Нортон Фокс встретил меня далеко не восторженно. Заслышав шум подъехавшего фургона, он вышел из дому. Было почти совсем темно, лишь во дворе горело несколько фонарей и из распахнутых дверей конюшен, у которых толпилась кучка парней, тоже лился свет. Я остановил фургон, неуклюже выбрался из кабины и взглянул на часы. Без десяти шесть. Поехав кружным путем, чтобы обмануть водителя фургона относительно пройденного мной расстояния, я потратил на дорогу без малого два часа. Путь в Хитбери Парк и обратно был для него накатанной дорожкой, он знал его как свои пять пальцев, до последнего ярда, и, взглянув на счетчик, сразу бы определил, куда отвезли лошадь.

— У вас неприятности, Тай, — хмуро произнес Нортон. — О чем, скажите на милость, вы только думаете? Сперва фермер, который возит мне сено, приезжает сюда, весь дрожа от злости, и говорит, что наш фургон с каким-то маньяком за рулем чуть не врезался в его машину, и дело могло кончиться весьма плачевно. Потом мы слышим, что у перекрестка Лонг Барроу произошла авария с каким-то фургоном, и сюда для расследования приезжала полиция…

— Да, — сознался я. — Очень сожалею, Нортон. У вашей машины вмятина и разбита задняя фара. Мне следует извиниться перед тем человеком с сеном. Наверное, придется еще объясняться с полицией. Неосторожная езда… Мягко говоря. Довольно трудно доказать, но это был один из способов самозащиты.

Нортон чуть не взорвался от возмущения.

— Чем это, интересно, вы занимались?

— Играл в ковбоев и индейцев, — устало ответил я. — Индейцы были повергнуты в прах.

Шутка его не развеселила. Вышла секретарша и позвала его к телефону. Я остался ждать возле фургона.

Нортон вернулся уже не таким сердитым.

— Это из полиции, — отрывисто сказал он. — Они все же настаивают на встрече с вами. Правда, выяснилось, что два человека, попавшие в аварию, сбежали из больницы. Кроме того, в полиции обнаружили, что «кортина» числится в списке угнанных машин. Теперь, несмотря на заявление водителя грузовика, они меньше склонны винить вас в этом происшествии.

— Парни в «кортине» преследовали Тиддли Пома, — устало ответил я. — И были, как никогда, близки к цели. Может, вы все-таки скажете Ронси, что наши предосторожности были не напрасны.

— Он уехал домой.

Через темный двор я направился к машине. Нортон шел следом, объясняя, как добраться до полицейского участка. Я перебил его:

— Я туда не собираюсь. Могут приехать ко мне сами. Лучше всего в понедельник. Так и передайте.

— Почему в понедельник? — Он посмотрел на меня с недоумением. — Почему не сейчас?

— Да потому, что я могу приблизительно объяснить, где искать этих ребят из «кортины» и что они собирались сотворить. Надо, чтобы полиция предъявила иск не раньше понедельника, иначе дело перейдет в руки следствия, и мне не удастся протолкнуть эту информацию в «Блейз». Неужели вся эта нервотрепка не окупит статьи в воскресном номере?

— У меня просто голова кругом идет, — ответил он. — И полиции это не понравится.

— Ради Бога, только не говорите им ничего, — раздраженно сказал я. — Об этом будем знать только вы и я. Если начнут меня искать, просто скажите, что я сам свяжусь с ними, а вы не знаете, где я живу, и найти меня в случае острой необходимости можно через «Блейз».

— Хорошо. — В голосе его звучало сомнение. — Раз вы настаиваете, ладно. Но мне кажется, вы навлекаете на себя серьезные неприятности. Не думаю, что Тиддли Пом того стоит.

— Тиддли Пом, Краткий, Поликсен и прочие… каждый в отдельности ничего не стоит. На этом и держится рэкет.

Хмурое лицо Нортона просветлело, на нем возникло подобие улыбки.

— Еще немного, и я услышу, что «Блейз» целиком посвятила себя службе правосудия, а не охоте за сенсациями.

— Именно это мы и утверждаем.

— Гм, — сказал Нортон, — но нельзя верить всему, что пишут в газетах.

Подавленный и усталый, я медленно ехал домой. Порой волнения и неприятности служат дрожжами, придающими особый вкус черствому хлебу повседневности. Положительный фактор. Он был необходим мне. Но никогда еще он не угрожал столь жестоко моему семейному благополучию и не требовал такой затраты физических и душевных сил.

На этот раз я был твердо уверен: Тиддли Пом будет участвовать в скачках, заговор будет раскрыт. Но эта мысль не приносила удовлетворения. Все пепел и прах. Печальное настоящее, унылое и безрадостное будущее.

С дороги я позвонил в «Блейз». Люк-Джон уже ушел. Я застал его дома.

— Тиддли Пом в конюшнях на ипподроме в Хитбери, — сообщил я. — Под охраной бывшего полицейского и немецкой овчарки. Лишь этот служитель и управляющий знают, кто он такой. И больше ни одна душа. Что вы на это скажете?

— Прекрасно, — без особого энтузиазма произнес Люк-Джон. — Теперь можно не сомневаться, что Тиддли Пом стартует в Золотом кубке. Получится хороший материал, Тай. Однако, боюсь, мы несколько преувеличивали опасность.

Я поспешил уверить его в обратном.

— Сегодня около половины третьего мальчики Бостона были всего в трех милях от конюшен Нортона Фокса.

— Боже, — прошептал он, — значит, это действительно правда.

— А вы принимали все за шутку, состряпанную специально для нашего развлечения?

— Но…

— Не но, а именно так. Ладно, как бы там ни было, но у них произошла небольшая неприятность с машиной… Они отброшены к исходной позиции, так как опять не знают, где Тиддли Пом.

— Что за неприятность?

— Врезались в кузов фургона для перевозки лошадей. Весьма неосторожно с их стороны. Я слишком резко нажал на тормоз, а они шли почти вплотную…

Растерянное молчание. Потом он спросил:

— Они погибли?

— Нет. Немного помяты. — Я коротко пересказал ему события дня.

Типичная для Люка-Джона реакция, голос снова зазвучал оживленно и энергично.

— До воскресенья воздержись от контактов с полицией.

— Ясное дело.

— Тай, это просто великолепно…

— Да, — ответил я.

— Сегодня же вечером набросай предварительный вариант и завтра днем с ним в редакцию, — распорядился он. — Завтра мы все обмозгуем, а завершение сообщить мне по телефону в воскресенье, прямо со скачек.

— Ладно.

— Да, и вот еще что, позвони-ка Ронси и скажи, что исключительно благодаря «Блейз» его лошадь теперь в целости и сохранности.

— Ладно, посмотрим, может позвоню.

Я повесил трубку и только тут почувствовал, как одиноко, должно быть, чувствует себя Ронси. Я устал, и мне хотелось домой. Но и дома, тоскливо подумал я, расслабиться не удастся, начнется новый приступ раскаяния и угрызений совести.

Ронси немедленно ответил на звонок. Он уже был в курсе. Ему звонил Нортон.

— Тиддли Пом в безопасности и под хорошим присмотром, — заверил я его.

— Мне следует извиниться перед вами, — буркнул он.

— Не за что.

— Послушайте… Меня все же беспокоит одна вещь. Очень беспокоит. — Он замолчал, видимо подавляя приступ гордыни. — Как вы считаете… я хочу сказать, есть ли у вас догадка насчет того, как эти люди смогли так быстро появиться у Фокса?

— Думаю, мы с вами подозреваем одного и того же человека. Это ваш сын. Пэт.

— Шею ему сверну! — В голосе звучала искренняя, далеко не отцовская злоба.

— Будь у вас хоть капля здравого смысла, вы бы давно разрешили ему выступать на всех скачках, не только на второстепенных.

— Да о чем вы только толкуете!

— О непомерном чувстве обиды, которое постоянно испытывает ваш сын. Вы доверяете своих лошадей кому угодно, только не ему. Вот он и обижается.

Он недостаточно опытен, — запротестовал Ронси.

— Да где ж ему набраться этого опыта, если вы не даете такой возможности? Нет лучшей школы для жокея, чем участие в серьезных скачках на хороших лошадях!

— Но он может проиграть, — проворчал Ронси.

— Может и выиграть! Разве у него был шанс доказать это?

— Однако выдать Тиддли Пома… Какой ему толк от этого?

— Просто месть… Вот и все.

— Все!

— Сейчас все в порядке.

— Ненавижу его!

— Тогда пошлите его работать в другие конюшни. Обеспечьте прожиточный минимум, дайте возможность испытать себя, понять, сможет ли он стать профессионалом. Неудивительно, что человек огрызается, если постоянно попирают его достоинство.

— Но долг сына помогать отцу. Особенно, когда он сын фермера.

Я вздохнул. Он отставал от современной жизни лет на пятьдесят. И никакие разговоры не могли его переубедить.

Нельзя сказать, что меня радовало мстительное предательство Пэта Ронси. Конечно, можно понять причины, толкнувшие его на этот поступок. Но восхищаться особенно нечем.

Видимо, кто-то из приезжавших на ферму уловил нескрываемое раздражение Пэта и оставил свой телефон на случай, если тот узнает о местонахождении Тиддли Пома и захочет отомстить отцу. Уверенность Пэта в том, что он сообщает эти сведения журналисту, была слабым оправданием. Даже в этом случае ему следовало догадаться, что газетчик может распространить эту информацию по всей стране. Донести до ушей, жаждущих услышать. Результат одинаков. Быстрота, с какой мальчики Бостона примчались в деревню, наводила на мысль, что на ферме с Пэтом беседовал «Плащ», шофер, а может и сам Вьерстерод.

Кроме Пэта некому.

Я приехал в Лондон. Поставил машину в гараж. Запер. Медленно, словно нехотя, поднялся по ступеням.

— Привет! — вымученным веселым тоном произнесла Элизабет.

— Привет тебе! — Я поцеловал ее в щеку. На взгляд миссис Вудворд, наше поведение выглядело обычным. Только боль, которую мы читали друг у друга в глазах, говорила, что это не так.

Миссис Вудворд надела синее пальто и еще раз сверилась с часами. Три часа сверхурочных, но ей все было мало. Интересно, мельком подумал я, можно ли отнести эти расходы на счет «Блейз»?

— Мы уже поели, — сообщила миссис Вудворд. — Ваш ужин готов, только разогреть. Просто суньте его в духовку, мистер Тайрон.

— Спасибо.

— Ну, доброй ночи, милая! — крикнула она Элизабет.

— Доброй ночи.

Я распахнул в прихожей дверь, она коротко кивнула, улыбнулась и сказала, что будет утром, в обычное время. В том, что она явится вовремя, можно не сомневаться. Добрая, пунктуальная, столь необходимая нам миссис Вудворд! Будем надеяться, чек из «Тэлли» не заставит себя долго ждать.

После обмена приветствиями мы с Элизабет, казалось, исчерпали темы для беседы. Самые невинные вопросы и ответы походили на хождение над бездной, затянутой тонким льдом. Должно быть, поэтому мы оба почувствовали облегчение, когда в прихожей прозвенел звонок.

— Наверное, миссис Вудворд что-то забыла, — сказал я.

— Да, наверное, — согласилась Элизабет.

Ничего не подозревая, я отворил дверь. Она с грохотом распахнулась под тяжелым пинком. На пороге стоял человек в черном. Массивным, затянутым в кожаную перчатку кулаком он нанес мне резкий удар в диафрагму и, когда я скрючился, рубанул чем-то твердым по шее, у основания черепа.

Стоя на коленях, кашляя и задыхаясь, я увидел, как в дверях появился Вьерстерод, окинул взором всю эту сцену и прошел в комнату. Нога в черном ботинке захлопнула за ним дверь. Послышался мягкий свистящий звук, и еще один удар обрушился мне на спину, между лопатками. Элизабет вскрикнула. Я с трудом поднялся и сделал попытку пройти к ней в комнату. Плотный человек в черном, — это был Росс, шофер, — схватил меня за руку и с силой вывернул ее назад.

— Садитесь, мистер Тайрон, — спокойно произнес Вьерстерод. — Садитесь вот сюда. — Он указал на покрытую ковриком табуретку, на которой так любила сидеть с вязанием миссис Вудворд. Здесь не было ни спинки, ни подлокотников, мешавших двигать спицами.

— Тай! — неестественно высоким от страха голосом окликнула меня Элизабет. — Тай, что происходит?

Я не ответил. Я пребывал в каком-то странном оцепенении. Сел на табуретку, и Росс отпустил мою руку. У постели Элизабет стоял Вьерстерод и с возрастающим любопытством наблюдал за мной.

— Ну вот, наконец все стало на свои места, мистер Тайрон. Неужели и вправду вы были настолько самонадеянны, думая, что можете оказать мне открытое сопротивление и вам это сойдет с рук? Никому еще не сошло, мистер Тайрон. Никому и никогда.

Я снова не ответил. Росс стоял у меня за спиной на расстоянии шага. В правой руке он вертел штуку, которой ударил меня, — небольшую дубинку грушеобразной формы. По сравнению с ней кастеты мальчиков Бостона выглядели детской игрушкой. Я с трудом подавил желание потереть зудящее от боли место.

— Мистер Тайрон, — тем же спокойным, ровным тоном продолжал Вьерстерод, — где Тиддли Пом?

Не дождавшись ответа, он повернулся, посмотрел вниз и не спеша подсунул носок ботинка под то место, где штепсель входил в розетку. Туда, где электрический кабель подключался к дыхательному насосу. Элизабет проследила за направлением моего взгляда и увидела, что он делает.

— Нет! — вскрикнула она. Высокий, напряженный от страха голос. Вьерстерод улыбнулся.

— Тиддли Пом? — Он повернулся и посмотрел на меня.

— В конюшнях на ипподроме в Хитбери Парк.

— Ага. — Он убрал ногу. — Вот видите, как все просто, верно? Самое главное — найти правильный подход. Правильно подобрать ключ. Насколько я понимаю, ни одна лошадь в мире не стоит того, чтобы подвергать из-за нее опасности жизнь тех, кого любишь.

Я промолчал. Он был прав.

— Проверьте, — сказал Росс, по-прежнему стоя у меня за спиной.

Вьерстерод сузил глаза.

— Так рисковать он не станет.

— Но он сопротивлялся. Посмел пойти против вас! Чего тут мудрить, надо проверить, и все. — Росс не приказывал, скорее советовал.

Вьерстерод пожал плечами и снял телефонную трубку. Сначала в справочную:

— Ипподром в Хитбери Парк. Кого-нибудь из управляющих… Хорошо, как раз то, что надо…

Подошел сам Вилли Ондрой. Вьерстерод сказал:

— Мистер Тайрон поручил мне позвонить и узнать, все ли в порядке с Тиддли Помом…

Он спокойно выслушал ответ, бледное с желтоватым оттенком лицо оставалось бесстрастным и неподвижным. Он почти никогда не улыбался, редко хмурился. Морщинки вокруг глаз появились, видно, из-за того, что яркое солнце родины часто заставляло его щуриться.

— Огромное вам спасибо, — сказал он наконец.

Снова манеры и голос из «форин офис», сама любезность, само очарование.

— Узнайте, в каком он стойле, — подсказал Росс, — номер!

Вьерстерод спросил. Вилли Ондрой ответил.

— Шестьдесят восьмое? Благодарю. Доброй ночи.

Вьерстерод аккуратно опустил трубку на рычаг, наступила пауза. Теперь, когда он получил, что хотел, я надеялся, у него достанет порядочности просто тихо удалиться. Надежда слабая и, как выяснилось, беспочвенная.

Пристально изучая свои ногти, он тихо сказал:

— Приятно видеть, мистер Тайрон, что вы наконец осознали неизбежность нашего с вами сотрудничества. — Снова пауза. — Однако в данном случае было бы ошибкой с моей стороны полагать, что подобная ситуация сохранится надолго, если я не приму мер, убеждающих вас, что иного пути просто нет.

Я посмотрел на Элизабет. Закрученные фразы Вьерстерода, видимо, доходили до нее с трудом. Она лежала, откинув голову на подушку, глаза были закрыты. Я сообщил, где находится лошадь, и это ее успокоило. Теперь, считала она, ничего страшного произойти не может.

Вьерстерод уловил мой взгляд и мысль. Кивнул.

— У нас в стране много жертв полиомиелита, живущих на искусственном дыхании. Я знаю, что это такое. Понимаю, что значит для них электричество. И постоянный уход. В каком опасном положении они находятся, постоянно на грани между жизнью и смертью. Все это я очень хорошо понимаю.

Я молчал. Он продолжал.

— В подобной ситуации многие мужчины бросают своих жен. Вы этого не сделали. Значит, вы заботитесь о ней, стараетесь не причинить зла. Я прав или нет? Ведь вы сейчас на деле доказали это, не так ли? И вам не понадобилось много времени, чтобы сообщить, что требовалось.

Я не ответил. Он подождал секунду, потом продолжал тем же размеренным тоном. То, что он говорил, как уже однажды заметил Дембли, находилось в чудовищном противоречии со стилем изложения.

— Я вынужден заботиться о поддержании своей репутации на должном уровне. И абсолютно не могу допустить, чтобы какие-то жалкие журналистишки вмешивались в мои дела и пытались выставить на посмешище. Хотелось бы, чтобы вы запомнили это раз и навсегда. И чтобы этот случай послужил для вас незабываемым примером, и вы усвоили бы, что я не тот человек, которому можно стать поперек дороги.

Росс шагнул вперед. По телу у меня забегали мурашки. Я изо всех сил пытался скопировать Вьерстерода, сохраняя бесстрастное выражение лица.

Но Вьерстерод еще не закончил проповедь. Казалось, он мог продолжать в том же духе всю ночь.

— Как доложил мне Чарли Бостон, вам удалось вывести из строя двух его помощников. Он тоже не может оставить безнаказанным урон, нанесенный его репутации. Поскольку меры предупреждения, принятые к вам в поезде, ничему вас не научили, посмотрим, может быть, мой шофер достигнет лучших результатов.

Я просунул ногу под табуретку, подцепил ее и, привстав, ударил Росса одновременно в живот и в пах. Тот скорчился, а я, пользуясь замешательством, выхватил у него дубинку и замахнулся, чтобы треснуть его по голове.

— Тай! — Это был голос не Элизабет, а страшный, мучительный вопль. Не выпуская из рук дубинку, я повернулся и встретил исполненный ледяной злобы и неумолимости взгляд Вьерстерода.

— Бросьте дубинку!

Носок начищенного до блеска ботинка был снова под розеткой. Нас разделяло три ярда. Весь трясясь от ярости, я остановился. Больше всего на свете мне хотелось бы налететь на него, сбить с ног, смять, вышвырнуть из моей жизни раз и навсегда. Но я не мог рисковать… Одно легкое движение, и аппарат выключен из сети. Идти на такой риск, попытаться успеть вовремя вставить штепсель в розетку при том, что между ней и мною стоял Вьерстерод, а сзади Росс, было практически невозможно. «Спирашелл» будет давить на грудь, под его весом она немедленно задохнется. Дальнейшее мое сопротивление может убить ее. Этот пойдет на все. Уничтожит Элизабет, предоставив мне самому объяснять обстоятельства ее смерти. Еще бы, ярмо на шее, никому не нужная жена-калека… Ведь он не знал, что мне известно его имя и еще кое-какие факты биографии. Устранение Элизабет наверняка кажется ему делом практически безнаказанным. Нет, рисковать нельзя.

Я медленно опустил руку и бросил дубинку на пол. Росс, тяжело дыша, наклонился и поднял ее.

— Сядьте, мистер Тайрон, — приказал Вьерстерод, — и не двигайтесь с места! Не вздумайте снова встать. Надеюсь, вы хорошо меня поняли?

Носок ботинка все еще находился под розеткой. Кипя от душившей меня злобы, я опустился на табуретку. Вьерстерод кивнул Россу, и тот изо всей силы ударил меня дубинкой по спине. Звук был ужасный. Ощущение и того хуже.

Элизабет вскрикнула. Вьерстерод холодно посмотрел на нее и велел Россу включить телевизор. Они подождали, пока он разогреется. Росс повернул регулятор звука на полную громкость, и программа новостей сменилась каким-то музыкально-танцевальным шоу. К несчастью, у нас не было соседей, которые могли бы прийти с жалобой на шум. Единственная живущая поблизости пара вечерами работала в ночном клубе.

Росс поднял дубинку и снова направился ко мне. Инстинктивно я попытался привстать, чтобы защититься, бежать, исчезнуть Бог знает куда и как.

— Сидеть! — сказал Вьерстерод. Я перевел взгляд на его туфлю и сел. Росс взмахнул рукой, и на этот раз я упал с табурета вперед на колени.

— Перестаньте, — произнесла Элизабет дрожащим голосом, — умоляю, перестаньте.

Я встретился с ней взглядом. Она смотрела на меня с ужасом. С мучительным страхом. С мольбой. Она умоляла меня о чем-то. Внезапно меня словно откровение осенило — она боится, что я не выдержу, решу, что не стоит так мучаться ради нее, и попрошу прекратить избиение, пусть даже ценой ее жизни. Вьерстерод понимал, что я никогда не пойду на это. Смешно, подумал я с горечью, но факт. Вьерстерод знает меня куда лучше, чем моя собственная жена.

Впрочем, тянулось все не слишком долго. В какой-то момент я перестал ощущать каждый удар в отдельности, болело и ныло все тело. Казалось, земной шар давит мне на плечи всей своей тяжестью. Атланту такое не снилось…

Я не слышал, как Вьерстерод приказал Россу остановиться. Я сидел, прикусив губу и обхватив руками голову. В телевизоре какая-то гнида нараспев советовала всем и каждому веселее смотреть на жизнь. Росс заткнул ему глотку на середине ноты.

— О Господи, — твердила Элизабет, — Господи…

Ровный невыразительный голос Вьерстероде сухо утешил ее:

— Дорогая миссис Тайрон, уверяю вас, моему шоферу известны куда более неприятные приемы. Надеюсь, вы понимаете, человеческое достоинство вашего мужа нисколько не пострадало.

— Достоинство… — слабым голосом повторила Элизабет.

— Да, именно. Одно время мой шофер работал в тюрьме в той стране, откуда я приехал. Он хорошо знает, как можно унизить человека. Однако такой подход к вашему мужу кажется мне неприемлемым.

Затем он обратился ко мне:

— Мистер Тайрон, стоит вам еще раз проявить непокорность, и я позволю своему шоферу делать с вами все, что ему заблагорассудится. Буквально все. Вам это ясно?

Я молчал. Он повторил:

— Вам ясно?

Я кивнул.

— Прекрасно. Наконец-то мы сдвинулись с мертвой точки. Но это только начало. Вам следует проявить свое послушание более определенно. Вы будете работать на меня. Писать для меня в своей газете. Писать, что вам прикажут.

Я медленно отнял руки от лица и опустил их на колени.

— Это невозможно, — вяло проговорил я.

— Мне кажется, вы сочтете это вполне возможным. И даже необходимым. Иного выхода у вас нет. А о том, чтобы уйти из газеты, нечего и думать. — Дотронулся до провода носком ботинка. — Вы же не можете день и ночь караулить свою жену до самой ее смерти.

— Хорошо, — медленно проговорил я, — буду писать, что вы скажете.

— Вот это другое дело.

Бедный, бедный старина Берт Чехов, с тоской подумал я. Вниз, на тротуар, с седьмого этажа… А мне даже не удастся застраховать жизнь на сумму, достаточную для оплаты пребывания Элизабет в клинике до конца ее дней.

— Приступим прямо на этой неделе, — сказал Вьерстерод. — К воскресенью вы подготовите статью, где опровергнете за неимением фактических доказательств все написанное вами раньше. Это отчасти восстановит положение дел, создавшееся до вашего вмешательства.

— Хорошо. — Я осторожно дотронулся до правого плеча. Вьерстерод взглянул на меня и кивнул.

— Вам это надолго запомнится, — рассудительно вымолвил он. — В утешение могу сказать, что многие из тех, кто перебегал мне дорогу, ныне покойники. Вы принесете больше пользы живым. Если будете писать, что прикажут. Тогда и жена ваша будет цела и невредима, и моему шоферу не придется возиться с вами.

Его шофер, не знаю только, понимал ли он это или нет, был лишь бледной тенью мальчиков Бостона. Теперь, вопреки всем страхам, мне казалось, что те, с кастетами, были куда опаснее. Для Росса его работенка была ремеслом, давно надоевшим и утомительным. Ни сломанных ребер, ни ощущения разбитости в теле. На этот раз я даже мог передвигаться.

Вьерстерод сохранял невозмутимость.

— Странно, что вас так печалит участь мужа после того, как он позволил себе переспать с цветной девкой.

Она закусила губу и отвернулась. Он уставился на меня немигающим взглядом.

— Так вы ей рассказали?

Отвечать было бессмысленно. Если бы тогда, во вторник, я сказал ему, где Тиддли Пом, то избавил бы себя от стольких страданий и треволнений. Мне не пришлось бы рассказывать Элизабет о Гейл. Я уберег бы ее от всего этого кошмара. В памяти всплыли последние слова Берта Чехова: — «Именно те, кто не понимает, где надо вовремя остановиться, получают самую страшную взбучку… Я имею ввиду на ринге».

Боль в спине разливалась по всему телу. Я смертельно устал сидеть на этой проклятой табуретке. Пусть миссис Вудворд ее заберет. Не желаю больше видеть ее у себя дома.

— Дайте ему выпить, — сказал Вьерстерод Россу.

Тот подошел к столику, где стоял поднос с бутылкой виски, двумя стаканами и малверской водой. Он отвинтил крышку, взял стакан и вылил в него все содержимое, почти половину бутылки. Вьерстерод кивнул:

— Пейте.

Росс подал мне стакан. Я сидел неподвижно, уставясь на него расширенными глазами.

— Ну! — сказал Вьерстерод. — Пейте.

Я мотнул головой. Он придвинул ногу к розетке. Я поднес стакан ко рту и отпил глоток. Прыгай через горящий обруч, коли тебе велят!

— До дна, — произнес он, — и быстро.

Почти целые сутки во рту у меня не было ни крошки. Несмотря на всю свою выносливость, мысль о целом стакане спиртного на пустой желудок вовсе не казалась забавной. Но выбора не было. Ненавидя Вьерстерода всеми фибрами души, я осушил стакан до дна.

— Похоже, урок пошел ему на пользу, — заметил Росс.

Минут пятнадцать они простояли молча, наблюдая за мной.

Наконец Вьерстерод сказал:

— Встать!

Я встал.

— Повернитесь кругом.

Я повернулся. Пошатнулся. Едва устоял на ногах. Вьерстерод удовлетворенно кивнул.

— Ну вот, пожалуй, и все, мистер Тайрон. На сегодня все. Постарайтесь, чтобы мне понравилась воскресная статья. Для вас будет лучше, если понравится. В ваших же интересах.

Я кивнул. И напрасно. Страшно закружилась голова. Я едва не потерял сознание. Виски проникал в кровь с ужасающей быстротой. Не произнеся больше ни слова, Росс и Вьерстерод вышли из комнаты. Как только за ними захлопнулась входная дверь, я, пошатываясь, побрел на кухню. Элизабет окликнула меня, но я не мог тратить время на объяснения. Схватив с полки банку с солью, насыпал в стаканчик на добрых два дюйма и добавил столько же воды.

Размешал пальцем. Искать ложку некогда, дорога каждая секунда. Отпил глоток. Семь морей и океанов слились в одно, вот на что это было похоже по вкусу. Жгло горло. С трудом удалось осилить еще глоток. Я давился этой смесью, пока она наконец не сделала свое дело и не начала выходить обратно, унося с собой остатки виски.

Стоя над раковиной, я содрогался от рвоты. Действие алкоголя, как и следовало ожидать, начало сказываться быстро. Помутненное сознание, нарушенная координация движений. И никакого противоядия, за исключением времени.

Время… Прошло, наверное, минут двадцать, как я выпил эту гадость. Иначе через десять минут я был бы мертвецки пьян.

Не знаю, зачем Вьерстерод заставил меня пить, с каким-то дальним прицелом или просто из подлости. Но все это ужасно спутало мои планы.

Прополоскал рот чистой водой и выпрямился. Застонал — боль в спине напомнила, что мне достался не только виски. Пошел в комнату к Элизабет, сосредоточенно стараясь не врезаться в стенку или дверной косяк. Снял телефонную трубку. В памяти провал. Не мог вспомнить номер.

Думай.

Вспомнил. Подошел Вилли Ондрой.

— Вилли, — сказал я, — срочно уберите лошадь из шестьдесят восьмого стойла. Опять возникла опасность. Поднимите всех сторожей и переселите в другое стойло. У шестьдесят восьмого надо поставить охрану, посмотрим, может удастся застукать кого-нибудь на месте преступления.

— Тай, я все понял.

— Не сумел остановить их, Вилли. Простите меня.

— Не беспокойся. Их никто не подпустит на пушечный выстрел, беру это на себя. Теперь я тоже считаю, крайне важно сохранить Тиддли Пома целым и невредимым до скачек.

— Они настроены очень решительно.

— Я тоже.

Я опустил трубку на рычаг. Уверенный тон Вилли успокоил меня. Но тут я заметил испуганные глаза Элизабет.

— Тай, — слабо прошептала она, — что ты делаешь?

Я присел на ручку кресла. Я чувствовал себя отвратительно. Избитый, больной, пьяный.

— Слушай, детка, — сказал я, — слушай меня внимательно. Я не в силах повторять дважды. Нельзя повернуть события вспять — к тому времени, как я начал писать эти статьи.

— Но ты же обещал работать на него, — растерянно перебила она.

— Да, знаю. Так вышло, но писать я не буду. Я уже сообщил о нем властям. И этого не исправить. Да я и не хочу. Этот человек отъявленный мерзавец, его надо остановить.

— Пусть кто-нибудь другой займется этим.

— Вот прямой путь к поощрению тирании.

— Но почему именно ты? — Вопрос по существу.

— Не знаю, должен же кто-то…

— Но ведь ты поддался… Позволил ему… — Она смотрела на меня широко раскрытыми испуганными глазами, осознав внезапно, чем все это грозит. — Они вернутся…

— Да, когда узнают, что Тиддли Пома перевели в другое стойло и конюшня кишит охранниками. Догадаются, что я предупредил их, и вернутся. Поэтому я забираю тебя отсюда. Сейчас. Сию же минуту.

— Сейчас? Ты это серьезно?

— Вполне.

— Но, Тай… А виски… Может, лучше подождать до утра?

Я покачал головой. Комната плыла перед глазами. Я ухватился за стул, постоял минуту. Утром будет еще хуже, кроме того откладывать на утро рискованно. Расстояние до Хитбери Парк и обратно на «роллсе» можно проехать часа за три, а то и меньше.

— Позвони Сью Дэвис, узнай, может ли Рон прийти помочь. Я иду вниз, приготовлю машину, хорошо?

— Я не хочу ехать.

Я понимал, почему. Она была связана с жизнью такой хрупкой нитью, что даже запланированная дневная поездка за город вызывала у нее страх и неуверенность. И это спешное бегство в ночь казалось ей крайне опасным предприятием. Куда как спокойнее оставаться дома, в привычном теплом мирке.

— Мы должны ехать, — сказал я. — Непременно должны.

Встал и направился к двери, изо всех сил стараясь идти по прямой. Довольно успешно справился с этой задачей. Теперь вниз по лестнице. Открыл гараж, завел мотор и вывел фургон на площадку перед домом. В гараже стояли запасные батареи для насоса. Я втащил их в фургон и разместил на полу. Стоило наклониться, как страшно кружилась голова. Я начал опасаться, удастся ли сохранить ясность рассудка. Слишком много виски. Слишком много всего…

Вернулся в дом. Элизабет прижимала трубку к уху, глаза испуганные.

— Никто не отвечает. Наверное, пошли куда-нибудь.

Я шепотом чертыхнулся. И в обычных-то обстоятельствах непросто одному справиться с этим делом. Сейчас и подавно.

Я взял трубку, нажал на рычаг и набрал номер Антонио Перелли. О, радость и облегчение — он ответил.

— Тонио, вы могли бы позвонить в частную лечебницу и предупредить, что я привезу Элизабет?

— Когда? Сейчас, сегодня?

— Да, сейчас, чем скорее, тем лучше.

— Бронхиальная инфекция? — Голос в трубке звучал деловито и живо, готовый успокаивать, убеждать, немедленно прийти на помощь.

— Нет, с ней все в порядке. Опасность другого рода. Объясню потом. Послушайте… не могли бы вы на время оставить больных и приехать немного помочь мне?

— Нет, Тай, сейчас не могу. Она ведь здорова.

— Но это тоже в своем роде вопрос жизни и смерти, — с дерзостью проговорил я.

— Действительно не могу, Тай. Жду очередного пациента.

— A-а, вот как… Что ж, тогда просто позвоните в лечебницу, ладно?

— Непременно. И потом… э-э, может, по пути вы заедете ко мне? Обещаете? Крюк не такой уж большой. Просто я хочу убедиться, что с ней все в порядке. Оставлю своего пациента на несколько минут и выйду к машине. Взгляну на нее. Хорошо?

— О'кей, — сказал я. — Спасибо, Тонио.

— Я сожалею…

— Ничего, Тонио, не морочьте себе голову.

— До встречи.

Я опустил трубку, и комната снова завертелась у меня перед глазами. Уцепился за спинку кровати, чтобы удержать равновесие. Посмотрел на часы. Никак не мог сосредоточиться. Цифры и стрелки на циферблате сливались в неясное пятно. Заставил себя всмотреться. Цифры и стрелки проступили четко и ясно. Десять тридцать семь. Впрочем, какое это имеет значение.

Еще три путешествия вниз и вверх по лестнице. Поправка: пять. Снял со своей постели подушки и одеяла, свернул в узел и отнес вниз, в фургон. Готовя раскладную кровать для Элизабет, ощутил непреодолимое желание улечься на нее и спать, спать… Вместо этого снова потащился наверх по ступенькам.

Смешно, подумал я. Просто смешно, я еще пытаюсь делать что-то в таком состоянии.

Надо поспать… Подождать до утра. Лечь спать. Спать…

Если я усну, то буду спать много часов. Просплю все на свете и грозящую нам опасность. Слишком дорого обойдется.

Надо выходить из этого состояния. Если двигаться медленно и осторожно, то мир перестанет вращаться колесом. Если думать, не торопясь, то соображать я вполне могу. Правда, теперь нарушалась связь между мыслями и речью. Но, хотя слова выходили невнятными и исковерканными, я вполне понимал, что именно хочу сказать.

— Детка, — обратился я к Элизабет, — сперва я снесу вниз насос. Потом тебя и «Шира»… «Спира»…

— Ты же совсем пьяный, — испуганно произнесла она.

— Не удивительно, — согласился я. — А теперь слушай, милая. Ты немножко должна подышать самостоятельно. Ты знаешь, это не так уж тра… трудно… — Она делала это каждый день, когда миссис Вудворд обмывала ее в постели.

— Тай, а вдруг ты уронишь насос?

— Не уроню. Я ни… не уроню… насос.

Насос у нас был один. Заменить нечем. Мы вечно жили в страхе: вдруг в один прекрасный день этот сам по себе несложный механизм откажет. Отыскать запчасти было практически невозможно, поскольку респираторные аппараты не относятся к числу доходных предметов производства.

Во время ремонта насоса миссис Вудворд и я вручную приводили в движение мехи, и все это делалось на дому. Минимум час изнурительной работы. Если я уроню насос или сломаю мехи, будущее Элизабет можно отмерить с точностью до секунды.

Четыре минуты.

— Давай-ка лучше, — сказал я, — соберем сперва твои вещи. Чистую ночную рубашку… нал…пример…

— А надолго… на сколько мы уезжаем? — она изо всех сил старалась скрыть звучащий в ее голосе страх, показать, как разумно и спокойно относится она к нашему внезапному бегству. Я восхищался ею, ее старанием, одобрял и любил ее, хотел приободрить и сделать все возможное, только бы она была жива и здорова.

Надолго ли? Я не знаю. Пока Вьерстерода не арестуют или не вышлют из страны. Даже и тогда лучше подыскать другую квартиру.

— На несколько дней.

Я открыл чемодан, пытаясь сообразить, что надо взять с собой. Она стала перечислять предмет за предметом, понимая, что думать сейчас я неспособен.

— Туалетные принадлежности. Щетка для волос. Косметика. Носки. Грелка. Кофта. Таблетки… — Она с тоской взглянула на «Поссум» и прочие принадлежности.

— Я скоро приеду… Скоро вернусь и заберу все это, — обещал я. — И не один, прихвачу кого-нибудь на всякий случай.

— Тебе тоже нужно захватить свои вещи, — сказала она.

— Разве? — я покосился на нее. — Да…

Схватил зубную щетку, расческу, электробритву.

Спать буду в фургоне, прямо в одежде, на раскладушке. Пожалуй, стоит захватить еще чистую рубашку. И свитер. Без остального обойдусь. Запихнул в чемодан. Со сборами покончено.

— Как ты думаешь, может, оставить записку для миссис Вудворд? — спросила Элизабет. — Она с ума сойдет от беспокойства, если не застанет нас утром.

Записка для миссис Вудворд… Сперва найти клочок бумаги. Шариковая ручка? У меня в кармане. Записка. «Уехали на несколько дней. Скоро вам напишем». Прочтя это, она станет беспокоиться не меньше. Но ничего другое на ум не шло. Буквы тоже шатались как пьяные.

— Вот, готово, — сказал я.

Сборы позволили оттянуть момент, которого мы оба так страшились. Я взглянул на насос. Он был заключен в металлический корпус размером с постельную тумбочку с ручками по бокам. Вдвоем справиться с ним легко, как и с любым большим и тяжелым ящиком, но одному непросто. Правда, и раньше мне приходилось управляться с ним в одиночку. Однако не в нынешнем состоянии. Решил приподнять его, попробовать, что выйдет.

Попробовал.

Еле слышным голосом Элизабет сказала:

— Ты не сможешь, Тай…

— Нет, ничего… полный порядок.

— Но не после же… Тебе ведь больно.

— Прелесть пьянства, — медленно произнес я, — заключается в том, что не чувствуешь боли, а если даже и чувствуешь, то тебе наплевать.

— Что ты сказал?

— Действовать надо, болеть будем потом.

Откинув одеяла, я начал неуклюже расстегивать пряжку, на которой крепился «Спирашелл». Так дело не пойдет, это очевидно. Мне никогда не перенести ее за четыре минуты. Сделал паузу, стараясь побороть головокружение. Когда-то в молодости я забавлялся разными дурацкими играми, пытаясь преодолеть воздействие алкоголя. Я знал, что если даже крепко выпить, а потом как следует сосредоточиться, можно вполне справиться с любой задачей не хуже, чем в трезвом виде. Только на сей раз это не игра. Сейчас это всерьез. Снова принялся за пряжку, стараясь свести работу к набору простых последовательных действий. Она легко расстегнулась. Я снял «Спирашелл» с груди Элизабет и сдвинул ей на колени, где он лежал теперь, посвистывая и обдавая простыни сквозняком. Выключил его из сети. Вытащил кабель из штепселя. Свернул клубком и поместил в специальный зажим. Отсоединил гибкий шланг, ведущий к «Спирашеллу».

Так, с этим все. Потащил насос по полу. Открыл дверь. Пересек небольшую прихожую. Вниз шли ступени. Сохраняя равновесие, оперся рукой о стену, потом развернулся спиной к лестнице.

Ступенька за ступенькой, шаг за шагом. Одна нога вниз. Сдвинуть насос на одну ступеньку. Уравновесить. Другая нога вниз. Снова сдвинуть насос. Уравновесить…

Обычно в отсутствие Рона, Сью или миссис Вудворд я просто тащил его на себе. На этот раз не выйдет. Я могу свалиться. На секунду прислонился к стене. Одна нога вниз, сдвинуть, уравновесить… Он стоит на самом краю ступеньки. Только два задних колесика касались ее, передние повисли в воздухе. Стоит ему упасть, он собьет меня с ног, и мы вместе покатимся вниз…

Быстрее… Четыре минуты. Где-то на полдороге меня охватила паника. Показалось, что четыре минуты уже прошли, что, пока я вожусь здесь на лестнице, Элизабет умирает, что я никогда не спущусь с этой проклятой лестницы.

Шаг за шагом, сосредоточиваясь на каждом движении, я наконец очутился внизу. Протащил насос через холл, приподнял, чтобы перенести через порог на улицу. Подкатил насос к фургону.

Теперь самое сложное. Нижний край кузова находится в футе от земли. Я влез в фургон, лег на пол, ухватился за ручки и стал тянуть насос на себя. Казалось, еще мгновение, и меня разорвет на части, как привязанного между двумя деревьями. Старинная китайская пытка… Насос поднялся, пролез в двери, оказался в фургоне. Перед глазами бешено вращались разноцветные круги. Я задел за край носилок, споткнулся и грохнулся лицом вниз, держа насос за одну ручку. Он перевернулся, упал на бок, со звоном вылетело стекло датчика, отмеряющего давление и число выдохов в минуту.

Хватая ртом воздух, чувствуя, что погружусь во мрак отчаяния, я склонился над ящиком и поставил его на колесики. Задвинул в угол. Закрепил на ремнях. Затолкал под колесики клинья, удерживающие его на месте. Подсоединил кабель к батареям. Сам себе не веря, что смог проделать эту работу, потратил еще несколько секунд, проверяя, все ли на месте.

А если он не включится? Что, если осколки стекла попали внутрь и повредили мехи?.. Нет, об этом даже подумать страшно. Будем надеяться, что все в порядке.

Теперь наверх. Как легко подниматься по лестнице без насоса! Споткнулся где-то на полпути, упал на колени. Темными, расширенными от ужаса глазами Элизабет, казалось, смотрела в лицо самой смерти. Когда ей приходилось дышать без аппарата, ни сил, ни дыхания на разговоры уже не хватало. Но на этот раз она хрипло вымолвила отчаянное:

— Скорее…

Я приподнял ее, подсунул одну руку под колени, другой обхватил плечи и прижал к себе, чтобы она могла положить голову мне на плечо. Так носят детей.

Она была легка, как перышко, и все-таки не невесома. Заметив, как исказилось мое лицо, она застонала.

— Тише, — прошептал я ей в ухо. — Ты только дыши.

Начал спускаться вниз, прислоняясь спиной к стене, осторожно, шаг за шагом. Только бы не упасть. Похоже, старина, алкоголь проиграет эту партию.

Подъем в фургон оказался настоящим кошмаром. Не обошлось и без китайских деревьев. Наконец я осторожно опустил ее на носилки. Остался еще «Спирашелл». Снова полез вверх по лестнице. Все это напоминало восхождение по эскалатору, идущему вниз, бессмысленное и бесконечное, по уходящим из-под ног ступенькам. Поднял «Спирашелл». Самая легкая из нош. Едва не впал в отчаяние, когда на лестнице вдруг наступил на шестигранную соединительную трубку. Взобрался в фургон и резко, всей тяжестью свалил аппарат ей на колени. Элизабет задыхалась, жилы на ее шее вздулись, словно веревки, рот исказился в бесплодном усилии поймать хотя бы глоток воздуха.

Никак не удавалось подсоединить трубку к насосу. Я ругался, потел, почти плакал. Сделал медленный глубокий вздох, поборол панику, попробовал снова. Мудреная двусторонняя гайка скользнула наконец на резьбу, укрепилась, и я плотно привинтил ее. Нажал кнопку, подсоединяющую насос к батарее. Момент истины!

Мехи медленно раздулись и опали. Элизабет испустила еле слышный вздох облегчения. Я осторожно сдвинул «Спирашелл» ей на грудь, просунул ремешки под спину. Никак не удавалось застегнуть проклятую пряжку, так сильно дрожали пальцы. Встав на колени рядом с носилками, я плотно прижал «Спирашелл» к ее телу. Он слегка приподнял ее грудную клетку и опустил, снова приподнял, наполняя легкие воздухом. Искаженные страхом черты лица разгладились, на щеках появился слабый румянец.

Шестнадцать животворных вдохов, и я снова принялся за застежку. Она поддалась только на третий раз. Я сидел на полу, упершись локтями в согнутые колени, обхватив руками голову и закрыв глаза. Перед ними вновь завертелся бешеный вихрь.

Ее слабый голос произнес с деланным спокойствием:

— Ты не в состоянии вести машину, Тай…

— Надо попробовать. Там видно будет.

— Повремени немного. Подожди, пока тебе не станет лучше.

Лучше не станет еще долго. Тяжелый неповоротливый язык с трудом выталкивал слова. Какая-то ужасная каша… Я открыл глаза и сосредоточенно уставился в пол. Тошнотворное головокружение постепенно прошло. Почти прошло, до приемлемой степени. Я начал соображать, что делать дальше.

— Надо принести чано… чемоданы.

— Подожди, Тай. Передохни немного.

Она никак не могла понять, что передышка здесь не поможет. Станет только хуже. Я вообще засну, если не буду двигаться. Стоило просто подумать об этом, и меня охватила незаметно подкравшаяся вялость. Я почувствовал непреодолимое искушение лечь и закрыть глаза. Уснуть… Спать мертвым сном…

Я вылез из фургона, постоял немного, опершись о дверцу, пытаясь обрести равновесие.

— Я не надолго. Скоро вернусь, — сказал я. Надолго нельзя. Нельзя оставлять ее одну. Мало ли что.

Координация движений полностью нарушена. Лестница оказалась еще неприступнее, чем прежде. Без всякой необходимости я слишком высоко задирал ноги и, опуская их на ступеньки, то и дело промахивался. Спотыкаясь и натыкаясь на стены, поднялся наконец наверх.

Приколол записку для миссис Вудворд на видное место. Сунул грелку Элизабет под мышку, подхватил чемоданы и потащил их к двери, выключил свет и вышел. Начал спускаться, и вдруг все уронил. Что же, по крайней мере отпала необходимость тащить самому. Чтобы не последовать за чемоданами, я сел и завершил путешествие, съезжая по ступенькам как с горки. Подобрал внизу грелку и отнес Элизабет.

— Я думала… Ты что, упал? — В голосе ее снова звучала тревога.

— Уронил чемоданы. — Я глупо хихикнул. — Ничего, п-п-порядок! — уронил чемоданы, но не насос, не Элизабет. Что, съел, старый черт, алкоголь?

Я принес чемоданы и поставил в фургон. Закрыл двери. Пошатываясь, обошел машину и забрался на водительское место Посиди немного, сосредоточься, постарайся протрезветь. Игра еще не проиграна.

Повернулся и посмотрел на Элизабет. Она лежала с закрытыми глазами, откинувшись на подушки. Наверное, она дошла до того состояния, когда страх и нервное напряжение становятся слишком непосильной ношей, и человек, полностью предавшись отчаянию и потеряв всякую надежду, испытывает даже своего рода облегчение. Рано еще сдаваться, сейчас все зависит от меня.

Смотри вперед. Вот уж, действительно, изобрел себе метод. Делай все по порядку, не спеша.

Выключил свет внутри фургона. Сразу стало страшно темно Включил опять. Не слишком удачное начало. Попробуем еще раз.

Включил боковые фары. Вот так, уже лучше. Проверим, сколько осталось бензина. Совсем мало после поездки в Беркшир, но на пять миль хватит. Включил зажигание. Погасил свет внутри фургона.

Автоматически нашел коробку передач и снял с ручного тормоза. Фургон тронулся. Как просто!

У выезда на улицу остановился, тут надо поаккуратнее. На тротуаре ни души, никто не намеревался броситься мне под колеса. Повернул голову влево, потом вправо, проверяя, нет ли машин. Фонари, освещавшие улицу, закружились и поплыли перед глазами. К счастью, кроме них ни одного движущегося предмета. Выехал на улицу. Прибавил скорость.

В каком-то уголке пропитанного алкоголем сознания мне чудом удалось сохранять трезвость и ледяное хладнокровие. Я понимал, что ехать слишком медленно опасно и равносильно бесцельному хождению по проезжей части. При слишком быстрой езде я не успеваю затормозить. Реакция почти нулевая.

Держи голову неподвижно и не своди глаз с дороги, тогда обойдется. Впиваясь глазами в дорогу, я старался вовремя замечать пешеходные дорожки, стоявшие у обочины автомобили, огни светофора. Поле обзора сузилось, как у человека, глядящего через свернутый в трубочку лист бумаги; боковое изображение сливалось в сплошное темно-синее мерцающее пятно.

Плавно затормозил на красный свет. Здорово! Молодец… Загорелся зеленый. Внезапно в животе у меня похолодело. Я забыл, куда ехать дальше. А ведь знал дорогу как свои пять пальцев. Водитель автомобиля сзади замигал фарами. Вспомнилась старая шутка. Что такое доля секунды? Это отрезок времени между тем, как загорится зеленый свет, и тем, как водитель задней машины начнет сигналить. Однако нельзя же торчать здесь вечно. Поехал прямо, понимая, что, если сбился с пути и заблудился, все пропало, мы погибли. И спросить никого не спросишь — еще отправят в полицию, а там… Стоит дыхнуть в алкометр, и все кристаллы почернеют.

Ярдов через десять после перекрестка вспомнил дорогу на Уэлбек-стрит. Ехал я правильно. Да здравствует память! Гип-гип-ура! Что за черт, откуда вывернулось это такси?

Следует запретить делать такие повороты под носом у пьяного водителя.

Вообще, слишком большое движение… Откуда-то из боковых улиц выплывают машины, словно блестящие, наполовину невидимые рыбы с желтыми глазами. Машины с оранжевыми фарами, слепящими, как солнце. Автобусы, резко сворачивающие к обочине и тормозящие за шесть футов до остановки. Люди, перебегающие улицу в неположенном месте, экономящие секунды и рискующие потерять жизнь.

Как совладать со всем этим… Не врезаться, не разбиться. Побороть дурман, застилающий мозг… Остановить кружение и мелькание перед глазами, твердо придерживаться положенных двадцати миль в час. Никого не убить по дороге. Самому доехать живым. Пристегните ремни! Лондон приветствует осторожных водителей!

Ни за что не согласился бы пережить все это снова. Помимо страшного физического напряжения, которого стоил мне неустанный контроль над каждым движением тела, я постоянно подавлял безрассудный порыв плюнуть на все меры предосторожности. Настойчивый внутренний голос словно подталкивал: «А ну, крути как следует баранку, давай жми, здесь прекрасно можно срезать поворот!*', а второй, еле слышный, твердил: «Осторожно, осторожно, осторожно…».

Верх одержала осторожность. Правда, когда я был у Тонио последний раз, мне казалось, что Уэлбек-стрит находится гораздо ближе к нашему дому.