Я узнал об этом только утром. Ронси позвонил в половине одиннадцатого, когда я сидел в кабинетике, тупо уставясь в стенку и пытаясь составить хотя бы предварительный план для следующей воскресной статьи. Миссис Вудворд ушла в прачечную, и Элизабет позвала меня к телефону двумя звонками: два — срочный, но не экстренный вызов. Три звонка — 999[8]. Четыре — паника, тревога.

Стадия четырех звонков для Ронси, по-видимому, уже миновала. Он сказал, что находится у Нортона Фокса, к которому отправился тотчас, как только узнал о несчастье. Приехал он туда в два часа ночи. К этому времени благодаря стараниям ветеринара худшее уже миновало и все функции кишечника Тиддли Пома почти в норме. Он остался ночевать у Нортона, только сейчас вернулся со двора, где наблюдал, как Тиддли Пом совершает утреннюю разминку. Вообще пошатнувшееся было здоровье лошади восстанавливается удивительно быстро, похоже, к субботним скачкам он вполне обретет спортивную форму.

С чувством гнетущей тревоги я слушал его бесконечную, расцвеченную множеством подробностей сагу. До скачек на кубок оставалось еще два дня. Теперь, когда Ронси знал, где находится лошадь, ее положение уже не казалось таким безопасным. Когда наконец он закончил свое повествование, я спросил, приезжал ли к нему на ферму кто-нибудь узнать о Тиддли Поме.

— Ну конечно, приезжали, — ответил он. — Все было в точности, как вы говорили. Им интересовались несколько газетчиков. Многие звонили по телефону.

А человека три-четыре заявились прямо на ферму. И расспрашивали не только меня, но и Питера, и Пэта. И задавали такие хитрые вопросы. Правильно вы говорили, мы вполне могли проболтаться, знай, где он находится.

— А когда эти люди приезжали на ферму? И как они выглядели?

— Выглядели? Обыкновенно. Не знаю, как и описать. Помнится, один сказал, что он из «Ивнинг пил». Они приезжали в воскресенье и в понедельник, как раз после того, как вышла ваша статья.

— А в «роллсе» никто не приезжал?

Он усмехнулся:

— Нет.

— Не было ли среди ваших гостей такого высокого плотного блондинистого мужчины с желтоватой кожей и иностранным акцентом?

— Из тех, кого видел, такого не было. Но двое говорили только с ребятами, потому что я в это время был в Челмсфорде. Спросите у них сами, если хотите.

— Может, спрошу, — согласился я. — Вам никто не угрожал?

— Нет, чего не было, того не было. Вообще не заметил никакого давления с их стороны. Все ваши сложности и предосторожности, как мне кажется, пустая трата времени. А теперь, раз я знаю, где находится Тиддли Пом, вы должны сказать мне, где моя семья.

— Там видно будет. А сейчас позовите-ка Нортона Фокса.

Он позвал Фокса. Тот извинился за то, что пришлось раскрыть секрет, и объяснил, что просто побоялся взять на себя ответственность, раз лошадь была так плоха.

— Ну, конечно, — успокоил я его. — Вас вынудили обстоятельства. Пока об этом знает только Ронси, игра еще не проиграна, хотя лично я предпочел бы…

— Его сыновья тоже знают, — прервал меня Нортон.

— Правда, думаю, что это не имеет значения.

— Как это не имеет значения?! — заорал я.

— Кому-то из ребят Ронси сказал, где находится. Позвонил по телефону. Он не помнил вашего номера, а там, дома, у него где-то записано. Вот он и позвонил сыну… Кажется, Пэту, да, именно так он его назвал, а тот отыскал ваш телефон. Кажется, Пэт спросил у отца, откуда тот звонит, потому что Ронси сказал, раз сейчас лошадью интересоваться перестали, нет ничего страшного, если сын будет знать. Вот он и сказал ему.

— Черт! — пробормотал я. — Какой же дурак!

— Но, может, он прав…

— А может не прав, — с горечью ответил я. — Послушайте, Нортон, а не могли колики Тиддли Пома оказаться на самом деле отравлением?

— О Господи, Тай, конечно, нет! Самые настоящие колики. Да и как, скажите на милость, могли его отравить? Начать с того, что никто не знал, что это за лошадь…

— А теперь? — спросил я. — Сколько ваших ребят знает о Тиддли Поме?

Наступило гнетущее молчание.

— Все знают, — резко сказал я.

— Ну, некоторые просто узнали Ронси, — объяснил он. — И все читали «Блейз». Нетрудно сообразить, что к чему.

Скоро один из них сообразит, как можно легко заработать пятерку, сообщив эти сведения конкурирующей газете. Тогда отыскать Тиддли Пома станет так же просто, как памятник Альберту[9]. Его шансы стартовать в скачках на Золотой кубок были на данный момент равны нулю.

Виктор Ронси считал, что враги отказались от своей затеи, но я был убежден в обратном. У человека, подобного Вьерстероду, гордыня всегда берет верх над осторожностью. Он потерял бы уважение в глазах преступного мира, если бы несколько напечатанных в газете слов вынудили его повернуться и бежать без оглядки. Следовательно, он этого не сделает.

Во вторник, за четыре дня до соревнования, Ронси официально уведомил Уэзербиса об участии его лошади. Если теперь он снимет ее по вполне уважительной причине, из-за болезни например, то потеряет свой вступительный взнос в пятьдесят фунтов. Но если не откажется от участия и оставит Тиддли Пома у Нортона, может потерять гораздо больше!

Сомнений нет — останься Тиддли Пом у Нортона, к субботе он будет хром, слеп, одурманен наркотиками или просто мертв.

Нортон молча выслушал все это.

— А вам не кажется, Тай, что вы несколько преувеличиваете?

— Вы, вероятно, забыли, сколько раз вам приходилось снимать лошадей, и Краткого в том числе, со скачек в самый последний момент без всяких на то причин, пока наконец не догадались, что пора предпринять какие-то конструктивные меры?

После недолгого молчания он ответил:

— Да, пожалуй, вы правы…

— Одолжите мне свой фургон, и я перевезу Тиддли Пома в другое место.

— Куда?

— Туда, где он будет в безопасности, — небрежным тоном произнес я. — Ну, договорились?

— Ладно, — вздохнул он. — И мне будет спокойнее.

— Приеду, как только освобожусь.

— А я пойду пока отбивать атаки моих подопечных. — Легкий оттенок иронии в его голосе говорил о том, как слабо он верит в реальность угрозы.

Мне вдруг ужасно захотелось бросить все к черту, оставить Ронси пожинать плоды своей беспечности, позволить Вьерстероду отыскать лошадь и не дать ей бежать, и все ради того, чтобы доказать им свою правоту. Какой-то совершенно ребяческий порыв. Надолго меня не хватило, потому что по-своему я был тоже упрям, как и Вьерстерод. И не собирался уступать ему ни на йоту.

Опустив трубку на рычаг, я заметил, что Элизабет снова встревожена, правда, теперь по другой, более прозаической причине.

— Ох, уж этот Тиддли Пом! — самым беспечным тоном сказал я. — Управиться с ним не легче, чем с целой оравой одиннадцати летних ребятишек. Надеюсь, ты поняла, сейчас я должен перевезти его на новое место?

— А кто-нибудь другой не сможет?

Я мотнул головой:

— Уж лучше я сам.

Миссис Вудворд еще не пришла. Я позвонил Люку-Джону и сообщил, что наш тщательно подготовленный план провалился.

— Куда же теперь ты повезешь его?

— Дам знать, как только прибуду на место.

— Ты уверен в необходимости… — начал он.

— А вы, — перебил я, — уверены, что «Блейз» может рисковать после торжественных заявлений в безопасности фаворита благодаря ей одной?

— Гм, — буркнул он, — ну, ладно, действуй!

Миссис Вудворд наконец появилась. Я сел в машину и помчался в Беркшир. По пути я размышлял о том, правильно ли поступил, не поддавшись шантажу, не слишком ли большой роскошью является противодействие мошенникам по сравнению с уроном, который я нанес и без того подорванной психике Элизабет. После всех забот, заметно улучшивших ее физическое состояние, я смял ее, словно бульдозером. Эгоистично. И все ради того, чтобы защититься от самой одиозной формы тирании. Если она похудеет и доведет себя до полного упадка сил, что вполне возможно, это будет целиком моя вина.

Сто пятьдесят гиней, плюс расходы, минус налоги… Глубокое исследование! Благодаря «Тэлли» разверзлись передо мной эти глубины. И я бросился в них, очертя голову.

Из телефона-автомата на окраине Лондона я сделал долгий и сложный звонок, организуя прием и уход за Тиддли Помом в одном надежном месте. Когда я подъехал к конюшням, Нортон Фокс и Ронси сидели за ленчем, и я, сколько ни старался, не смог объяснить ни тому ни другому, что безотлагательность дела требует пожертвовать мясной запеканкой.

— Да вы садитесь и тоже съешьте кусочек, — весело сказал Нортон.

— Мне надо ехать.

Они не одобряли моего нетерпения и перешли от запеканки к протертому крыжовнику, бисквитам и сыру. Было уже два, когда они наконец выползли во двор и занялись погрузкой Тиддли Пома.

Хорошо хоть Нортон заранее подготовил фургон. Он с опущенными бортами стоял посреди двора. Трудно придумать более демонстративное свидетельство отъезда! Я тяжело вздохнул. Водитель фургона был тоже далеко не в восторге, передавая машину незнакомому человеку, и с озабоченным видом долго и занудно инструктировал меня относительно капризного характера коробки передач.

Сэнди Виллис провела Тиддли Пома через двор к борту машины и заставила подняться в среднее стойло из трех. Лошадь выглядела еще хуже, чем всегда. Из-за коликов, конечно. Да, Золотого кубка ему не видать. Вся возня с участием его в скачках показалась бессмысленной тратой времени. Но все равно, решил я, не ради Тиддли Пома ввязался я в эту историю, а ради принципа. Раз Ронси хочет, чтобы его лошадь бежала, она будет бежать! Мой девиз: «Не думаю, что ваша лошадь имеет хоть малейший шанс, но до гробовой доски готов отстаивать ваше право доказать это».

Сэнди Виллис привязала лошадь к перекладине, сошла вниз и начала там, где кончил водитель фургона. Она надавала мне массу подробных и затейливых советов относительно ухода за ее питомцем. За каких-нибудь несколько дней она привыкла считать себя полностью ответственной за его благополучие. Верно сказал Нортон, Сэнди была лучшим из его парней. Я с радостью взял бы ее с собой, но вряд ли Нортон согласится, ведь она ухаживала еще и за Зигзагом.

— Надеюсь, условия там хорошие? — спросила она.

— Наилучшие, — заверил я ее.

— Скажите, чтоб не забывали давать ему яйца и пиво.

— Обязательно.

— И еще. Он терпеть не может, когда трогают его уши.

— Ясно.

На прощание она одарила меня внимательным хмурым взглядом и слабой улыбкой. Тут ко мне торопливо подошел Виктор Ронси и снова завел свою шарманку.

— Я настоятельно требую сказать, куда вы его везете.

— Он будет в безопасности.

— Но где?

— Мистер Ронси, если вы узнаете, где, шансы на то, что он будет в порядке, уменьшатся вдвое. У нас уже был такой разговор…

Он призадумался, его беспокойно блуждающий взор не встречался с моим.

— Ну хорошо, хорошо, — нетерпеливо произнес он наконец. — В таком случае в субботу вся ответственность за своевременную доставку в Хитбери Парк лежит целиком на вас.

— «Блейз» все устроит, — согласился я. — Скачки начнутся в три. К полудню Тиддли Пом прибудет на место. Можете не сомневаться.

— Я буду там, — сказал он. — Буду вас ждать.

К нам подошел Нортон, и они пустились обсуждать это мероприятие в деталях, а я с помощью шофера поднял и закрепил борта.

— Когда вы привезете Зигзага в Хитбери? — перед тем как залезть в кабину, спросил я у Нортона.

— В полдень, — ответил он. — Тридцать две мили отсюда. Думаю выехать часов в одиннадцать.

Я сел за руль и выглянул в окошко. Двое смотрели на меня: взволнованный Ронси и спокойный Нортон. Нортону я сказал:

— Увидимся вечером, когда привезу фургон обратно, — а Ронси: — Не тревожьтесь, все будет в порядке. Для успокоения можете звонить, как и раньше, в «Блейз».

Подняв стекло в кабине, я разобрался с капризной коробкой передач и осторожно выехал со двора на дорогу на целый час позже, чем рассчитывал. Что ж, подарим еще один час миссис Вудворд.

Я постарался выбросить из головы образ Элизабет, ожидающей моего возвращения. Ничто не изменится к лучшему. Ничто не изменится еще долгие-долгие годы. Я ощутил растущее раздражение против Элизабет, но у меня хватило ума понять, какую заурядную психологическую шутку играет сейчас со мной сознание. Виновным трудно перенести потерю самоуважения, признать свою неправоту, и они стараются избавиться от этих неприятных переживаний, трансформируя их в отрицательные эмоции по отношению к тем, перед кем провинились. Элизабет раздражала меня, потому что я обманул ее. Самая нелепая несправедливость из всех. И самая распространенная.

Ловко и осторожно я провел громоздкий фургон через маленькую деревню и повернул на северо-восток, к дороге на Даунз. Большие округлые холмы, ни одного деревца на них, только низкий кустарник, сбитый набок ветрами. Ни одного дома. Вереница телеграфных столбов. Черные борозды распаханной земли. Бесцветное небо раннего декабря, а там, в высоте, — одинокий парус серо-стального облака. Холодный, унылый пейзаж, под стать настроению.

Движение на неогороженном шоссе, отделявшем деревню Нортона от двух других, было небольшое. На гребне дальнего холма возникла серо-голубая «кортина». Она быстро приближалась. Я посторонился, чтобы дать ей дорогу, и она пронеслась мимо с ревом, на безумной скорости, совершенно неуместной на такой узкой дороге.

Мои мысли были настолько поглощены Элизабет, что лишь через несколько секунд я почуял беду. Мельком увиденное лицо шофера «кортины» вдруг вывело меня из оцепенения. Это был один из мальчиков Чарли Бостона, тех, что напали на меня в поезде. Тот, здоровенный. С медным кастетом.

Несмотря на декабрьский холод, меня прошиб пот. Я нажал на акселератор и почувствовал, как от резкого рывка накренился сзади тяжелый прицеп с Тиддли Помом. Единственная надежда, что здоровяк, целиком поглощенный задачей проскочить в узкое пространство между обочиной и фургоном, не заметил меня.

И, конечно, рядом с ним сидел пассажир…

Я посмотрел в зеркальце. «Кортина» скрылась за холмом.

Мальчики торопились в деревню Нортона Фокса не по случайному стечению обстоятельств. И, видимо, о местонахождении Тиддли Пома им сообщили лишь с небольшой задержкой, иначе бы они не успели оказаться здесь, особенно если ехали из Бирмингема.

Все же интересно, мрачно размышлял я, кто сказал им, где следует искать лошадь. Правда, в данный момент особого значения это не имело. Важно избавиться от них теперь.

Я еще раз посмотрел в зеркало, «кортины» не было видно. Мы катили со скоростью 65 миль по дороге, на которой благоразумнее было бы придерживаться сорока. В стойле постукивал копытами Тиддли Пом. Ему не нравилась тряска. Придется потерпеть, пока мы не съехали с дороги на Даунз, слишком безлюдной и хорошо обозримой на многие мили.

Еще раз посмотрев в зеркало, я заметил на горизонте за двумя холмами бледную движущуюся точку. Может, это и не они. Я взглянул опять. Они! Я чертыхнулся. Стрелка спидометра подползла к шестидесяти восьми. Больше не выжать. Нога на педали почти касалась пола, но они все равно догоняли. И быстро.

Как назло, ни одного городка поблизости, где можно было бы затеряться. А висеть у меня на хвосте они способны весь день, пока не узнают, куда я везу Тиддли Пома. От них трудно оторваться даже в легковом автомобиле, а в таком громоздком фургоне и подавно. В этой безнадежной ситуации единственный расчет на то, что мальчики Бостона, как и прежде, будут руководствоваться не разумом, а агрессивными эмоциями.

Так и оказалось. Они обогнали меня, оглашая окрестности бешеными гудками. Может, они считали, что я не успею их заметить, когда они пронесутся мимо.

Но если им надо просто проехать, значит, они не собираются преследовать меня. Я стиснул зубы. Если они хотят проскочить, значит, именно сейчас и здесь они намерены раз и навсегда отстранить Тиддли Пома от скачек. При мысли о том, что они сделают со мной, снова болезненно заныли ребра. Я судорожно глотнул. Меньше всего хотелось получить сейчас такую же взбучку, как тогда, в поезде. Причем на этот раз они вряд ли станут церемониться.

Я вел фургон ровно посередине дороги, не давая им места проскочить. В стойле брыкался Тиддли Пом. Немного сдвинув ногу с акселератора, я сбавил скорость до сорока пяти миль. Пусть знают, что я догадался, кто они такие. Преимуществ от этого у них не прибавится.

Впереди на холме возник грузовик с сеном, груженный с верхом прицеп мотался посередине дороги. Инстинктивно я снова сбросил скорость и начал сворачивать к краю. Тут же в боковом зеркале показался хищный нос «кортины», она шла уже вровень с задним мостом моей машины. Я снова вырулил на середину. В ответ водитель встречного грузовика отчаянно замигал фарами. Мы шли лоб в лоб, и он тоже засигналил, как сумасшедший. Буквально в последнюю минуту он выжал тормоза на полную катушку и уже почти остановился. Я свернул в сторону, мельком заметив в кабине перекошенное от ярости лицо и угрожающе поднятый кулак. Нас разделяли считанные дюймы. Их оказалось достаточно.

«Кортина» попыталась прорваться вперед в тот момент, когда я еще не воцарился посередине. Послышался глухой удар, это я пересек ей путь. Они отскочили назад футов на десять и остались на этой дистанции. Так и будут плестись сзади, с отчаянием подумал я, пока не добьются своего.

Впереди на расстоянии мили лежало мое «Ватерлоо» в образе дорожного перекрестка. Знак остановки…

Это я должен был остановиться. Либо остановиться, либо пойти на риск столкнуться с машиной, которая спокойно, не нарушая правил, катила по главной магистрали. И убить ни в чем не повинного автомобилиста, или его жену, или ребенка… Но тогда быстрая «кортина» обгонит меня, неважно, сверну ли я потом направо, как намеревался, или налево, к Лондону, или поеду прямо, Бог ведает куда.

На перекрестке не было ни души. Ни полицейской машины, поджидающей клиентуру. Ни автоинспектора, присевшего на обочину покурить. Ни отважного очевидца, способного броситься на выручку. Ни отряда американской кавалерии, который всегда поспевает в критический момент.

Перед въездом на довольно крутой склон я, начисто позабыв инструкции нортонского шофера, включил вторую скорость. В какой-то момент сцепление отказало, и тяжелый фургон почти замер на месте. Но вот зубчики и винтики заработали снова, и резким рывком мы двинулись дальше. Позади мальчики Бостона не жалели энергии и, непрерывно сигналя, вовсю расходовали батарею. Фургон въехал на холм, и там, внизу, всего в четырехстах ярдах, нас ждал перекресток.

Я нажал на педаль. Фургон рванулся вперед. Ребята Чарли Бостона успели это заметить и подумали, что я решил не останавливаться на знак. В зеркале я увидел, как они тоже прибавили скорость и приблизились почти вплотную.

За двести ярдов до перекрестка я буквально встал на тормоза, будто передо мной дорога обрывалась в пропасть. Результат превзошел все ожидания. Фургон содрогнулся, затрясся и завертелся на месте. Кузов замотался, стукнулся о заграждение, снова закачался. Я испугался, что все это высокое и нескладное сооружение сейчас перевернется. Но тут послышался страшный, глухой и хрустящий звук — «кортина» налетела на кузов. Фургон заскрипел и остановился как вкопанный. Но не перевернулся. И не сошел с Дороги.

Стекла от «кортины» еще со звоном разлетались по асфальту, а я уже поставил машину на ручной тормоз и выскочил из кабины.

Серо-голубой автомобиль лежал на боку, выставив на всеобщее обозрение свои внутренности. Он находился в добрых двадцати ярдах от фургона и, судя по продавленной крыше, успел разок перевернуться. Я подошел к нему, сожалея, что под рукой нет никакого оружия, и преодолевая побуждение немедленно повернуться и уехать, не поинтересовавшись пассажирами.

В машине был только один. Здоровенный, водитель. Вполне живой, обезумевший от злобы и, видимо, еще от боли в правой лодыжке, сломанной и зажатой между педалями. Игнорируя более чем внятные призывы о помощи, я повернулся к нему спиной. Эта месть, подумал я, с лихвой окупает все, что пришлось бы вынести мне, попади я снова в его лапы.

Второй парень от столкновения вылетел из машины. Я обнаружил его на обочине, поросшей травой. Он лежал вниз лицом, без сознания. Обеспокоенный, я нащупал пульс, он тоже был жив. С чувством невероятного облегчения я направился обратно к фургону, открыл боковую дверь и полез взглянуть на Тиддли Пома. Тот неодобрительно покосился в мою сторону и, задрав хвост, принялся опорожнять кишечник.

— Твои дела не так плохи, приятель, — громко сказал я ему. Голос был хриплым от напряжения. Я вытер мокрые ладони о его гриву, пытаясь улыбнуться и чувствуя непреодолимое желание заняться тем же делом, что и Тиддли Пом, и одновременно тошноту.

Несмотря на столь не ортодоксальное путешествие, с ним, по-видимому, и правда все было в порядке. Я сделал несколько глубоких вдохов, похлопал его по заду и спрыгнул на дорогу. Ущерб, нанесенный фургону, сводился к разбитой фаре и вмятине на заднем крыле размером не больше суповой тарелки. Будем надеяться, что Люк-Джон организует оплату ремонта за счет «Блейз». На Чарли Бостона я не рассчитывал.

Парень, лежавший на траве, зашевелился. Я увидел, как он сел и обхватил голову руками, пытаясь понять, что случилось. Из машины все еще яростно вопил его напарник. Нарочито медленно я забрался в кабину, завел мотор, и мы спокойно поехали дальше.

Я не собирался заезжать слишком далеко. Я вез Тиддли Пома в самое надежное, как мне известно, место, в конюшни на ипподроме Хитбери Парк. Они окружены высокой стеной, и всю ночь там патрулирует охрана. Вход строго по пропускам, даже владельцы лошадей проходят только в сопровождении тренера. Вилли Ондрой, администратор, с которым я так долго совещался по телефону, согласился принять Тиддли Пома и сохранить его пребывание в тайне.

В любом случае конюшни открываются только в двенадцать, в это время там тоже будет дежурить охрана. Лошади, которых привозили из отдаленных мест — за сотню миль и больше, находились в пути целый день и ночь перед скачками проводили в конюшнях. Иногда одна должна была выступать в пятницу, а другая — в субботу, тогда их обеих привозили в четверг и оставляли там на два, даже на три дня. Двухдневное пребывание Тиддли Пома не покажется подозрительным. Единственная проблема заключалась в том, что у него не было конюха, но Вилли Ондрой обещал все устроить.

Он уже поджидал нас и поспешил к фургону прямо от стойл через лужайку, пока я еще выбирался из кабины.

— Слишком много наших ребят знают тебя в лицо, — он махнул рукой в сторону, где разгружались еще два фургона. — Если заметят, сразу смекнут, что привезли Тиддли Пома. А насколько я понял, тебе вовсе не хочется обременять нас излишними заботами по охране от шайки жуликов, которые хотят причинить ему зло, верно?

— Верно, — с готовностью согласился я.

— Тогда поезжай по этой дороге. Первый поворот налево. Проедете через белые ворота, после раздевалки еще раз налево. Там мой дом. Поставишь фургон у черного входа, ладно?

— Ладно, — сказал я и в точности выполнил все распоряжения, от души радуясь тому, как быстро он разобрался в ситуации и какую четкость, воспитанную, видно, летной практикой, он проявил во всех своих решениях.

— Я переговорил с управляющим, — сказал он. — Стойла и охрана в его ведении. Пришлось взять его человека. Это вполне надежный парень. Сейчас он подыскивает конюшню для Тиддли Пома. И, разумеется, ни слова не скажет, что это за лошадь.

— Что же, прекрасно, — произнес я с облегчением.

Я остановил фургон, и мы разгрузились.

— Лошадь, — сказал Вилли Ондрой, — побудет здесь, пока за ней не придет управляющий.

Не желаю ли я тем временем выпить чашечку чаю? Он взглянул на часы. Нерешительная пауза.

— Или, может быть, виски?

— Почему именно виски? — спросил я.

— Да так, не знаю. Мне показалось, тебе сейчас не повредит.

— Наверное, ты прав, — ответил я, выдавливая из себя улыбку.

Он взглянул на меня с любопытством, но не мог же я рассказать ему, как только что чуть не убил двоих парней, чтобы благополучно довезти Тиддли Пома до этой двери. Что лишь по счастливой случайности мне удалось их просто остановить. Что только с помощью насилия я избежал вторичного нападения, о последствиях которого было страшно подумать. Неудивительно, что я выглядел как человек, которому необходим глоток виски. И я выпил. Его вкус показался мне восхитительным.