь Петербург, гадая, кого она хотела изобразить: Ермолову или Савину (а она никого не хотела изобразить, кроме своих личных переживаний, расцвеченных литературными узорами), — она долго ничего не писала. Слишком много времени и энергии брала роль светской женщины. В её отношениях с мужем была трещина — она подсознательно не могла забыть его колебаний и связанных с этим своих страданий самолюбия и оскорбленной гордости… Ее горячая душа не способна была долго довольствоваться одним и тем же. Всегда хотелось чего-то нового. Очередным увлечением была вилла „Мариоки“, построенная ею в Финляндии».

Татьяна Львовна вышла замуж за Николая Борисовича Полынова (1873–1939), присяжного поверенного и присяжного стряпчего. Замужество прогремело на всю столицу, поскольку и она была дамой одиозной, и он личность известная — первый донжуан Петербурга. Со времени замужества Татьяна Львовна носила его фамилию, оставив в качестве литературного псевдонима фамилию прадеда, которую писала через дефис с девичьей — Щепкина-Куперник.

Называют и ещё один роман Татьяны Щепкиной-Куперник. Она коротко сошлась с актрисой Маргаритой Николаевной Зелениной (1877–1965), урождённой Шубинской, переводчицей пьес и мемуаристкой.

Зеленина была дочерью знаменитой актрисы Ермоловой.

Очень близкие, дружеские отношения были со знаменитой Александрой Михайловной Коллонтай.

И при всём при этом она продолжала самые добрые отношения с мужем. Мало того, однажды даже спасла его от верной смерти. Это случилось в Крыму, в годы Гражданской. Случился инфаркт, и Полынов впал в кому. Врач, оказавшаяся рядом, заявила, что необходимо положить на грудь лёд. Татьяна Львовна бросилась в ледник, ухватила огромную глыбу и с помощью врача принесла её в дом. Этот народный метод спас Полынова, и тот прожил после этого ещё пятнадцать лет.

Она сразу приняла революцию. Вспомним её стихотворение, ставшее народной песней, посвящённое событиям 9 января 1905 года. В советское время это было оценено, и даже назначена пенсия.

Вот стихотворение, написанное в 1919 году:

А в 1922 году писала о России:

Как всё было перепутано в людях…

После революции она выехала в Крым. Кстати, там ей довелось встречаться в Иваном Алексеевичем Буниным. Тогда многие решали, что делать, оставаться ли в России или бежать за границу. Бунин был потрясён тем, что увидел перед отъездом из Москвы, и впоследствии отобразил в своих «Окаянных днях».

Ивану Алексеевичу Бунину Татьяна Львовна рассказывала об Александре Коллонтай, безоговорочно принявшей революцию. Своё мнение он составил о ней именно по рассказам Щепкиной-Куперник, которые были весьма откровенны и натуралистичны. А та, не стесняясь, делилась впечатлениями о том, как Александра Михайловна приходила к ней в гости после бурных и жарких дебатов в рабочих кружках, забиралась к ней в постель и говорила:

И. А. Бунин

— А теперь мы заживём настоящей жизнью, поболтаем, милый дружочек.

Щепкина-Куперник осталась в Советской России, вероятно, потому советская власть приняла её как правнучку великого актёра, а быть может, и ходатайство Александры Коллонтай помогло.

Но творчество угасло… Несколько стихотворений, которые и показать-то было боязно, три книги воспоминаний, но о давнем времени. Писать о революционных вихрях тоже было опасно. К тому же к её порочной ориентации при советской власти отношение было более чем отрицательное.

Авторских пьес больше не написала, поскольку не подходила ей советская тематика. Продолжала заниматься переводами зарубежных произведений.

Умерла Татьяна Щепкина-Куперник в 1952 году.