В теплой тьме она шевельнулась возле меня, я еще крепче прижал ее к груди и зарылся носом в нежно пахнущие духами волосы.

— Всегда что-нибудь новое, — сонно сказала она.

— Сломанные ребра — это…

— Я их не чувствую.

— Врешь, чувствуешь. Как это случилось?

— Что?

— Где ты так разукрасился?

— Один спор проспорил.

— Ничего себе спор. Должно быть, целая дискуссия.

Я улыбнулся в темноту.

— Тай!

— А?

— А нельзя нам остаться здесь на уик-энд?

— Мне придется передать по телефону сообщение из Ньюкасла. Это нельзя отменить.

— Черт бы побрал «Блейз»!

— Но есть еще воскресенье…

— Да здравствует гольф-клуб!

Довольно долго мы лежали молча. Сон надвигался на меня тяжелой волной, я пытался побороть его. Так мало в моей жизни часов, подобных этим. Разве можно их тратить на сон?

Для Гейл время не было столь драгоценным. Ее голова скользнула мне на руку, легкое дыхание согревало грудь. Я вспомнил, как Элизабет, точно так же, свернувшись клубочком, лежала подле меня в те давние дни, и впервые подумал о ней без чувства вины, но с печалью и сожалением.

Гейл проснулась сама и схватила меня за запястье взглянуть на светящийся циферблат.

— Не спишь? Уже без десяти шесть.

Я успел на восьмичасовой за десять секунд до отхода. Холодное и сырое утро, из-под колес паровоза со свистом вырывался пар. В уши врывался глухой лязг и шум, невнятные обрывки объявлений, и озябшие, с сонными глазами пассажиры сплошной массой торопились куда-то этим типично английским утром.

Такой же озябший и с сонными глазами я поплелся в вагон-ресторан привести себя в норму чашкой крепкого черного кофе, однако и он не помог избавиться от тягостного чувства уныния и подавленности, охватывавшего меня всякий раз после свидания с Гейл. Я вспомнил, что оставил ее спящей в тепле и уюте на мягкой постели, вспомнил, как она говорила, что воскресенье уже завтра. Воскресенье завтра, несомненно, но предстояло прожить еще субботу. Сейчас, в этом состоянии, она казалась мне бесконечной.

Четыре с половиной часа езды до Ньюкасла. Я проспал большую часть пути, а когда не спал, вспоминал вечер и ночь, которые мы провели вместе. Мы сняли комнату в маленькой гостинице вокзала и записались в регистрационной книге как мистер и миссис Тайрон. Никто не проявлял к нам особого интереса, портье показал нам неуютную, но чистую комнату, дал ключ, спросил, не желаем ли мы, чтобы утром подали чай, извинился, что у них не готовят обеда, и сообщил о нескольких приличных ресторанах, расположенных неподалеку. Я заплатил вперед, сказав, что боюсь опоздать на утренний поезд. Мне улыбнулись в ответ и поблагодарили, не задавая лишних вопросов. Невозможно понять, догадались они о чем-нибудь или нет.

Мы немного поболтали, потом пошли выпить в бар, а оттуда в индийский ресторан, где очень долго сидели, но мало ели и еще дольше пили кофе. Гейл сохраняла обычно присущий ей независимый и непринужденный вид и в окружении людей того же цвета кожи резко выделялась своей поразительной красотой. Я, бледнолицый, оказался в меньшинстве. Заметив это, она сказала:

— Думаю, для таких, как я, Лондон — лучшее место в мире.

— Наверное, не только для таких.

Она покачала головой.

— Именно для людей смешанной расы. Во многих странах я была бы аутсайдером. И никогда не смогла бы получить такую работу.

— Не замечал, чтобы тебя хоть как-нибудь угнетало твое происхождение, — сказал я.

— Я принимаю его как данность. Честно говоря, даже не знаю, хотела бы я родиться чисто-белой или черной. С тобой мне легко, потому что тебе это безразлично.

— Ну, нельзя сказать, чтобы ты была мне совсем уже безразлична, — улыбнулся я.

— Черт возьми, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Тебе все равно, цветная я или нет.

— Ты цветная и красивая. Потрясающее сочетание!

— Я серьезно, — жалобно произнесла она.

— И такая гладкая и блестящая до самой последней жилочки!

— Если ты хочешь сказать, что и сердце у меня твердое, как камень, тогда, пожалуй, ты прав.

— И в один прекрасный день ты бросишь меня не моргнув глазом?

— А мы расстанемся? — В голосе ни волнения, ни печали.

— А как ты думаешь?

— Я думаю, ты вряд ли бросишь свою жену ради меня. — Вот так, просто, откровенно, без лишних слов и разных экивоков… — Ведь не бросишь?

Я ответил не сразу.

— Я никогда не оставлю ее.

— Так я и думала. В таких делах предпочитаю откровенность. Тогда, по крайней мере, довольствуешься тем, что имеешь, и не ждешь большего. Ставка сразу на двух лошадей.

— Не понимаю…

— Страхуешь себя от возможных потерь. Люди, жаждущие невозможного, всегда страдают. Они глубоко, по-настоящему несчастны. Это не для меня.

— Что ж, если тебе удастся обойтись без страданий, считай, ты счастливее многих.

— Буду стараться изо всех сил.

Однажды все это благоразумие разлетится в пух и прах под напором сильного чувства. Мне не хотелось, чтобы это случилось, пока она со мной. Меня вполне устраивал характер наших нынешних отношений. И я мечтал о том, чтобы все оставалось по-прежнему. Мы будем встречаться до тех пор, пока она не станет требовать чего-нибудь большего. И, поскольку Гейл прекрасно понимала это, у нас имелся реальный шанс не сорваться с туго натянутой проволоки.

За кофе мы вновь, как и раньше, заговорили о деньгах. Гейл пожаловалась, что ей их никогда не хватает.

— А. кому хватает? — спросил я, вполне разделяя ее чувства.

— Ну, твоей жене, например… — В ее голосе я уловил слабый оттенок язвительности, немедленно подавивший во мне естественное желание отрицать.

— Прости, — сказала она почти тотчас же. — Мне не следовало этого говорить. Неважно, что она там имеет. Я рассуждаю о том, чего не хватает мне. Ну, скажем, своей машины спортивного типа, чтобы не приходилось каждую минуту одалживаться у Гарри. И собственной квартиры, светлой и солнечной, с окнами в парк. И чтоб не считать каждое пенни. И чтобы я могла покупать своим друзьям шикарные подарки. И иногда слетать в Париж на несколько дней, а отпуск провести в Японии…

— Тогда тебе не худо было бы выйти замуж за миллионера, — посоветовал я.

— Я и собираюсь!

Мы рассмеялись, но в глубине души я понимал, что она говорит серьезно. Мужчину, с которым она в конце концов не захочет расстаться, наверняка ожидают проблемы с добавочным подоходным налогом. Интересно, что бы она подумала, если б узнала, что денег у меня ровно на оплату обеда и номера в гостинице, поскольку с помощью гонорара из «Тэлли» я рассчитывал заткнуть самые вопиющие дыры в семейном бюджете. Что бы она подумала, если б узнала, что на руках у меня беспомощная парализованная жена без гроша в кармане, а вовсе не богачка. Возможно, узнав об этом, она постарается отдалиться от меня как можно скорее. Однако мне хотелось оттянуть этот момент по мере сил и возможности…

На первый заезд в Ньюкасл я опоздал и добрался до ложи прессы только к середине второго. Деликатно прозондировав почву у коллег-журналистов, я узнал, что в скачках с препятствиями, во время которых я пытался убедить водителя такси поднять ставку до двадцати, ничего сенсационного не произошло. Люк-Джон ни о чем не догадается.

После четвертого заезда я продиктовал по телефону краткое сообщение, а после пятого, во время которого один из ведущих жокеев сломал ногу, передал второе.

Перед самым концом соревнований кто-то тронул меня за руку. Я обернулся. Колли Гиббонс. Вид у него бы смущенный и раздосадованный.

— Послушай, Тай, окажи мне одну услугу.

— Какую именно?

— Ты ведь поездом приехал? Первым классом? — По этой части в «Блейз» не скупились.

Я кивнул.

— Тогда давай поменяемся обратными билетами.

— Он вытащил из кармана узкую книжечку, которая оказалась билетом на самолет от Ньюкасла до Хитроу.

— Тут затеяли какую-то дурацкую встречу. Надо идти сразу после скачек, — объяснил он, — и я никак не поспеваю на самолет. Причем узнал об этом только сейчас… Все это чертовски неудобно. Но поезд идет позднее, а мне непременно надо сегодня же вернуться в Лондон.

— Договорились, — сказал я. — Я не против.

Он улыбнулся, но хмурое выражение не сходило с его лица.

— Спасибо! И вот тебе ключи от машины. Она на стоянке, напротив небоскреба «Европа». — Он сообщил мне номер машины и объяснил, где ее найти. Поедешь на ней домой.

— Уж лучше доеду до твоего дома и там оставлю, — сказал я. — Тогда не надо будет возиться с ней завтра.

— Ну, как тебе удобнее… — Я кивнул и протянул ему свой билет.

— Здесь живет один мой приятель, он должен был подкинуть меня до аэродрома. Попрошу его отвезти тебя.

— Что слышно о твоей жене? — спросил я.

— Да в том-то и дело… Она написала, что нам надо попробовать начать все сначала. Сегодня вечером возвращается домой. Если я не приеду к ночи, начнутся подозрения, и она снова уйдет.

— Может, плюнуть на эту встречу? — посоветовал я.

— Не могу, обязали быть. Да теперь и неважно, ты так помог мне. Уж будь другом до конца, передай ей, если застанешь дома, что я скоро приеду.

— Непременно передам.

Приятель Гиббонса подвез меня до аэродрома, я долетел до Хитроу, разыскал машину, приехал в Хэмпстед, все объяснил миссис Гиббонс, которая обещала ждать, и к радости Элизабет и неудовольствию миссис Вудворд вернулся домой на два с половиной часа раньше срока.

Воскресное утро. Мать Элизабет не приехала.

Десять пятнадцать. Десять тридцать. Ее нет.

В одиннадцать позвонили с фермы и сообщили, что моя теща лежит в постели с каким-то вирусным заболеванием, ничего серьезного, не беспокойтесь, она позвонит дочери, как только ей станет немного лучше.

Все это я изложил Элизабет.

— Что ж, — сказала Элизабет с философским спокойствием, — мы тихо и уютно проведем день вдвоем.

Я улыбнулся ей, изо всех сил стараясь скрыть разочарование.

— А как ты думаешь, не согласится ли Сью Дэвис побыть с тобой минутку, пока я сбегаю за виски?

— Надо попросить, она сама купит.

— Да я хочу немного поразмяться.

Она понимающе улыбнулась и позвонила Сью. Та появилась в двенадцать, в джинсах, перепачканных спереди мукой.

Я добежал до ближайшего автомата и набрал номер Хантерсонов. Телефон звонил и звонил, но никто не отвечал. Уже ни на что не надеясь, я узнал номер вокзала в Вирджиния Уотерс и позвонил туда. Нет, ответили мне, никто не заметил никакой молодой дамы, ожидающей в автомобиле на стоянке. И утром тоже не видели. Я опять позвонил Хантерсонам. Тот же результат.

Я вяло дошел до ближайшей пивной и купил виски, потом попробовал позвонить еще раз по телефону, установленному в маленьком холле. Ни ответа, ни Гейл.

Я пошел домой.

Сью Дэвис читала Элизабет мою статью в «Блейз».

— Не в бровь, а в глаз, — радостно прокомментировала она. — Должна сказать тебе, Тай, не ожидала, что ты способен подложить такую бомбу!

— А почему бы и нет? — весело спросила Элизабет с плохо замаскированным беспокойством. Ей ужасно не хотелось, чтобы меня принимали за слабохарактерного человека только потому, что я отдаю ей все свободное от работы время. Она никогда никому не рассказывала, как много я делаю для нее, постоянно притворяясь, будто миссис Вудворд полностью взяла все заботы в свои руки. По-видимому, ей казалось, что это может показаться кому-то недостойным мужчины, на людях я должен выглядеть лихим, никогда не притрагивающимся к грязной посуде парнем. И так как я всегда хотел угодить ей, то исправно играл эту роль, пока мы с ней не оставались наедине.

— Да нет, он в порядке, — запротестовала Сью и внимательно посмотрела на меня. — Все нормально.

— И вообще, что ты хотела этим сказать? — Элизабет по-прежнему улыбалась, ожидая ответа.

— О… Да только то, что наш Тай такой тихий, спокойный, а этому, — показала она на газету, — палец в рот не клади. — Склонив голову набок, она оценивающе смотрела на меня, потом повернулась к Элизабет и, движимая лучшими намерениями, сказала:

— Этот такой мягкий, а тот твердый, как камень.

— И ничуть не мягкий, — уловив в смехе Элизабет оттенок огорчения, возразил я. — Когда тебя здесь нет, я швыряю ее по комнате, а каждую пятницу ставлю фонарь под глазом.

Элизабет успокоилась, ей понравился мой ответ.

— Оставайся, выпей с нами, — предложил я Сью, — раз уж я бегал за виски.

Но Сью отправилась домой допекать свой йоркширский пудинг, а я, не желая обсуждать произошедший разговор, отправился на кухню готовить омлет. Элизабет очень любила омлеты и с помощью нового электроблока успешно расправлялась с ними сама. Я немного помог ей, когда запястье устало. Потом сварил кофе и закрепил кружку в держалке.

— А ты и вправду знаешь, где спрятана лошадь? — спросила она.

— Тиддли Пом? Да, конечно.

— Где же?

— Страшная тайна, покрытая мраком. Никому не могу сказать, даже тебе.

— Ну, скажи, Тай, миленький, пожалуйста! настаивала она. — Ты же знаешь, я не проболтаюсь.

— Ладно, скажу в следующее воскресенье.

Она сморщила нос.

— Спасибо и на этом. — Насос поднимал и опускал ее грудь, нагоняя воздух в легкие. — Надеюсь, никто не попытается… заставить тебя… проговориться? Рассказать, где находится лошадь? — снова тревога, снова беспокойство. Она не могла быть иной. Она постоянно ходила по краю пропасти в ожидании чего-то, что может окончательно погубить ее.

— Конечно, нет, дорогая. Как им это удастся?

— Не знаю, — сказала она, но глаза ее были полны страха.

— Не волнуйся, — с улыбкой произнес я, — если мне станут угрожать чем-нибудь действительно ужасным, я быстренько скажу, где эта лошадь. Ни один самый лучший на свете скакун того не стоит. Вспомни Дембли. Вот среда, питающая зародыш страха. Никто не станет жертвовать собой или благополучием близких ради участия лошади в скачках.

Элизабет уловила в моем тоне искренность и успокоилась. Мы включили телевизор и стали смотреть какой-то чудовищно старый фильм, нагнавший на меня смертельную тоску. Три часа. Я был уже на пути домой, если бы поехал в Вирджиния Уотерс. И потом, та пятница… Редкий, неожиданный подарок. Одно плохо, аппетит, как сказал кто-то, приходит во время еды. Следующее воскресенье казалось невероятно далеким, словно я смотрел на него в телескоп с другого конца.

Выпивка, ужин, уход за Элизабет, постель. Никто не зашел, никто не звонил. Пару раз, когда я полулежал в кресле, мне пришло в голову, что вызов, брошенный жуликам в статье, должно быть, расшевелил где-то огромное осиное гнездо.

Гудите, гудите, хлопотливые маленькие осы. Летайте вокруг «Блейз». Только не жальте меня.

Понедельник я провел в хлопотах по дому. Мыл фургон, писал письма, ходил покупать себе носки, не приближаясь к поездам, идущим в Лестер.

Два раза звонил Дерри и сообщил: (а) Тиддли Пом процветает и (б) ребятишки Ронси прислали ему пачку мятной жвачки.

— Ты здорово поработал, — сказал я.

— Да вообще-то они неплохие ребята…

— Представляю, с каким удовольствием ты поедешь их забирать!

Он прищелкнул языком и повесил трубку.

Во вторник утром я пошел на работу. Был один из тех темноватых ноябрьских деньков, когда воздух насыщен влагой с кисловатым привкусом надвигающегося тумана. В одиннадцать утра еще ярко горели фонари. По Флит-стрит спешили люди, злобно присматриваясь друг к другу, словно вычисляя, кто сегодня сломает себе шею где-нибудь на повороте или лестничной ступеньке, а один человек покупал специальные спички для слепых.

Настроение у Люка-Джона и Дерри было под стать погоде.

— Что случилось? — скромно спросил я.

— Ничего не случилось, — ответил Дерри.

— Так в чем же дело?

— Где реакция? — сердито проворчал Люк-Джон. — Ни письма. Ни звонка. Впрочем, может мальчики Бостона звонили тебе и угрожали?

— Нет, не звонили.

Спортивный отдел погрузился во мрак.

Только я нисколечко не огорчился, что статья провалилась с треском. Если только это действительно так. Пока еще рано делать какие-либо выводы. И я высказал им свои соображения.

— Будем надеяться, ты прав, Тай, — подозрительным тоном произнес Люк-Джон. — Будем надеяться, что все до сих пор было просто совпадением… Берт Чехов и нестартеры… Хорошо, если «Блейз» не угробила столько времени и денег на Тиддли Пома напрасно.

— Случай с ребятами Чарли Бостона не был простым совпадением.

— Надеюсь, нет. — Он проговорил это таким тоном, словно считал, что я не разобрался толком в намерениях бостоновских мальчиков.

— А вашему другу из Манчестера удалось узнать что-нибудь новенькое о Чарли Б.? — спросил я.

Люк-Джон пожал плечами.

— Да так, в основном разговоры о том, что вся его сеть игорных лавок перешла к более крупному концерну. Однако на деле все по-старому. Во всяком случае, он на своем месте и сам заправляет всеми делами.

— Что за концерн?

— Не знаю.

На всякий случай мы позвонили в четыре крупнейшие букмекерские конторы Лондона, контролирующие целую систему игорных лавок в стране. Ни в одной из них не проявили интерес к приобретению лавок Чарли Бостона. Правда, в голосе одного из дельцов я уловил нерешительность, и, когда мы действительно нажали, он сообщил: «Примерно год назад мы действительно закидывали удочку. И поняли, что одновременно ими интересуется какой-то иностранный покупатель. Но Бостон решил сохранить независимость и отклонил оба предложения».

— Благодарю вас, — сказал я, а Люк-Джон ехидно заметил, что я весьма далеко продвинулся в своем расследовании. И с яростью переключился на разбор целой груды писем, пришедших в ответ на статью одного из футбольных корреспондентов. А Дерри принялся заполнять бланки для крупных скачек на второй день Рождества. Рабочая неделя со скрипом набирала ход. Вторник — день сплетен, среда — планирование, четверг — сочинение материалов, пятница — редактура, суббота — печатание. В воскресенье — выпуск «Блейз». А по понедельникам наши статьи раздували настоящий пожар или же в них заворачивали рыбу и картофельные чипсы. Журналистика — смертное искусство.

Вторник был также днем выхода «Тэлли». Ни в редакцию, ни домой номера мне не прислали. Я дошел до ближайшего киоска, купил один экземпляр и вернулся в контору.

Сногсшибательные фотографии действительно высокого класса, и материал подан с толком. Следовало признать, что этот Шенкертон знал свое дело. Я даже простил ему вольное обращение с моим синтаксисом.

Позвонил в отдел доставки «Тэлли». Так и знал, они не высылают бесплатных экземпляров героям своих очерков, это не в их правилах. Но, может быть, они все-таки сделают исключение? О, разумеется, давайте адрес, а счет вам пришлют. Я продиктовал шесть адресов: Хантерсонов, Ронси, Сэнди Виллис, Колли Гиббонса, Дермота Финнегана и Вилли Ондроя.

Дерри схватил журнал и начал просматривать мою статью со скоростью примерно в три раза меньшей, чем у Люк-Джона.

— Очень, очень глубоко, — с иронией произнес он, опуская журнал. — Сто пятьдесят морских саженей.

— И шестьдесят из них уйдет на оплату налогов.

— Кошмарная жизнь! Но если бы не наткнулся на Ронси, мы бы никогда не узнали о рэкете с нестартерами.

И ребра были бы целы, подумал я. Правда, худшее позади. Только кашель, чиханье, смех и бег с препятствиями были крайне нежелательны. Я даже прекратил принимать таблетки Элизабет. Еще неделя, и все окончательно пройдет.

— Пока! — крикнул я Дерри. Люк-Джон махнул веснушчатой лапой.

Зажав «Тэлли» под мышкой, я спустился в лифте и, выйдя на улицу, повернул к «Стрэнду», магазину деликатесов, где продавался австралийский яблочный пудинг, который так любила Элизабет.

Пудинг я купил. Вышел на улицу. Услышал у самого уха голос и через пальто ощутил укол чем-то острым в области поясницы.

— Это нож, мистер Тайрон.

Я стоял не шевелясь. На самых людных улицах человека можно было заколоть на глазах у всех, никто ничего не замечал, пока тело не падало на мостовую. Убийцы с удручающим постоянством растворялись в толпе.

— Что надо? — спросил я.

— Стоять на месте, не двигаться!

Стоять на тротуаре Флит-стрит с журналом и коробкой с яблочным пудингом. На месте… Интересно, долго стоять?

— Долго стоять? — спросил я.

Он не ответил. Но я знал, что он здесь, потому что нож находился на том же месте. Так мы простояли минуты две. У обочины бесшумно затормозил черный «роллс». Задняя дверь распахнулась.

— Садитесь, — сказал голос за моей спиной.

Я забрался в машину. За рулем сидел шофер в черной униформе с крепкой прыщавой шеей. Человек с ножом последовал за мной и разместился рядом, на заднем сиденье. Взглянув на него, я понял, что где-то видел его раньше, только не мог вспомнить, где. Аккуратно опустил яблочный пудинг на пол. Откинулся. И мы поехали кататься.