Оправляя манжеты, мисс Бауэрс вышла из каюты доктора Бесснера.

Жаклин тут же покинула Корнелию и заговорила с сиделкой.

– Как он? – спросила она.

Подоспевший Пуаро услышал ответ. Выглядела мисс Бауэрс встревоженно.

– Не то чтобы очень плохо, – сказала она.

– Ему хуже, значит? – воскликнула Жаклин.

– Что говорить, скорее бы добраться до места, сделать рентген и с обезболиванием почистить рану. Когда, вы думаете, мы будем в Шелале, мосье Пуаро?

– Завтра утром.

Поджав губы, мисс Бауэрс покачала головой:

– Как нескладно получается! Мы делаем все, что в наших силах, но опасность сепсиса остается.

Жаклин вцепилась в ее руку:

– Он умрет? Умрет?

– Что вы, мисс де Бельфор! Надеюсь – уверена, что нет. Сама по себе рана неопасна, но, конечно, надо поскорее сделать рентген. И конечно, мистеру Дойлу нужен сегодня абсолютный покой. Он переволновался, перевозбудился. Ничего странного, что подскочила температура. Перенести смерть жены, да еще эти треволнения...

Жаклин отпустила ее руку и отвернулась. Привалившись к бортику, она стояла спиной к ним.

– Нужно всегда надеяться на лучшее, – продолжала мисс Бауэрс. – У мистера Дойла сильный организм, это видно, он, может, слова такого не знает: болеть. Так что это в его пользу. Но и закрывать глаза на такой скверный признак, как поднявшаяся температура...

Она затрясла головой, снова оправила манжеты и быстро ушла.

От слез ничего не видя перед собой, Жаклин побрела к своей каюте. Ее поддержала и повела ухватившая за локоть рука. Она подняла глаза: это был Пуаро. Приникнув к нему, она дала увести себя в каюту.

Там она опустилась на койку и, не сдерживаясь, бурно зарыдала:

– Он умрет! Умрет! Попомните меня: умрет... И умрет от моей руки. Да-да, от моей руки...

Пуаро пожал плечами. Потом скорбно уронил голову.

– Что сделано, то сделано, мадемуазель. Сделанного не вернуть. Поздно теперь убиваться.

Она отчаянно выкрикнула:

– Он умрет от моей руки! А я так его люблю... Так люблю!

Пуаро вздохнул:

– Даже слишком.

Давно уже, с того вечера в ресторане мосье Блондена, он жил с этой мыслью.

Сейчас, запинаясь, он говорил:

– Ни в коем случае не поддавайтесь тому, что говорит мисс Бауэрс. Сиделки – я их знаю, – они всегда такие мрачные! Ночная сиделка – обязательно! – удивится, что больной дожил до вечера; дневная – обязательно! – удивится, что он протянул до утра. Понимаете, они многое видели и всего опасаются. Когда человек ведет автомобиль, у него в голове могут мелькать такие мысли: «Если на тот перекресток вывернется из-за угла автомобиль... если у встречной машины отвалится колесо... если из кустов мне на руки прыгнет собака – eh bien, я скорее всего погибну!» Но человек внушает себе – и правильно делает, – что ничего подобного не случится и он благополучно доберется до нужного места. Вот если он побывал в аварии или ему приходилось видеть, как в нее попадали другие, он, конечно, будет держаться противоположной точки зрения.

Пытаясь улыбнуться сквозь слезы, Жаклин спросила:

– Вы стараетесь успокоить меня, мосье Пуаро?

– Bon Dieu знает, что я стараюсь сделать! Не надо было вам ехать в это путешествие.

– Я сама жалею, что поехала. Все было так страшно. Но... скоро все кончится.

– Mais oui – mais oui.

– Саймона положат в больницу, наладят за ним уход – и все будет замечательно.

– Вы рассуждаете как ребенок: «И стали они жить-поживать...»

Она густо покраснела.

– Поверьте, мосье Пуаро, я не имела в виду...

– «Об этом не время думать». А вы не слышите лицемерия в этих словах? Ведь в вас частица романской крови, мадемуазель. Вы примете действительность и без прикрас. Le roi est mort – vive le roi![127] Солнце зашло – и вышла луна. Ведь так?

– Вы заблуждаетесь. Просто он жалеет меня, страшно жалеет, потому что знает, каково мне жить с мыслью, что я причинила ему столько зла.

Он взглянул на нее насмешливо – и с каким-то еще чувством.

Чуть слышно он бормотал себе под нос:

Он вернулся на палубу. Там уже вышагивал полковник Рейс, сразу его окликнувший:

– Пуаро! Отлично. Вы-то мне и нужны. У меня появилась одна мысль.

Взяв Пуаро под руку, он увлек его за собой.

– Дойл обронил слова, на которые я тогда не обратил внимания – что-то насчет телеграммы.

– Tiens, c'est vrai[129].

– Может, там пусто, но не бросать же на полпути. Ведь – два убийства, дружище, а мы все еще бродим впотьмах.

Пуаро замотал головой:

– Не впотьмах. Уже светло.

Рейс заинтересованно взглянул на него:

– Есть какое-нибудь соображение?

– Уже не соображение: уверенность.

– С какого же времени?

– Со смерти горничной, Луизы Бурже.

– Ни черта не понимаю!

– Между тем все ясно, мой друг, – совершенно ясно. Но какие трудности, шероховатости, осложнения! Над такими людьми, как Линнет Дойл, со всех сторон схлестываются ненависть и зависть, злоба и алчность. Словно туча мух – и гудят, гудят...

– Но вы думаете, что знаете? – Собеседник смотрел на него с любопытством. – Без уверенности вы не скажете. А я, честно говоря, ничего впереди не вижу. Какие-то подозрения, конечно, есть...

Пуаро встал и выразительно сжал руку Рейса.

– Вы великий человек, mon colonel[130]... Вы не говорите мне: «Скажите, о чем вы сейчас думаете?» Вы знаете, что, если бы я мог сказать, я бы сказал это. Но еще многое надо прояснить. Поразмыслите, однако, в направлении, которое я укажу. Там кое-что есть... Есть заявление мадемуазель де Бельфор о том, что кто-то подслушивал наш с нею ночной разговор в Асуане. Есть заявление мосье Тима Аллертона относительно того, что он слышал и что делал в злосчастную ночь. Есть знаменательные ответы Луизы Бурже на наши вопросы сегодня утром. Есть то обстоятельство, что мадам Аллертон пьет воду, ее сын – виски с содовой, а я – вино. Прибавьте к этому два пузырька с лаком для ногтей и пословицу, которую я тогда вспомнил. Теперь мы подходим к самому загадочному в этой истории – к тому, что револьвер завернули в простой носовой платок, потом в бархатную накидку и выбросили за борт...

С минуту помолчав, Рейс покачал головой.

– Нет, – сказал он, – не улавливаю. Смутно понимаю, к чему вы меня подталкиваете, но ухватить не могу.

– Ну да, да. Вы видите лишь половину истины. И запомните: мы должны все начать сначала, поскольку наше первое представление было ошибочным.

Рейс скривился:

– Дело привычное. Работа детектива, думаю я частенько, в том и состоит, что бракуешь начатое – и начинаешь сначала.

– Верно, верно. А некоторые не понимают этого. Придумывают теорию – и к ней все подстраивают. Если какой-нибудь незначительный факт не подходит, они его отбрасывают. При этом важны как раз неподходящие факты. Мне все время казалось важным то обстоятельство, что с места преступления пропал револьвер. Я понимал, что это не случайно, но вполне осознал это лишь полчаса назад.

– А я до сих пор не понимаю.

– Поймете! Вы, главное, думайте в том направлении, что я подсказал. А теперь давайте разбираться с телеграммой. Если, конечно, не будет возражать герр доктор.

Доктор Бесснер еще не остыл. Открыв на стук, он нахмурился:

– В чем дело? Вы опять хотите видеть моего пациента? Это неразумно, говорю вам. У него жар. Он возбудился сегодня более чем достаточно.

– Мы зададим только один вопрос, – сказал Рейс, – только один, обещаю вам.

С недовольным ворчанием доктор отступил, и они вошли, сам же он, брюзжа под нос, протиснулся в дверь.

– Я вернусь через три минуты, – сказал он, – и тогда вы уйдете – категорически!

И его тяжелая поступь стихла на палубе.

Саймон Дойл переводил вопросительный взгляд с одного на другого.

– Что-нибудь случилось? – спросил он.

– Ничего особенного, – ответил Рейс. – Когда стюарды представляли мне отчет, они обмолвились, что громче всех скандалил синьор Рикетти. Вы же сказали, что вас это не удивляет, поскольку вы знаете, какой у него скверный характер: в связи с какой-то телеграммой он нахамил вашей жене. Вы не могли бы сейчас рассказать об этом случае?

– Охотно. Это было в Вади-Хальфе. Мы вернулись со Второго порога. Линнет показалось, что в почте на борту она увидела телеграмму на свое имя. Она, понимаете, совсем забыла, что ее фамилия больше не Риджвей, а Рикетти и Риджвей, если их написать куриной лапой, довольно похожи между собой. Она надорвала телеграмму, таращится в нее, ничего не понимая, и тут налетает этот Рикетти, буквально вырывает телеграмму и бешено орет. Она пошла за ним извиняться, а он ей нахамил.

Рейс глубоко вздохнул.

– А что было в телеграмме, мистер Дойл, не знаете?

– Знаю, Линнет кое-что успела прочесть вслух. Там...

Он смолк. Снаружи донесся шум. К каюте приближался пронзительно кричавший голос:

– Где мосье Пуаро и полковник Рейс? Мне нужно немедленно видеть их! Это чрезвычайно важно. У меня для них ценная информация. Я... Они у мистера Дойла?

Бесснер не прикрыл за собой дверь, портьера преграждала доступ в каюту. Миссис Оттерборн откинула ее в сторону и влетела, как смерч. Она разрумянилась, не очень твердо держалась на ногах и плохо ворочала языком.

– Мистер Дойл, – сказала она сценическим голосом, – я знаю, кто убил вашу жену!

– Что?!

Саймон смотрел на нее во все глаза – как и оба его посетителя.

Миссис Оттерборн обвела всю троицу победным взглядом. Она была счастлива – безгранично счастлива.

– Да, – сказала она, – мои теории полностью подтвердились. Пусть говорят: немыслимо, фантастично, но глубинные, первобытные импульсы – это реальность.

Рейс оборвал ее:

– Нужно ли понимать, что вы располагаете доказательствами, которые уличают убийцу миссис Дойл?

Миссис Оттерборн уселась в кресло и, подавшись вперед, решительно затрясла головой:

– Да, располагаю. Вы же не станете отрицать, что убийца Луизы Бурже убил также Линнет Дойл? Что оба преступления совершил один человек?

– Конечно, – заторопил ее Саймон, – это резонно. Продолжайте.

– Тогда мое утверждение остается в силе, я знаю, кто убил Луизу Бурже, – значит, я знаю, кто убил Линнет Дойл.

– То есть вы теоретически знаете, кто убил Луизу Бурже, – недоверчиво заключил Рейс.

Миссис Оттерборн взвилась:

– Я точно знаю! Своими глазами видела!

Саймон возбужденно закричал:

– Ради бога, рассказывайте по порядку! Вы говорите – видели, кто убил Луизу Бурже?

Миссис Оттерборн кивнула.

– Я расскажу, как все это было.

Она буквально светилась от счастья. То была минута ее торжества. Пусть ее книги плохо расходятся, пусть жадно поглощавшая их публика предпочла ей новых любимцев – Саломея Оттерборн снова будет в центре внимания. Ее имя попадет во все газеты. Она будет главной свидетельницей на судебном процессе.

Она набрала воздуху в легкие и отверзла уста:

– Это случилось, когда я шла на ланч. Мне совсем не хотелось есть – после всех ужасов – впрочем, не вам объяснять. На полпути я вспомнила, что... м-м... забыла кое-что в каюте. Я велела Розали идти пока одной.

Миссис Оттерборн смолкла.

Портьера на двери шевельнулась, словно от сквозняка, но слушавшие этого не заметили.

– У меня... – Миссис Оттерборн замялась. Обозначились подводные камни, которые надо было миновать. – У меня была договоренность... с одним членом экипажа. Он должен был передать мне... одну вещь, но я не хотела, чтобы дочь знала об этом. Она не переносит... некоторые вещи...

Не очень гладкая история, но до суда есть время придумать что-нибудь получше.

Рейс перевел взгляд на Пуаро и вопросительно поднял брови. Тот чуть заметно кивнул и беззвучно, одними губами сказал: виски.

Снова шевельнулась портьера. В щели между нею и косяком что-то тускло, матово отливало.

Миссис Оттерборн продолжала:

– С тем человеком мы договорились встретиться на средней палубе, на корме. Я шла по нашей палубе, когда в одной каюте открылась дверь и выглянула эта самая девушка – Луиза Бурже, вы говорите, ее звали? Видимо, она кого-то ждала. Увидев меня, она скроила разочарованную гримасу и быстро захлопнула дверь. Но я тогда об этом не задумалась. Я пришла в назначенное место, взяла... что принес тот человек, расплатилась, обменялась с ним парой слов. И пошла к себе. На нашей палубе я выхожу с кормы и вижу, как в дверь этой горничной стучит и входит...

– Кто? – сказал Рейс.

БАХ!

Грохот выстрела наполнил каюту. Едко запахло пороховой гарью. Миссис Оттерборн медленно, как на обследовании, повернулась боком, грузно подалась вперед и свалилась на пол. Из дырочки за ухом струилась кровь.

На минуту все оторопели. Потом оба дееспособных мужчины вскочили на ноги. Тело загораживало им проход. Рейс склонился над ним, а Пуаро, как кошка, прыгнул к двери и выбежал на палубу.

Никого. На полу, у порожка, лежал большой кольт.

Пуаро глянул в обе стороны. Никого! Он побежал к корме. Он уже сворачивал, когда, спеша с того борта, на него налетел Тим Аллертон.

– Что, к черту, случилось? – выдохнул Тим.

– Вам никто не встретился? – резко выкрикнул Пуаро.

– Мне? Никто.

– Тогда идемте со мной. – Он взял молодого человека под руку и зашагал обратно. Там уже собрались люди. Из своих кают прибежали Розали, Жаклин и Корнелия. Со сторон салона шли Фергюсон, Джим Фанторп и миссис Аллертон.

Над кольтом стоял Рейс. Повернувшись к Тиму Аллертону, Пуаро резко спросил:

– У вас есть перчатки?

Тот порылся в карманах:

– Есть.

Пуаро выхватил их, надел и нагнулся к кольту. Рядом опустился на корточки Рейс. Публика затаила дыхание.

– В ту сторону он не уходил, – сказал Рейс. – Фанторп и Фергюсон сидели в гостиной – они бы видели.

– А мистер Аллертон встретил бы его, если бы он побежал на корму, – ответил Пуаро.

Указывая на кольт, Рейс сказал:

– Занятно, что совсем недавно мы его видели. Впрочем, это надо проверить.

Он постучал в каюту Пеннингтона. Оттуда не ответили. В каюте никого не было. Рейс прошел к комоду и открыл правый ящик. Пусто.

– Ясно, – сказал Рейс. – Где же сам Пеннингтон?

Снова они вышли на палубу. Увидев в группе толпившихся миссис Аллертон, Пуаро сразу направился к ней.

– Мадам, заберите к себе мисс Оттерборн, приглядите за ней. Ее мать, – он взглядом спросил Рейса, тот кивнул, – убили.

К ним спешно шел доктор Бесснер.

– Gott im Himmel! Что тут теперь?

Его пропустили. Рейс показал на дверь. Бесснер вошел.

– Ищем Пеннингтона, – сказал Рейс. – Отпечатки есть на кольте?

– Нет, – сказал Пуаро.

Они нашли Пеннингтона на средней палубе. Тот уединился в маленькой гостиной – писал письма. Навстречу вошедшим он обернул красивое, чисто выбритое лицо.

– Что-нибудь стряслось? – спросил он.

– Вы не слышали выстрела?

– Погодите... теперь я вспоминаю, что вроде бы слышал какой-то грохот. Но мне в голову не пришло... Кого теперь?..

– Миссис Оттерборн.

– Миссис Оттерборн? – В его голосе прозвучало неприкрытое удивление. – Вы меня поражаете. Миссис Оттерборн! – Он покрутил головой. – Отказываюсь понимать. – Он понизил голос. – Сдается мне, джентльмены, что на судне находится маньяк-убийца. Надо придумать, как защищаться.

– Мистер Пеннингтон, – сказал Рейс, – сколько времени вы в этой комнате?

– Дайте подумать. – Он потер подбородок. – Минут двадцать, наверное.

– Вы никуда не выходили?

– Нет, никуда.

Он вопросительно смотрел на них.

– Видите ли, мистер Пеннингтон, – сказал Рейс, – миссис Оттерборн застрелили из вашего пистолета.