Авторитет Дарьи Леоновой среди зрителей всех сословий был очень высок. К примеру, после исполнения ею роли Марты в «Фаусте» великий князь Константин Николаевич сказал ей, высоко оценивая игру:

«У великого артиста нет маленьких ролей, вы это доказали, мастерски исполнив Марту. Мы и не знали, что можно из этой роли сделать подобное».

Но самым важным для певицы было исполнение роли Вани в опере Михаила Ивановича Глинки «Жизнь за царя».

Глинка уже написал для певицы немало замечательных произведений. Это, как уже упомянуто, романсы «В минуту жизни трудную» и «Прости, прости, прелестное созданье!», цыганская песня «Я пойду, пойду косить» и аккомпанемент к цыганской песне «Ах, когда б я прежде знала, что любовь родит беду».

Он помог ей разучить романсы «Утешение» и «Не говори: любовь пройдёт», а также дуэт «Вы не придёте вновь».

Михаил Иванович отдавал приоритет русскому методу исполнения романсов и песен, но советовал Дарье Леоновой для тренировки исполнять и песни зарубежные, в частности итальянские, при этом поясняя: «Хотя мне и не по нутру итальянщина, но она необходима для обработки голоса».

И вот совершенно новая работа. Дарья Леонова вспоминала:

— М. И. Глинка задумал написать третью оперу и сюжет заимствовал из драмы «Двумужница». На эту мысль навело его мое исполнение его произведений. Я уже говорила, что мой голос очень нравился М. И. Глинке, а главное — он ценил во мне умение исполнять его музыку по одному его намеку. Главная роль «Двумужницы» предназначалась именно мне. Опера, можно сказать, была готова; музыка сложилась у него и нужно было только составить либретто, а так как из прежних знакомых ему либреттистов не было никого — кто умер, а кто уехал за границу, — то он обратился ко мне, говоря: «Найдите мне либреттиста, я хочу написать третью оперу из „Двумужницы“…»

И снова тень Фёдорова. Когда Дарья Михайловна обратилась к нему за помощью, старый интриган, по словам певицы, до сей поры злобствуя, не пощадил «и этого человека, несмотря на его гений, и вот факт, лишивший нас третьей оперы этого великого композитора».

Фёдоров посоветовал Василько-Петрова, совершенно неспособного выполнить эту работу.

Дарья Леонова писала:

«Василько-Петров настолько был некомпетентен в деле писания, что не мог исполнить удовлетворительно того, о чем говорил ему М. И. Глинка, и делал совсем иное, что-то несообразное, а самое главное — по своему плану. Тогда М. И. Глинка просил меня найти ему другого либреттиста, говоря: „Опера у меня вся тут, в голове, дайте мне только либреттиста и через месяц опера готова“. Гениальность М. И. Глинки давала ему возможность создавать сразу и способ его сочинять замечателен: он не писал клавираусцуга, а прямо всю партитуру и голос, и оркестр. И для такого-то композитора я не могла в Петербурге найти либреттиста! Федоров, конечно, нарочно рекомендовал бездарного Василько-Петрова, это несомненно. Да и во мне самой некоторые желали поколебать веру в гений М. И. Глинки. Капельмейстер Лядов, например, когда я сообщила ему о затруднении найти хорошего либреттиста, говорил мне, что М. И. Глинка уже исписался, что ничего больше он уже сделать не может. И другие артисты поддерживали его в этом, сама же я не могла иметь самостоятельного взгляда; читатель знает, как я сделалась артисткой и, не сознавая того сама, поддавалась влиянию этих гнусных и ложных мнений. М. И. Глинка, не найдя себе хорошего либреттиста, уехал за границу, и, таким образом, эта третья опера его осталась ненаписанною».

То есть личная обида Фёдорова, причём обида, не имевшая под собой никакой почвы, привела к тому, что великий русский композитор не смог представить целую оперу, а значит, музыкальное искусство недосчиталось шедевра.

М. И. Глинка

Мы не можем судить об отношениях Глинки и Леоновой. Леонова в своих мемуарах крайне скрытна и почти не касается любовной темы, кроме тех случаев, когда это необходимо для сюжетного построения мемуаров. Тем более очень интересны многие её наблюдения и оценки, в частности оценка Михаила Ивановича как человека.

«Здесь будет кстати сказать несколько слов о возвышенной натуре о об особенностях характера М. И. Глинки. Я бывала у него часто и видела, следовательно, его в частной жизни, где, конечно, всегда характер человека выражается яснее. Так, например, раз мне не пришлось дня два быть у М. И. Глинки. Прихожу и вижу изменение в квартире. До этого у него было два кабинета. Теперь один кабинет, поменьше, преобразился в клетку. Поставлена в нем решетка, за которой пол усыпан песком, расставлены деревья и штук сорок певчих птичек разных сортов поселены в этой большой клетке. Было это в марте. На вопрос мой, как это сделалось в такое короткое время и для чего, он отвечал: „Я устроил это для того, чтобы птички эти наводили меня на новые сочинения; мне довольно одного чириканья какой-нибудь птички, чтобы создать из этого целую музыкальную фантазию“.

В другой раз прихожу и опять вижу изменение в квартире. Надо заметить, что М. И. Глинка жил с сестрой своей Людмилой Ивановной Шестаковой. Они занимали целый этаж; вход направо к ней, налево к нему, а квартира была общая. Так, в этот раз, когда я пришла, вижу, что от передней отгорожена половина и устроена кухня, в которой готовит новая кухарка. Дверь же к сестре заперта. Когда я спросила М.И., что это значит, он объяснил мне, что пожелал пожить своим хозяйством, потому что нашел прекрасную кухарку. Он пригласил меня обедать. Кухарка была шведка и действительно очень искусна. Обед был превосходный, приготовлен лучше всякого повара. Конечно, через неделю или полторы все это уничтожилось и жизнь потекла по-прежнему».

Глинка и Леонова встречались часто, и им всегда было о чём поговорить. Михаил Иванович был хорошим рассказчиком, и Дарья Леонова записала много эпизодов, которые не попали в официальную биографию великого русского композитора, но известны любителям музыки благодаря мемуарам певицы.

«Вот ещё интересный факт, рассказанный мне самим М. И. Глинкой: раз он ехал на свою родину, и около Смоленска ямщик его запел. В опере „Жизнь за царя“ есть мотив, который проходит почти в каждой части оперы „Ах, не мне бедному!“ М.И. взял его прямо от ямщика, который на слове „ах“ — следующее: sol, mi, ci, la, sol, fis, la, sol, mi, ci, fis, sol. Этого довольно было для М. И. Глинки, чтобы построить такую громаду, как увертюра к опере „Жизнь за царя“ и трио „Ах, не мне бедному!“»

Поведав ряд интересных эпизодов, Дарья Леонова заключила:

«Глинка был большой домосед. Очень трудно было уговорить его выехать куда-нибудь. Однажды как-то удалось мне увести его к себе на дачу, на Черной речке. Мы ехали в коляске, и когда переезжали мостами через Неву, солнце было низко на закате. М.И. так восхищался, так наслаждался, точно ему никогда прежде не приходилось видеть этой картины, точно в первый раз он чувствовал это наслаждение. Я же была счастлива, что удостоилась принять у себя такого великого человека».

Михаил Иванович хоть и был окружён друзьями, но остро чувствовал одиночество и признавался: «Оставшись один, в сумерки, я почувствовал такую глубокую тоску, что, рыдая, молился умственно и выимпровизировал молитву, без слов, для фортепиано».

Действительно, одиночество непереносимо, особенно для человека творческого, привыкшего быть в центре внимания. В. В. Стасов рассказал в книге о душевных муках Михаила Ивановича:

«С самого возвращения из Испании Глинка не жил уже постоянно на одном месте: беспокойная, неудовлетворенная натура его требовала частой перемены во всем и находила некоторое успокоение лишь в частых путешествиях. Прожив несколько времени в Смоленске, он поспешил уехать в Варшаву, но и там не усидел долго. В ноябре 1848 года приехал в Петербург, остался здесь до весны 1849 года и опять уехал в Варшаву».

Впрочем, увлекались Дарьей Леоновой многие знаменитые композиторы, ей посвящали стихи многие поэты. Ей адресовали восторженные отзывы даже критики, которые, казалось бы, призваны всё крушить и порицать, на то ведь и критики — от слова «критиковать».

Знаменитый композитор Модест Мусоргский был близким другом Дарьи Михайловны. Он оценивал её очень высоко: «У Дарьи Михайловны — энергия, мощь, коренная глубина чувств, всё неизбежно увлекающее и приковывающее». Мусоргский посвятил ей «Песню Мефистофеля в погребке Ауэрбаха о блохе».

Бородин посвятил ей романс «У людей-то в дому» на стихи Николая Некрасова:

Владимир Стасов писал о певице Дарье Леоновой:

«Мне случилось быть сегодня на репетиции Д. Леоновой, и я скажу, что, кто любит русскую музыкальную школу, кто способен понимать талантливость и значение новых русских музыкальных произведений, хорошо сделает, если пойдёт в этот концерт. Наша публика всегда любила эту артистку, особливо когда она исполняла характерные национальные типы и национальные наши музыкальные сочинения. Наверное, публика встретит её с симпатией и теперь, когда она воротилась из музыкального путешествия по Японии, Китаю, Северной Америке и по многим краям Европы, где старалась познакомить с русской музыкою. Не надо забывать ещё и того, что Дарью Леонову не пускают на театр, как многих других даровитых артистов. Так пусть хоть публика будет к ней добра».