Тело женщины, при жизни звавшейся Луизой Бурже, лежало на полу каюты. Мужчины склонились над ним.

Рейс выпрямился первым.

– Думаю, она час как мертва. Надо звать Бесснера. Ударили ножом прямо в сердце. Смерть, скорее всего, наступила мгновенно. Скверно она выглядит, правда?

– Скверно.

Передернувшись, Пуаро покачал головой. На смуглой, по-кошачьи ощерившейся физиономии застыли изумление и ярость. Склонившись над телом, Пуаро поднял ее правую руку: что-то было зажато в пальцах. Он высвободил и передал Рейсу крошечный клочок радужной бумаги.

– Догадываетесь, что это такое?

– Банкнота, – сказал Рейс.

– Уголок тысячефранковой ассигнации, я полагаю.

– Теперь все ясно. Она что-то знала и стала шантажировать убийцу. То-то нам показалось утром, что она виляет.

– Полные идиоты, круглые дураки! – взорвался Пуаро. – Уже тогда надо было все понять. Как она сказала? «Что я могла увидеть или услышать? Я была внизу. Конечно, если бы мне не спалось и если бы я поднялась наверх, тогда, может быть, я бы увидела, как убийца, это чудовище, входит или выходит из каюты мадам, а так...» Да ясно же, что именно так все и произошло. Она таки поднялась наверх, она таки видела, как кто-то скользнул в каюту Линнет Дойл – или выскользнул из нее. И вот она лежит тут из-за своей ненасытной алчности...

– И кто убил Линнет Дойл, мы так и не знаем, – недовольно кончил Рейс.

Пуаро замотал головой:

– Ну нет, теперь мы знаем гораздо больше. Мы знаем... мы почти все знаем. Хотя то, что мы знаем, не вмещается в сознание. Однако это так. Только я не могу понять – тьфу! – как же я утром мог быть таким дураком?! Мы же оба чувствовали: она что-то утаивает, и ответ напрашивался: она будет шантажировать.

– Видимо, она потребовала денег за свое молчание, – сказал Рейс, – стала угрожать. Убийца был вынужден принять ее условия и расплатился французскими банкнотами. Как вам такой вариант?

Пуаро задумчиво покачал головой:

– Вряд ли это так. Многие путешествуют, имея при себе деньги – пятифунтовыми бумажками, долларами, и частенько прихватывают еще французские банкноты. Возможно, убийца отдал ей все, что у него было, всю валюту сразу. Но продолжим восстанавливать картину.

– Убийца заходит к ней в каюту, отдает деньги и...

– И она начинает их считать, – подхватил Пуаро. – О, я знаю эту категорию людей. Она непременно пересчитает их, и, пока она считала, она не береглась. Убийца ударил ножом. Сделав свое дело, он подобрал деньги и убежал, не заметив, что у одной банкноты оторвался уголок.

– Может, мы его найдем по этой улике... – неуверенно предположил Рейс.

– Сомневаюсь, – сказал Пуаро. – Он проверит банкноты и найдет изъян. Конечно, будь он скуповат, ему не достанет духа уничтожить тысячефранковую банкноту. Боюсь, однако, и серьезно боюсь, что он человек противоположного склада.

– Из чего вы это заключаете?

– Убийство мадам Дойл, а теперь и это, требовали определенных качеств – смелости, больше того – дерзости, молниеносной реакции, и эти качества не вяжутся с натурой алчной, скаредной.

Рейс грустно покачал головой.

– Пойду за Бесснером, – сказал он.

Ахая и охая, тучный доктор не затянул с осмотром.

– Она мертва не более часа, – объявил он. – Смерть очень быстро наступила – мгновенно.

– Как вы думаете, какое оружие использовалось?

– Ach, вот это интересно, да. Это было что-то острое и миниатюрное. Я покажу, на что это похоже.

Вернувшись с ними к себе в каюту, он открыл саквояж и извлек длинный тонкий скальпель.

– Что-то в этом роде, мой друг, там не был обычный столовый нож.

– Надеюсь, – ровным голосом предположил Рейс, – что ваши скальпели, доктор, все на месте?

Багровея от негодования, Бесснер выкатил на него глаза:

– Что такое вы говорите? Вы смеете думать, что я... известный всей Австрии Карл Бесснер... моими клиниками и знатными пациентами... что я убил ничтожную femme de chambre?[125] Это смешно, абсурдно – то, что вы говорите. Все мои скальпели целы – все до одного. Вот они, все на своих местах. Можете сами убедиться. Вы оскорбили мое звание врача, и я не забуду этого.

Доктор Бесснер, щелкнув, закрыл саквояж, брякнул его на стул и, топоча, вышел на палубу.

– Ого! – сказал Саймон. – Рассердили вы старика.

Пуаро пожал плечами:

– Сожалею.

– Вы не там копаете. Старик Бесснер – классный парень, хотя и немчура.

Тут в каюту воротился Бесснер.

– Будьте любезны, освободите мою каюту. Я должен перебинтовать ногу моему пациенту.

Явившаяся с ним расторопная и ответственная мисс Бауэрс ждала, когда они выйдут.

Рейс и Пуаро стушевались и выскользнули из каюты. Что-то буркнув, Рейс ушел. Пуаро свернул налево. Он услышал девичий щебет, смех. В каюте Розали были она сама и Жаклин.

Девушки стояли близко к открытой двери. Тень Пуаро упала на них, и они подняли глаза. Он впервые увидел улыбку Розали Оттерборн, застенчивую и приветливую, неуверенно, как все новое и непривычное, блуждавшую на лице.

– Сплетничаете, барышни? – укорил он их.

– Отнюдь нет, – сказала Розали. – Мы сравниваем нашу губную помаду.

Пуаро улыбнулся.

– Les chiffons d'aujourd'hui[126], – промолвил он.

Не очень естественно он улыбнулся, и быстрее соображавшая, наблюдательная Жаклин де Бельфор сразу это отметила. Она бросила на стол губную помаду и вышла на палубу.

– Что... что-нибудь случилось?

– Вы правильно догадываетесь, мадемуазель, – случилось.

– Что случилось? – подошла к ним Розали.

– Случилась еще одна смерть, – сказал Пуаро.

Розали коротко вдохнула. Пуаро глянул на нее. В ее глазах мелькнула тревога – и страх, как будто?

– Убита горничная мадам Дойл, – объявил он им.

– Убита? – вскричала Жаклин. – Вы говорите – убита?

– Да, я именно это говорю. – Отвечая ей, он продолжал смотреть на Розали, и дальнейшие слова были обращены к ней: – Эта горничная, изволите знать, видела что-то такое, чего ей не полагалось видеть. И тогда, боясь, что она проболтается, ей навеки заткнули рот.

– Что же такое она видела?

Спросила опять Жаклин, и опять Пуаро ответил не ей, а Розали. Странная у них складывалась партия из трех участников.

– Я полагаю, не приходится гадать о том, что она видела, – сказал Пуаро. – В ту роковую ночь она видела, как кто-то вошел в каюту Линнет Дойл – и потом вышел.

Он был начеку – и не упустил ни краткого вдоха, ни дрогнувших ресниц. Розали Оттерборн реагировала именно так, как, по его расчетам, ей и полагалось реагировать.

– Она сказала, кого она видела? – спросила Розали.

Пуаро скорбно покачал головой.

Рядом застучали каблучки. К ним шла, испуганно тараща глаза, Корнелия Робсон.

– Жаклин, – позвала она, – случилось нечто ужасное! Еще один кошмар!

Жаклин повернулась к ней, и они отошли. Пуаро и Розали Оттерборн не сговариваясь направили шаги в другую сторону.

– Почему вы все время смотрите на меня? – резко заговорила Розали. – Что вы надумали?

– Вы задали мне два вопроса. В ответ я спрошу у вас только одну вещь: почему вы не сказали мне всю правду, мадемуазель?

– Я не понимаю, о чем вы говорите. Я вам все рассказала еще утром.

– Нет, кое-чего вы мне не сказали. Вы не сказали, что носите с собой в сумочке малокалиберный револьвер с перламутровой рукояткой. И вы не рассказали всего, что видели прошлой ночью.

Она залилась краской.

– Это ложь, – отрезала она. – Никакого пистолета у меня нет.

– Я не сказал: пистолет. Я сказал, что в сумке вы носите маленький револьвер.

Развернувшись, она забежала к себе в каюту и тут же, выскочив, ткнула ему в руки серую кожаную сумочку.

– Вы несете околесицу. Смотрите, если вам хочется.

Пуаро открыл сумочку. Револьвера там не было.

Выдерживая ее неприязненный, торжествующий взгляд, он вернул ей сумочку.

– Да, – сказал он любезным тоном, – тут его нет.

– Вот именно. Вы не всегда правы, мосье Пуаро. И другое ваше смехотворное утверждение – оно тоже несправедливо.

– Нет, не думаю.

– С вами можно сойти с ума! – Она гневно топнула ногой. – Вы что-то вбили себе в голову и носитесь с этим!

– Потому что я хочу, чтобы вы сказали мне правду.

– Какую правду?! Такое впечатление, что вы знаете ее лучше меня самой.

– Хотите, я скажу, что вы видели? – сказал Пуаро. – Если я прав, вы подтвердите мою правду? Я думаю, что, огибая корму, вы придержали шаг, поскольку из каюты ближе к центру – наутро вы узнали, что это была каюта Линнет Дойл, – вышел мужчина. Вы видели, как он вышел, закрыл за собою дверь и пошел дальше – может, вошел в какую-нибудь каюту на другом конце. Что скажете, мадемуазель, – я прав?

Она молчала.

– Вы, наверное думаете, что разумнее промолчать, – сказал Пуаро. – Вы, наверное, боитесь, что, если вы скажете, вас тоже убьют.

Ему показалось, что она клюнула на приманку, что обвинение в трусости проймет ее сильнее увещеваний.

Разомкнув задрожавшие губы, Розали Оттерборн сказала:

– Я никого не видела.