Вспомним пушкинские слова из «Вещего Олега»: «Но примешь ты смерть от коня своего…»

Это пророчество волхва, встретившегося на пути Вещего Олега — новгородского князя, овеянного легендами правителя Русской земли конца IX — начала Х века, получившего власть после кончины Рюрика — родного внука не менее легендарного новгородского князя Гостомысла.

Почему вдруг я избрала такое начало очерка о героине, столь далекой от князя Олега? Да потому, что ее жизнь тоже овеяна легендами и пророчествами. Она приняла смерть хоть и не от коня своего, но предмета любимого, от красного шарфа, с которым не расставалась с тех пор, как вышла с ним танцевать на российскую сцену, причем танцевать перед членами правительства Советской России и первым руководителем правительства, В. И. Лениным, восторгавшимся красотой и пластикой движений к тому времени уже знаменитой балерины. А танцевала она под музыку «Интернационала», в то время гимна советской республики, а впоследствии, в 1943 году, после принятия гимна «Союз нерушимый…», ставшего партийным гимном.

Да, балерина Айседора Дункан действительно не расставалась со своим длинным красным шарфом, с которым танцевала в Москве, на сцене знаменитого Большого театра. И именно от шарфа, который развевался в такт призывающего разрушить все до основания гимна, приняла смерть знаменитая балерина, судьба которой необыкновенна драматична, даже трагична.

Кто же она, Айседора Дункан, хоть и родившаяся вдали от Русской земли, но связавшая свою жизнь с Россией и с одним из самых выдающихся русских потов Сергеем Есениным. Даже те, кто очень мало знает о ней и даже не может в точности сказать, кем она была — актрисой или балериной, наверняка слышали, что Айседора Дункан — супруга Есенина.

Она была великой балериной. Вот отзыв о ней звезды русского балета Матильды Кшесинской:

«В Вене я впервые увидела на сцене Айседору Дункан. Ее танец привел меня в восторг. Она танцевала босиком, очень много работала над своим искусством и вполне им владела. В своих танцах и особенно в своих позах она выглядела совершенно как античная статуя. Ее венский вальс в красном костюме так меня увлек, что я даже встала на стул и начала кричать во весь голос, вызывая ее».

Айседора Дункан

И эта удивительная женщина разбила сердце Есенина и, мало того, сама была влюблена… Кто же она? И каким образом оказалась сначала в России, а затем в Советской России?

Айседора Дункан (правильно Изадора Денкан) родилась в Сан-Франциско в 1877 году в семье выходцев из Ирландии. Известно, что нация США — лоскутная нация. Кто собирался там со всего мира на протяжении веков, не будем говорить, поскольку речь о балерине. Как-то одно другому не соответствует. Когда думаешь о Штатах, скорее представляются крикуны рока или ожесточенные пилоты летающих крепостей, выжигающих, к примеру, Дрезден, в котором и военных объектов не было, или заливающих напалмом Вьетнам. Но, конечно, были и исключения.

О Дункан биографы писали, что она была «образцом служения… танцу». Начала с мест поганых — с ночных клубов. А как еще могла пробиться на сцену девица из бедной многодетной семьи? Но пробилась благодаря таланту в танце. Сначала «на дне» ночных клубов, затем на «светских» вечеринках. Свет, светское — ошибочно названо. Свет — это свет. А свет, который упоминают применительно к «элитному» обществу, самая настоящая тьма. Великосветские черви убили Пушкина, Лермонтова, способствовали развалу Российской империи.

По тем временам было необычным выступление балерины босиком. Дункан брала и этим своеобразием. В России Дункан бывала с гастролями в 1905-м революционном году, затем в 1907-м… Этот год часто называют реакционным, то есть год разгона и наказания бесовщины. Была Дункан в России и в 1913 году, то есть в канун начала катастрофы.

Матильда Кшесинская в своих мемуарах рассказала о том впечатлении, которое произвели не только на петербургскую публику, но и на артистов балета гастроли Айседоры Дункан. Сама она была восхищена балериной. Об этом говорится в приведенной выше цитате. Теперь же многие солисты балета — и мужчины, и женщины — буквально учились у нее исполнению различных движений. Кшесинская писала:

«Выступления Айседоры Дункан в Петербурге произвели огромное впечатление на молодого танцовщика и будущего знаменитого балетмейстера М. М. Фокина, который стал искать новых путей для классического балета. Он восставал против застывших поз с руками, поднятыми венчиками над головой, искал в пределах классической техники свободного выражения чувств и хотел для своего балета из римской жизни найти новые формы. Он ходил в Эрмитаж изучать изображенные на вазах движения античного танца, исследовал греческие и римские источники. Постановка балета „Евника“ на тему, взятую из романа Сенкевича „Камо грядеши“ на музыку А. В. Щербачева, явилась, таким образом, крупным событием, вызвавшим большие волнения и споры. Сторонники незыблемой старины были против него, сторонники постоянного движения вперед были в восторге. Фокину приходилось выдерживать серьезную борьбу и внутри театра, и вне его с критиками и балетоманами. Это только усиливало его энтузиазм в борьбе за новый балет. Старые балетоманы укоряли его в подражании Дункан, в ненавистном им „дунканизме“, а молодежь, напротив, восторженно откликалась на эту новую струю, оживлявшую незыблемые устои классического танца, который Фокин и не думал разрушать. Я очень горжусь тем, что с самого начала была на стороне Фокина, считая его гениальным в своих начинаниях, а гений всегда покоряет и увлекает. Фокина я приветствовала с самого начала и осталась ему верна до конца… Я не могу забыть, говоря об Айседоре Дункан, про знаменитую испанскую танцовщицу Аржентину, которая исполняла только свои испанские танцы, но, чтобы достичь в них совершенства, каждое утро проделывала все классические упражнения, так как без этой основы в технике нельзя было, по ее мнению, добиться настоящего искусства. Это является лучшим подтверждением моей мысли, что классическая школа дает артистам широкую возможность исполнять танец любого характера. Дункан показывала у меня в доме своих маленьких учениц, все были одеты, как и она сама, в розовые туники, с босыми ножками, для чего мне пришлось затянуть пол в зале сукном. Дети премило танцевали и принимали классические позы».

Нельзя не привести и отзыв еще одной знаменитой балерины, о которой мы еще подробно поговорим далее. Имеется в виду Тамара Карсавина, на которую Айседора тоже произвела неизгладимое впечатление, но которая рассуждала о некоторых моментах ее творчества более здраво и взвешенно. Вот что писала Карсавина в своих мемуарах, которые она назвала довольно своеобразно — «Театральная улица»:

«Еще не стерлись впечатления от огромной сенсации, вызванной первым появлением Айседоры Дункан весной 1907 года, когда Фокин поставил „Эвнику“, на этот раз для того, чтобы включить ее в репертуар.

Михаил Фокин

Айседора сразу покорила весь театральный мир Петербурга. Конечно же, как всегда, нашлись консервативно настроенные балетоманы, для которых сама идея босоногой танцовщицы, казалось, оскорбляла основные принципы искусства, которые они почитали священными. Но подобное отношение отличалось от общего мнения, и желание обновления веяло в воздухе. Помню, что, впервые увидев ее танец, я полностью попала под ее обаяние. Мне никогда не приходило в голову, что между ее искусством и нашим существует какой-то антагонизм. Казалось, имеется достаточно места для них обоих, и каждое могло извлечь пользу, общаясь друг с другом».

Но недаром в песне поется, что «даже в области балета мы впереди планеты всей». Карсавина говорит и о том, что, учась у Айседоры Дункан, русские солисты балета превосходили ее, поскольку, даже восхищаясь талантом, искали возможность превзойти то, что делала блистательная Айседора Дункан. Как раз на это и обратила внимание в своих мемуарах Тамара Карсавина:

«Позже, в Париже, я смотрела на нее под более критическим углом — там она стала развивать свои теперь широко известные теории и объяснять сущность своего искусства. Я больше не видела в ней актрису, обладающую яркой индивидуальностью, но воинствующую доктринершу, к тому же я почувствовала множество противоречий между провозглашаемыми ею идеалами и исполнением, а большинство ее теорий были достаточно туманными и, по существу, не были по-настоящему связаны с танцем.

Она была наделена сентиментальностью, характерной для жительницы Новой Англии, что совершенно несовместимо с ролью революционерки.

Я черпаю вдохновение для создания нового танца в нераскрывшемся цветке… Танец должен быть чем-то столь огромным и прекрасным, чтобы зритель сказал себе: „Я вижу перед собой движение души, души раскрывающегося цветка“».

Тамара Карсавина далее высказала мнение, не совсем соответствующее общепринятому тогда:

«В своем критическом отношении к балету, который она характеризует как „фальшивое и надуманное искусство“, Дункан слепо нападает на основу всего сценического искусства — на его условный характер. Словно ребенок, уже выучивший алфавит, но не умеющий еще читать, в своем ограниченном сектантском видении она утверждает, будто искусство танца должно вернуться в свое естественное состояние, к своим основам. Но ей можно возразить, что природа никогда не создаст ни симфонии Бетховена, ни пейзажа Рейсдаля. Как видим, великий артист может оказаться посредственным теоретиком, и сила ее искусства заключалась в гениальной непосредственности движений ее тела, а не в притянутых за волосы аргументах.

Ее искусство по самой своей природе было глубоко индивидуальным и могло оставаться только таковым. Исходя из своего собственного опыта, я поняла, что учить — это не значит передавать свои знания ученику или пытаться лепить его по своему образу и подобию. Преподавание какого-либо вида искусства может базироваться только на технике, выработанной веками».

Коснулась Карсавина и достижений знаменитого Фокина, постепенно выходящего из молодых танцоров на первые роди в русском балете и бывшего в разное время партнером Матильды Кшесинской, Анны Павловой, да и самой Тамары Карсавиной. Карсавина рассказала о достижениях Михаила Фокина:

«Тезисы Дункан были полностью опровергнуты, когда Фокин, вооружившись всей техникой балетного танца, поставил „Эвнику“ как дань уважения ее таланту, однако спектр используемых им движений намного превосходил возможности Дункан и ее учениц. Мы со своей школой могли танцевать так же, как она, но Айседора со своим чрезвычайно ограниченным „словарем“ не могла соперничать с нами. Она не создала нового искусства. „Дунканизм“ был всего лишь разновидностью того искусства, ключом от которого владели мы. Все те любители, которые сегодня ищут короткий путь к успеху и пытаются самовыразиться, гарцуя по сцене в греческом хитоне, — это результат ошибочных доктрин Дункан. Мое восхищение самой актрисой ничуть не уменьшилось, несмотря на мое критическое отношение. Я сохранила в памяти два чрезвычайно живых впечатления об этом сезоне, которые для меня суммируют как недостатки, так и возвышенные качества этой выдающейся актрисы».

В то же время в отклике нет и тени зависти и попытки намеренно принизить талант Айседоры Дункан. Напротив, Тамара Карсавина признает, что восхищалась балериной, но привлекают слова «не могла соперничать с нами». В них высокий патриотизм, который, увы, несколько диссонирует с тем, что произошло в судьбе самой Карсавиной после революции, когда она все же покинула Отечество… Впрочем, о русскости Карсавиной и поворотах ее судьбы поговорим в очерке о ней. Пока же обратимся к тому, как она оценивала Дункан. Ведь и в оценке Матильды Кшесинской, и в оценке Тамары Карсавиной можно найти ответ на то, что происходило с Айседорой Дункан, в судьбе которой Россия сыграла столь важную роль.

Тамара Карсавина обратила внимание и на то, как Айседора Дункан завоевывала зал:

«По своему обыкновению, прежде чем поднялся занавес перед ее танцами на музыку из „Тангейзера“, она обратилась к публике, чтобы объяснить свою интерпретацию произведения, сказав, что, по ее мнению, кульминация „Грота Венеры“ слишком величественна, чтобы ее можно было выразить посредством танца, и что только погруженная в полумрак сцена и воображение зрителей могут вызвать нужную глубину чувств.

Но когда Айседора исполнила „Елисейские Поля“, ее артистические средства не только оказались адекватными, но поднялись на уровень, равный по своей высшей и абсолютной красоте самой музыке Глюка. Она передвигалась по сцене с такой удивительной простотой и отрешенностью, что могло быть порождено только гениальной интуицией. Казалось, она парила над сценой, видение мира и гармонии, само воплощение духа античности, которая была ее идеалом.

В действительности „Эвника“ стала компромиссом между нашими классическими традициями и возрожденной Элладой, которую олицетворяла Айседора. Главная партия, которую в вечер премьеры исполнила Кшесинская, включала в свою ткань почти весь словарь классического балета. Павлова, напоминавшая фигурку с помпейского фриза со своей утонченностью и изысканностью, придала „Эвнике“ определенное чувство стиля. Она так же, как и кордебалет, танцевала босиком или, во всяком случае, создавала такую видимость. Они выступали в трико, на которых были нарисованы пальцы. После премьеры Кшесинская отказалась от роли, и ее передали Павловой, я же заменила последнюю».

Айседора Дункан оставила столь заметный след в России, что даже весьма далекие от искусства стяжатели и вешатели из первого правительства молодой советской республики, подобные русофобу Луначарскому, запомнили ее имя. И вот в 1921 году этот самый Луначарский, благодаря которому Россию покинули многие и многие выдающиеся деятели искусства, не считавшие возможным терпеть «окаянные дни» революционных преобразований, направил Айседоре Дункан приглашение приехать в Россию на жительство и служение искусству. Да, служить-то искусству было почти некому. Слава русского балета Кшесинская, любившая Россию до боли сердечной, и та вынуждена была уехать от зверств, подобных алапаевским, где был зверски убит близкий ее человек великий князь Сергей Михайлович, честный воин высокого ранга, приносивший всю жизнь только пользу России.

Конечно, Луначарский, человек без совести, наобещал балерине столько, сколько в России ей не могли дать. Но ее привлекла возможность открыть свою школу балета. И она решилась принять предложение, о чем вспоминала впоследствии:

«Весной 1921 года я получила телеграмму от советского правительства.

„Одно только русское правительство может вас понять. Приезжайте к нам; мы создадим вашу школу“. Откуда явилась ко мне эта весть? Из того места, которое Европа считала „преисподней“ — от советского правительства в Москве. И, оглядев свой пустой дом, где не было ни Архангела, ни надежды, ни любви, я ответила:

— Да, я приеду в Россию и буду учить ваших детей, если вы мне дадите ателье и все нужное для работы.

Ответ был положительный; и в один прекрасный день я очутилась на пароходе, направлявшемся по Темзе из Лондона в Ревель, откуда я должна была ехать в Москву. Перед отъездом из Лондона я зашла к гадалке, которая сказала: „Вы едете в далекое путешествие. Вас ждут странные переживания, неприятности. Вы выйдете замуж…“

Но при слове „замуж“ я прервала ее слова смехом. Я? Я всегда была против брака и никогда не выйду замуж. „Подождите, увидите“, — возразила гадалка.

По пути в Россию я чувствовала то, что должна испытывать душа, уходящая после смерти в другой мир. Я думала, что навсегда расстаюсь с европейским укладом жизни. Я верила, что идеальное государство, каким оно представлялось Платону, Карлу Марксу и Ленину, чудом осуществилось на земле. Со всем жаром существа, отчаявшегося в попытках претворить в жизнь в Европе свои художественные видения, я готовилась ступить в идеальное царство коммунизма. Я не взяла с собой туалетов, так как в своем воображении должна была провести остаток жизни, одетая в красную фланелевую блузку среди товарищей, одинаково просто одетых и преисполненных братской любовью. По мере того как пароход уходил на север, я с жалостью и презрением вспоминала старые привычки и основы жизни буржуазной Европы, которую покидала. С этого времени я должна была стать товарищем среди товарищей и выполнять обширную работу для блага человечества. Прощай неравенство, несправедливость и жестокость старого мира, которые сделали создание моей школы невозможным.

Когда пароход наконец бросил якорь, сердце мое сильно забилось. Вот вновь созданный прекрасный мир! Вот мир равенства, в котором осуществилась мечта, родившаяся в голове Будды, мечта, прозвучавшая в словах Христа, мечта, являвшаяся конечной целью всех великих художников, мечта, которую Ленин великим чудом воплотил в действительность… Я вступала в эту жизнь, чтобы мое существование и работа стали частью ее славных обетований.

Прощай, Старый Мир! Привет тебе, Мир Новый!»

Перед отъездом, комментируя предложение советского правительства, говорила в интервью:

«В Москве я буду в состоянии создать великую школу искусства, которая будет посвящена не только пляске, но и поэзии, выразительности и пластическим искусствам. Из всех правительств мира только Советы заинтересованы в воспитании детей». Ну а на вопрос о трудностях жизни в молодой советской республике заявила: «Физический голод — ничто. Я боюсь духовного голода, который теперь царит во всем мире».

Потеряв своих детей, она была готова посвятить жизнь воспитанию детей, тянущихся к искусству.

Она выступала в Москве и будто бы даже танцевала под Интернационал. Ленин был восхищен ее талантом.

О Европе Дункан писала:

«Вы знаете Лондон и Париж довоенные. Они и тогда уже, с точки зрения артистической, представляли собою какие-то шумные и нелепые базары. Теперь они двинулись в этом направлении еще дальше, улетучивается последний идеализм, повсюду торжествует искусство, стремящееся продать себя как можно дороже в качестве более или менее острого или более или менее фривольного развлечения. Артист все больше превращается в шута, забавляющего сухую сердцем публику, а кто не может делать этого, конечно, осужден на страдания или неуспех».

Ее поселили в квартире, реквизированной у балерины Екатерины Гельцер. В 1921 году ей было сорок четыре года.

Сколько было любовных трагедий и драм позади! Что ожидало на любовном поприще впереди? Сорок четыре года… Много это или мало? Для нее, как показал жизненный путь, много. А вот, к примеру, для Матильды Кшесинской — мало.

Матильда Кшесинская была старше своего супруга великого князя Андрея Владимировича на 12 лет. У балерин не редкость, когда мужья моложе. Что же ожидало Айседору в России? Что имела в виду гадалка?

Айседора обошла в этом вопросе Матильду. Ее суженый оказался моложе на 18 лет!