Вообще, конечно, очень сложно поверить в сильную и безграничную дружбу между мужчиной и женщиной, особенно если мужчина чрезвычайно любвеобилен и с ранних лет пользовался репутацией донжуана. Ну а женщина? Женщина — необыкновенной красоты, властительница многих мужских сердец и в то же время обманутая в своих лучших надеждах на счастье в искренней, всесильной, всепобеждающей любви.

Так вот эти мои рассуждения целиком и полностью относятся к героям следующей главы повествования. Героиня? Понятно, кто героиня, ведь очерк посвящен Анне Павловой.

А вот герой?! Представить себе трудно… Чарли Чаплин! Да-да, тот самый Чарльз Чаплин (1889–1977), который известен, наверное, всему миру как комический актер, хотя комизм его весьма и весьма драматичен. Гораздо менее известно, что Чаплин — невероятный ловелас, что кроме четырех официальных жен у него было множество любовниц, причем преимущественно из двух слоев женского общества — из девиц «веселого» поведения и… актрис. Ну и совсем уж мало кому известно, что его связывала большая дружба с балериной Анной Павловой. С той Павловой, о которой историк балета и балетный критик Андрей Яковлевич Левинсон (1887–1933) писал: «Ее искусство рождалось и умирало вместе с ней — чтобы танцевать, как Павлова, нужно было быть Павловой!»

Анна Павлова и Чарли Чаплин

Ну и, наверное, чтобы так исполнять роли, как исполнял их Чарли Чаплин, нужно было быть Чаплиным. Однажды они встретились на банкете, устроенном в честь балерины. До этой встречи Чаплин уже не только слышал о Павловой, он бывал на ее представлениях, восхищался ею. Ну а тут нашел возможность подойти и заявить, что английский язык беспомощен выразить все, что можно сказать о ней.

Каковы же были отношения? Говорят, Чаплин мечтал сделать ей предложение, но не решался. Ну а для Анны Павловой, которая обожглась уже на отношениях с Виктором Дандре, все теперь заключалось в искусстве и только в нем одном. Очень трудно проникнуть в эту скрытую жизнь. Анна держала ее события в глубокой тайне.

Если о сценической жизни Анны Павловой известно практически все, то о личной жизни — очень немногое.

Во многих публикациях о Викторе Дандре говорится как о сожителе Анны Павловой, ну на нынешний лад — гражданском муже. И все-таки факт венчания подтверждается документами. Но перед венчанием Анна Павлова взяла с Дандре слово, что он сохранит их бракосочетание в тайне. И он сдержал слово.

Виктор Дандре был потрясен поступком недавней своей хоть и знаменитой, но все же содержанки. Теперь он оказался на содержании, да и сумму, которую внесла за него Павлова, ей предстояло еще отработать.

Он взялся всячески помогать ей, стал ее импресарио. И его увлечение красотой, талантом балерины переросло в сильное и всепобеждающее чувство к Анне, как к человеку, как к женщине настоящей, женщине с большой буквы.

Отработав контракт с довольно жесткими условиями, Анна не стала продлять его, а взялась за организацию собственного небольшого театра. Дело пошло сразу очень хорошо, и она теперь уже сама приобрела в предместьях Лондона, на берегу живописного озера великолепный особняк.

Она создала волшебный оазис, где у берегов, засаженных экзотическими растениями, плавали белые лебеди — птицы ее творческой судьбы.

Виктор Дандре сделался ее директором и личным секретарем, управляющим имением, на нем лежало столько обязанностей, что их невозможно вбить в эти три должности.

Все бы хорошо, но отношения омрачала память о том, теперь уже давнем, поступке Дандре, который заставил Анну столько страдать и страдать жестоко. И она иногда срывалась, причем чем ласковее был Дандре, тем грубее и нетерпимее она. Случались скандалы, правда, быстро утихавшие. Они ведь любили друг друга.

Но была ли любовь?

Мог ли человек, преступивший закон ради наживы, в мгновение ока переделаться, переродиться?

Взяточничество! Казнокрадство! Коррупция! Что может быть страшнее? Только убийство! При убийстве убивается человек. При вышеназванных пороках убивается государство, подтачивается мощь государства. А ведь все это было в деле Виктора Дандре. Все это было доказано. Причем взяточничество агрессивное. Он не просто брал взятки, проявляя алчную слабость, как бы идя на поводу взяткодателей. Он вымогал взятки, заботясь вовсе не о деле, которому якобы служил, не о лучшей организации трамвайного транспорта в Петербурге, не о надежнейшем возведении моста через Неву. Он заботился о собственном кармане.

А потом вдруг последовали разоблачение и угроза тюрьмы.

И спасение. Спасение пришло совершенно нежданно-негаданно. Пришло от брошенной любовницы. Брошенной и оскорбленной.

Чудесное избавление, быть может, на первое время привело к тому, что в душе Дандре вспыхнули благодарность и любовь. Вот только любовь истинная или мнимая?

На этот вопрос дают ответ дальнейшие события.

Дело в том, что алчный человек, способный пойти на преступление ради собственного кармана, порочен изначально. Алчность не улетучивается, вряд ли и перевоспитывается. Ее лишь на время притупляет страх перед возмездием. Но стяжатель стяжателем остается. И в соответствующей обстановке, благоприятной для проявления порока, он — порок этот — может проявиться вновь.

Дандре видел, как работает Анна Павлова, испытал на себе ее возможности. Она в короткий срок заработала нужную для его освобождения гигантскую по тем временам сумму. Мало того, она заработала на шикарный особняк, который во всем превосходил все то, что сам Дандре с помощью махинаций и взяток смог создать в Петербурге. Она превратила озеро, на котором стоял ее — нет, не особняк, а настоящий дворец, — в неповторимый оазис, богатый чудесными образцами неповторимой флоры и фауны.

Значит, она — Анна Павлова, его тайная супруга — может заработать при рациональном ее использовании еще больше. Она просто кладезь прибыли. Она, она…

И Дандре решил заняться организацией заработка, попросту выбиванием денег из таланта Анны Павловой.

А как же любовь?! Как же истинная любовь, предполагающая заботу о любимом человеке? Все эти «телячьи нежности» затмила необузданная страсть к деньгам.

Может, кто-то скажет: мол, Дандре заботился о популярности Анны, может, предположит, что он прокладывал ей путь к славе, работая не покладая рук в качестве импресарио, в качестве даже личного секретаря? Увы, увы… Забота о популярности, о славе любимого человека не может основываться на чисто коммерческом, выжимающим все силы использовании таланта этого человека.

Жадность к наживе быстро застелила глаза Дандре, помутила разум. Лишила возможности здраво подумать о том, что он делает и к чему приведет такая система работы.

Анна Павлова работала самоотверженно, работала, не жалея своих сил, которые оказались небезграничными.

Но она работала все-таки не из-за денег. Она была фанатично предана своему делу, любимому делу всей жизни. Она несла радость людям — это было главным. Лишь однажды, когда понадобилось выручить Дандре, она оставила дело, любезное сердцу, и заключила контракт, чисто коммерческий, который предоставлял работу менее приятную, но денежную.

Теперь же она в первую очередь думала о том, что своим искусством служит людям. Тем более выступать приходилось и там, где было не очень денежно. А вот Дандре готов был использовать любые театры, даже любые импровизированные подмостки, лишь вы выколотить за выступления Анны Павловой лишние деньги, пусть даже небольшие. Он превращался в скрягу. Он брал номера в гостиницах подешевле, вагоны в поездах попроще, совсем некомфортабельные, продуваемые насквозь тарантасы.

Анна Павлова работала для людей, а люди не всегда понимали это и относились к ней потребительски. Недаром Чарльз Чаплин говорил ей: «Мы похожи с вами, Анна! Я — бродяга, вы — сильфида. Кому мы нужны? Вот нас и гонят…»

Гонят — это образно. Анну, напротив, звали всюду, куда только можно, но при этом трудно сказать, видели ли в ней человека или просто усладу своим взорам — неотразимая женщина, волшебный танец…

А она была живым человеком, подверженным всем опасностям, связанным с болезнями, простудами — что увидим дальше, — переутомлениями, травмами…

Быть может, прими она предложение Чаплина и стань его женой, судьба ее сложилась бы иначе. Но она, как бы хорошо ни относилась к Чарльзу, не могла сказать «да», ведь была замужем. А может, и не хотела — добрые отношения еще не причина для замужества.

Дороги, дороги, дороги, прекрасные сцены и дощатые подмостки с выбоинами.

Выступление до изнеможения. Отдохнуть бы, но Дандре требует: ждут журналисты, надо идти, надо давать интервью, ведь это популярность, а популярность — деньги! Слава Анны оборачивалась для него купюрами, купюрами и купюрами. Он был ненасытен — нет, не в любви — в наживе. Она думала о зрителях, он думал, что с этих самых зрителей получить деньги, деньги, деньги.

Так шли годы, а годы не добавляют сил и здоровья, годы постепенно их уносят, особенно если относиться к человеку потребительски.

И вот первый удар судьбы. Во время исполнения номера «вальс-каприз» Анна то ли оступилась, попав в расщелину в полу, то ли повернулась неосторожно — сказывалась работа на износ, — но сильная боль пронзила ногу. Хорошо, что это произошло уже в конце сцены, перед закрытием занавеса. Она не могла наступить на ногу. Только теперь Дандре немного перепугался. Он понял, чем грозит то, что Анна вышла из строя.

А впереди выгоднейший контракт в Чикаго. Ради него — да, скорее именно ради него, а не ради самой Анны он отменил несколько постановок в небольших городках и повез балерину в Чикаго. Там пригласил врачей, которые провели целый консилиум. Но понять, что произошло, не могли. Высказали предположение, что произошел, как вспоминал Дандре, «перелом косточки в тыльной части ступни». И приговор — два месяца не танцевать. Правда, профессор чикагского университета успокоил: это, мол, «надрыв связки и через десять дней Анна Павловна может выступать».

Говорят, что неприятности, связанные с ногами, не бывают случайными. Бог предостерегает своих чад именно таким образом. Поймет человек предостережение, посмотрит на свои поступки более внимательно, изменит что-то, что нужно изменить, и будет у него успех в том деле, для которого он предназначен самим своим рождением.

Профессор оказался прав. Все прошло через пару недель. Что ж, действительно, очень похоже на предостережение, такое вот очень аккуратное, не оставляющее серьезного следа. Разумеющий поймет, неразумеющий пропустит мимо ушей. А ведь остановиться бы, осмотреться… Но куда там?! Контракты, контракты, контракты.

Что же можно было понять, о чем задуматься? Волшебница-балерина, непревзойденная балерина, воспитанная на русской земле, металась по западным странам, ублажая не своих соотечественников, металась, превращенная в средство для добывания денег. А не пора ли подумать о Родине, о России? Это для Матильды Кшесинской путь в Советскую Россию был закрыт, ведь ее сын был сыном великого князя. Это бы вычислили быстро и… Что уж там говорить. Как тут не вспомнить шахтные штольни в Алапаевске.

Но для Павловой путь в Россию был открыт. И ее не раз звали вернуться. Это первый факт, который приходит на ум. А потом, не пора ли полностью отдать себя воспитанию балерин? Лучше бы в России, ну, на худой конец, и в Европе.

Так или иначе, но Павлова не подумала ни об одном, ни о другом. Она просто сочла случившееся чистой случайностью. Нет, не задумывалось она над тем, что «Случай — псевдоним Бога, когда Он не желает называть Свое Имя».

И вскоре новая травма…

Анна Павлова танцевала в балете «Амарилла». В одном из актов надо было опуститься на колени. И снова накопленная усталость помешала рассчитать силы. Современники отмечали, что даже был слышен удар колена о пол. Она — в азарте танца — не почувствовала боли. Провела постановку до самого конца, а потом почувствовала боль, мешающую нормально ходить. Нога едва сгибалась в колене. Вызвали врачей. Снова разногласия — один считал, что ничего страшного, другой предлагал потуже забинтовать ушибленное место. Но третий из приглашенных врачей провел тщательный осмотр и заявил, что турне надо прервать. Необходима операция.

Анна воскликнула:

— Какая еще операция?!

— А такая, которая покажет, можете ли вы вообще танцевать! — невозмутимо заявил врач.

Анна не послушала. Через боль, на одной силе воли она продолжала выступления.

Снова не подействовало предостережение… видимо, не хватало веры. А ведь верующие прекрасно знают правила, точно выраженные преподобным Серафимом Вырицким: «Болезни нам, как гостинцы с неба». Болезни даются порой, чтобы остановить человека на ложном пути, вернуть на путь праведный или уберечь от какой-то опасности, в которую он мог бы попасть, будучи здоров. Каждый может найти в своей жизни примеры, когда болезни уберегли от чего-то более страшного.

Внезапно у Анны Павловой возобновились боли в правом боку, беспокоившие ее еще раньше, когда танцевала на сцене Мариинки.

Тогда поболело-поболело да перестало. Теперь боли беспокоили сильнее. Снова обратились к врачам. Врачи нашли, что аппендикс хоть и не воспалился, хоть и нет показаний к немедленной операции, но все же лучше его вырезать.

Но боли как возникли, так и прошли. И Анна Павлова снова с головой окунулась в работу. Снова поездки по городам и весям, снова без отдыха, снова в самом дешевом транспорте и дешевых гостиничных номерах. Дандре гнал ее по гастролям, которые сменялись без перерывов.

И вдруг в конце декабря 1930 года — сильное недомогание. Скоро выяснилось, что у Анны Павловой пневмония. Еще немного, и уже врачи поставили диагноз — плеврит.

Диагноз серьезный. Да и лет уж Анне Павловой немало. 31 января 1931 года должно было исполниться пятьдесят. Конечно, это лишь половина того, что прожила Матильда Кшесинская. Но Матильда никогда не работала на износ, никогда не доводила до такого состояния свой организм. Она выступала, она учила новое поколение танцовщиц, на ней никто не зарабатывал денег…

Но Анне Павловой было не до отдыха. Она гастролей не прервала и даже танцевала в начале болезни в уже более чем нездоровом состоянии.

А потом слегла, чтобы уже больше не встать и даже не отметить своего пятидесятилетия. Она умерла за неделю до своего юбилея — 23 января 1931 года…

Преждевременно ушла. Многие знаменитые балерины прожили на два-три, а то и четыре десятилетия больше, чем она. Не говоря уже о Матильде Кшесинской, которая немного не дожила до своего столетнего юбилея.

Виктор Дандре был потрясен кончиной жены. Когда приблизился и его смертный час, он, словно выполняя не только свою, но и ее волю, написал в завещании:

«Я даю полномочия моим поверенным дать согласие на перенос праха моей жены и, если они сочтут возможным, также и моего праха в Россию, если когда-нибудь русское правительство или правительство любой крупной российской провинции будет добиваться переноса и даст моим поверенным удовлетворительные заверения в том, что прах Анны Павловой получит должные честь и уважение».

Они оба любили Россию и жалели о том, что вынуждены расстаться с ней, но первые послереволюционные годы были слишком сложны и непонятны, а потому не давали возможности принять решение о возвращении.