Во внешности девушки, распахнувшей передо мной резную дверь особняка в стиле «Тюдор» в Вирджиния Уотерс, меня поразили две вещи. Во-первых, ее осанка, во-вторых, элегантность, с которой она была одета. И потом — цвет кожи. Кожа кофейно-медового оттенка, большие темные глаза и копна блестящих черных волос до плеч. Несколько широковатый в переносице нос и довольно крупный рот дополняли эту картину, над которой на славу потрудились негритянские и европейские гены.

— Добрый день, — сказал я. — Джеймс Тайрон. Я звонил…

— Входите, — кивнула она, — Гарри и Сара скоро будут.

— Что, до сих пор еще играют в гольф?

— М-м, — она повернулась, улыбнулась и сделала рукой приглашающий жест. — До сих пор еще завтракают, я полагаю. Без десяти четыре. А почему бы, собственно, и нет?

Она провела меня через холл — прекрасно отполированный паркет, тщательно подобранные цветы, обтянутая кожей стойка для зонтиков — в гостиную, уставленную хризантемами, и с мебелью, обитой ситцем. Потолок украшали балки из темного дуба с машинной резьбой. На гладких кремовых стенах резким пятном выделялась одна-единственная картина: модерновое импрессионистское изображение какого-то космического взрыва. Масляные краски были налеплены щедрыми кусками.

— Располагайтесь. — Она грациозно повела рукой в сторону пышного дивана. — Хотите выпить?

— Нет, благодарю.

— А я думала, журналисты только и знают, что пьянствуют день и ночь.

— Нельзя одновременно пить и писать, иначе перо потеряет свою остроту.

— Пожалуй, — кивнула она. — Дилан Томас говорил: для того, чтобы писать страстно, голова должна оставаться холодной, как лед.

— Ну, это не тот класс, немного повыше, — улыбнулся я.

— Но тот же принцип.

— Абсолютно.

Слегка склонив голову набок, она пристально рассматривала меня. Зеленое платье неподвижными складками стекало со стройного тела. Совершенно потрясающие ноги в новомодных чулках были обуты в блестящие зеленые туфельки с золотыми пряжками. Единственным кроме них украшением служили золотые часы на широком браслете, обхватившем правое запястье.

— Вы любите лошадей?

— Да, — ответил я.

— Еще полгода назад я и представить не могла, что буду ходить на скачки.

— Сейчас ходите?

— Жизнь резко изменилась в нашем захолустье с тех пор, как Гарри выиграл Эгоцентрика в лотерею.

— Вот именно об этом я и хотел бы написать.

Я приехал сюда за материалами для «Тэлли». И выбрал нетипичных владельцев скаковой лошади: Гарри и Сару Хантерсонов. В эту самую минуту они как раз появились в гостиной, внеся с собой смешанный аромат свежего воздуха, спортивной площадки, дорогих сигар и недавно выпитого джина.

Гарри оказался крупным мужчиной лет шестидесяти, с властными манерами и непоколебимой приверженностью к партии тори. Я понял, что читает он исключительно «Телеграф» и водит «ягуар» с автоматической коробкой передач, конечно же. Он крепко пожал мне руку и осведомился, оказала ли мне его племянница должное гостеприимство. Я поблагодарил его.

Сара спросила:

— Гейл, милочка, почему же ты не предложила мистеру Тайрону выпить?

— Он отказался.

Две женщины обращались друг к другу подчеркнуто любезными ледяными голосами. Сара была лет на тридцать старше, но усердно трудилась, чтобы удержать природу в рамках. А как тщательно продуман был ее туалет от красновато-коричневого платья с золотистой каймой до плотных коричневых туфель для гольфа. Лишь глубокая складка под подбородком выдавала все ухищрения. Злоупотребление гольфом и джином почти не оставило морщин, разве только вокруг глаз. Рот сохранил свежесть и красивую форму. Подобная оболочка предполагала и богатое внутреннее содержание, но надежды эти были беспочвенны. Нельзя сказать, что Сара не являлась цельной натурой. Ее суждения и поступки были столь же размеренны, организованны и подражательны, как и вся обстановка в доме.

Гарри был возбужден только что выигранной партией, и разговорить его не составляло труда.

— Я, знаете ли, купил этот лотерейный билет на танцах в гольф-клубе. Какой-то парень их продавал, приятель одного приятеля, что ли. Ну, я и дал ему фунт. Ну, знаете, как это всегда бывает на танцах. В целях благотворительности. Я еще подумал, целый фунт, пожалуй, слишком жирно за лотерейный билет, даже если играть на лошадь. Да и не нужна мне была никакая лошадь, заметьте себе. А потом, черт меня подери, взял и выиграл ее! Целая проблема… Потом вдруг оказалось, что эта лошадь меня оседлала! — Он захохотал, ожидая награды за шутку.

Я оказал ему должную поддержку. Выражение на лицах Сары и Гейл говорило, что фраза о том, как Гарри оседлала лошадь, произносилась в их присутствии неоднократно, и они были готовы зубами скрежетать при каждом ее повторении.

— Расскажите о себе, — попросил я, — о своей семье и вообще о жизни.

— Всю биографию? — Он громко рассмеялся, оглядываясь на Сару и Гейл, словно ожидая поддержки с их стороны. Лицо его было отмечено несколько тяжеловатой красотой, разве что шея чересчур мясиста. Загорелая лысина и усы ему очень шли.

— Биографию, — повторил он. — Откуда же начать?

— Начните сначала, с рождения и так далее, по порядку.

Лишь знаменитости, которым часто приходится давать интервью, да еще крайне застенчивые люди способны устоять перед подобным соблазном. Глаза Гарри загорелись, речь полилась с энтузиазмом.

Родился он на окраине Суррея, в небольшом домике, раза в два меньше нынешнего. Ходил в дневную школу. В армию его не взяли, так как вскоре после окончания школы он заболел плевритом. Работал в Сити, в головном отделении одной финансовой компании, и с младшего клерка дорос до директора, активно подбирая на этом пути обрывки сведений, которые помогли ему сколотить кругленький капиталец на фондовой бирже. Никаких темных дел, никакого риска, но вполне достаточно, чтобы поддерживать приличный уровень жизни после выхода на пенсию.

В двадцать четыре года он женился, а через пять лет в его автомобиль врезался грузовик и убил жену, трех летнюю дочку и вдовую мать. В течение лет пятнадцати Гарри, активно приглашаемый на вечеринки и обеды, «присматривался». Наконец на каком-то собрании сторонников консервативной партии встретил Сару, и три месяца спустя они поженились.

Жизнь Гарри шла, но событий в ней было мало. Ничего интересного для «Блейз» и очень немного для «Тэлли». Смирившись с этим, я спросил, намерен ли Гарри держать Эгоцентрика и дальше.

— Да, думаю, что да. Очень оживляет нашу жизнь.

— Каким образом?

— Поднимает еще на несколько ступенек вверх, — холодно заметила Гейл. — Есть чем похвалиться на вечеринках.

Все посмотрели на нее. По ее виду трудно было понять, нарочно ли она старается раздразнить или разозлить их. На лице Гарри застыло неуверенное выражение. Она явно задела их за живое, и Сара не замедлила наказать ее за это.

— Гейл, детка, почему бы тебе не приготовить нам всем чаю?

Казалось, всем своим существом Гейл противится приказу. Наконец, нарочито медленно она поднялась и вышла из комнаты.

— Славная девушка, — кисло заметила Сара. — Правда, иногда с ней бывает нелегко. — Неискренность свела на нет ее улыбку, однако она сочла нужным продолжить и ударилась в откровения, прибегнуть к которым не упускала случая при любой возможности и с любым первым встречным и поперечным.

Сестра Гарри замужем за адвокатом… Очень неглупый человек… но, знаете ли… африканец.

— Понимаю, — сказал я.

— Конечно же, мы очень любим Гейл и вот, поскольку ее мать уехала на родину мужа, как только та обрела независимость, а она родилась в Англии и хотела остаться, мы решили… В общем, вот… Она и живет здесь с нами.

— Понимаю, — сказал я опять. — Здесь ей должно быть хорошо.

Как это грустно, подумал я, что они считают нужным в чем-то оправдываться. Гейл в этом не нуждалась.

Она преподает в школе изобразительных искусств в Виктории, — добавил Гарри. — Рисунки для мод.

— Моделирование, — поправила Сара. — Она ужасно способная. Ее ученики получают призы и все такое. — В голосе ее звучало облегчение. Я воспринял все, как надо, и теперь ей явно хотелось поразить меня своим великодушием. Надо отдать ей должное, она приложила немало усилий для преодоления давних, въевшихся в плоть и кровь предрассудков. Жаль только, что она не в состоянии замаскировать свое чрезмерное старание.

— Ну, а вы? — спросил я. — Расскажите мне о своей жизни. И что вы думаете об Эгоцентрике?

Ее судьба, начала она извиняющимся тоном, не столь интересна. Первый муж, оптик, умер за год до того, как она встретила Гарри, и вся жизнь, за исключением благотворительности, сводится к ведению дома. Она довольна, что Гарри выиграл лошадь, ей нравится бывать на скачках в роли владелицы, она считает игру на скачках захватывающей, но ставка в десять шиллингов — ее предел. Они с Гейл страшно забавлялись, придумывая костюм для жокея Гарри.

— А какие цвета?

— Пурпурные и бирюзовые вопросительные знаки по белому полю, бирюзовые рукава, красное кепи.

— Очень красиво, — улыбнулся я. — Теперь буду следить за ним на скачках.

Гарри сказал, что тренер планирует провести Эгоцентрика еще через один тур соревнований до начала скачек на Золотой кубок. Может быть, тогда я увижу лошадь. Может быть, согласился я, и тут Гейл внесла чай.

Гарри и Сара торопливо осушили по три чашки, одновременно взглянули на часы и сообщили, что им пора собираться на коктейль.

— Я, пожалуй, не пойду, — сказала Гейл. — Вы извинитесь перед ним, но мне надо поработать. Могу заехать за вами, если хотите. Позвоните, когда соберетесь домой.

— Прежде, чем мы попрощаемся, — сказал я, — мне хотелось бы взглянуть на все газетные вырезки, какие у вас есть. И фотографии.

— Ради Бога, ради Бога, — забормотал Гарри. — Гейл вам все покажет. Ладно, милочка? А сейчас надо бежать, старина Марроу, заметьте себе, не кто-нибудь, а президент гольф-клуба… Рад был познакомиться. Надеюсь, вы узнали все, что необходимо… Звоните, если возникнут вопросы.

— Спасибо, — сказал я, но он уже исчез. Они поднялись наверх, потом спустились в прихожую, входная дверь хлопнула, от дома отъехал автомобиль. Дом погрузился в тишину.

— Они не то чтобы пьяницы, — произнесла Гейл, — просто живут от одной выпивки до другой.

Очередь Гейл объяснять. Однако в ее тоне я не уловил ни малейшего желания оправдываться, не то что у Сары.

— Наслаждаются жизнью, — ответил я.

Гейл приподняла брови.

— Правда? Да, пожалуй. Мне и в голову не приходило.

Эгоистична, подумал я. Холодна. Бесчувственна. Все, что я ненавижу в женщинах. Все, что мне необходимо в женщине. Слишком соблазнительна…

— Посмотрите фотографии? — спросила она.

— Да, пожалуйста.

Она принесла альбом в дорогой коже, и мы перелистали его. Все газетные вырезки я знал. Ни одна из фотографий не оказалась достаточно изысканной для «Тэлли». Я сказал, что заеду еще раз с фотографом. Гейл убрала альбом и встала.

— Они позвонят от Марроу часа через два, не раньше. Может, посидите и выпьете чего-нибудь?

Я взглянул на часы. Поезда ходили через каждые полчаса. Ну, допустим, на следующий я не успею… Там была Элизабет. А здесь — Гейл. И времени всего час.

— Хорошо, — сказал я. — Остаюсь.

Она налила мне пива. И сама взяла стакан. Я снова сел на диван, а она грациозно опустилась на огромный бархатный пуф.

— Вы, конечно, женаты?

— Да.

— Все интересные мужчины обычно женаты.

— А вы почему не выходите замуж?

В улыбке блеснули белые влажные зубы.

— A-а… С этим можно подождать.

— И долго ждать?

— Ну, думаю, пока не встречу человека, расставания с которым не смогу перенести.

— А вы уже расстались с несколькими?

— Да, с несколькими. — Она кивнула, глотнула пива и вызывающе посмотрела на меня. — А вы? Вы изменяете жене?

Я заморгал и сказал осторожно:

— Почти нет.

— А иногда?

— Не часто.

Выдержав долгую паузу, она коротко произнесла:

— Хорошо.

— Прикажете рассматривать это как философское замечание или конкретное предложение?

Она рассмеялась.

— Просто хочу знать, на чем мы стоим.

— С ясными глазами и начеку?

— Ненавижу всяческую неразбериху, — кивнула она.

— Особенно, наверное, эмоциональную неразбериху?

— Вы правы.

Она никогда не любила, подумал я. В ее жизни был секс. Но любви не было. Как раз то, что мне нужно. Я поборол коварный внутренний голос и задал типично журналистский вопрос о работе.

— Работа как работа, — она пожала плечами. — Из ста студентов, может быть, один по-настоящему талантлив. По большей части их амбиции в пять раз значительнее идей.

— А сами вы занимаетесь моделированием?

— Почти нет. Придумываю иногда что-нибудь для себя или для Сары. Мне нравится преподавать. Доводить художественное невежество до уровня подлинного мастерства.

— И замечать потом отголоски своих идей по всей Оксфорд-стрит?

Она кивнула, глаза ее блестели и улыбались.

— Сейчас на пяти крупнейших фабриках готового платья работают мои ученики. Стиль одного из них настолько индивидуален, что, глядя на витрину, можно безошибочно отличить его работы от других.

— Я вижу, вам нравится сознавать свою власть?

— А кому не нравится?

— Как сказать…

— Власть всегда разлагает? — Голос ее звучал саркастически.

— Каждого в своей мере. Интересно знать, в чем ваша слабость.

Она засмеялась.

— Деньги, я думаю. Преподавателям их вечно не хватает.

— Но зато у вас есть власть.

— Надо же иметь хоть что-нибудь, раз не можешь получить все.

Я опустил голову, чувствуя, как исказилось мое лицо. Трудно более точно обрисовать положение, в котором я пребывал вот уже одиннадцать лет.

— О чем задумались? — спросила Гейл.

— О том, как бы залучить вас в постель.

Она, казалось, онемела от возмущения. Я поднял глаза, готовый к любым проявлениям оскорбленного женского самолюбия. Ведь я мог и ошибаться в ней.

Но я не ошибся. Она смеялась. Польщенная.

— Весьма откровенно.

— Ага.

Я поставил стакан на стол и поднялся, улыбаясь.

— Опоздаю на поезд.

— После таких-то заявлений? Нет, теперь вам нельзя уходить.

— Именно после таких.

Вместо ответа она приблизилась, взяла меня за руку и вложила пальцы в золотое кольцо, венчавшее застежку молнии у нее на платье.

— Иди сюда.

— Но мы знакомы всего часа три, — запротестовал я.

— Однако раскусил ты меня через три минуты.

Я отрицательно помотал головой:

— Три секунды.

Зубы ее блеснули.

— Мне нравятся незнакомцы.

Я потянул кольцо вниз и понял, что именно этого она и ждала.

Мы лежали рядом на белом пушистом ковре, казалось, весь мир отлетел куда-то на миллион световых лет, и я не торопил его возвращение.

— А что, твоя жена тебя не слишком балует?

Элизабет, подумал я, о Господи, Элизабет! Но иногда, хотя бы иногда… Столь хорошо знакомое ощущение вины захлестнуло меня горячей волной. Мир снова придвинулся вплотную.

Я сидел, слепо глядя в темноту комнаты. Гейл, видимо, поняла, что допустила бестактность, со вздохом поднялась и не сказала больше ни слова.

В горе и радости, с болью подумал я. В бедности и в богатстве. В болезни и благополучии буду с тобой, только с тобой, пока нас не разлучит смерть. Так я поклялся.

В ту пору давать клятвы было легко. Но я не сдержал слова. Гейл была четвертой за одиннадцать лет. И первой почти за три года.

— Будешь так сидеть и дальше, опоздаешь на поезд, — прозаически заметила она.

Я взглянул на часы. Оставалось пятнадцать минут. Она вздохнула:

— Так и быть, подвезу тебя до станции.

Мы успели с запасом. Я вышел из машины и вежливо поблагодарил.

— Еще увидимся? — спросила она без всякой заинтересованности в голосе. Ей просто нужна информация.

Как далека и холодна была она по сравнению с той женщиной на белом ковре. Включилась, выключилась. Как раз это меня и устраивает.

— Не знаю, — нерешительно произнес я. Светофор на краю платформы загорелся зеленым.

— До свидания, — спокойно сказала она.

— А что, Гарри и Сара всегда играют в гольф по воскресеньям? — осторожно спросил я.

— Всегда.

— Тогда, может быть…

— Может, позвонишь, а может — нет, — кивнула она. — Что ж, по крайней мере это честно. А я, может, буду дома, а может — нет. — Отчужденно улыбаясь, она смотрела на меня через опущенное боковое стекло.

О, такая не зарыдает, если я не появлюсь. Но если приду, примет.

Она подняла стекло и отъехала, не помахав рукой, не обернувшись.

Зеленая гусеница электропоезда тихо подползла к станции, чтобы унести меня домой. Сорок минут до вокзала Ватерлоо, потом на метро Кингс-Кросс. И три четверти мили пешком.

— Вы опоздали, — произнесла мать Элизабет с заранее рассчитанной долей раздражения.

— Извините.

Я наблюдал, как она сердитым рывком натягивает перчатки. Пальто и шляпа были уже на ней.

— Поразительная беззаботность! Пока доберусь до дома, будет почти одиннадцать.

Я промолчал.

— Эгоист. Все мужчины эгоисты.

С ней не было смысла ни соглашаться, ни спорить. Неудачное и кратковременное замужество оставило в ее душе и сознании незаживающие раны, которые она усердно демонстрировала перед единственной дочерью. Когда я познакомился с Элизабет, та панически боялась мужчин.

— Мы поужинали, — сказала свекровь. — Посуду я оставила мисс Вудворд.

Не было ничего более утешительного для мисс Вудворд, чем обнаружить в понедельник утром груду тарелок с застывшим на них жиром.

— Прекрасно, — ответил я, фальшиво улыбаясь.

— До свидания, Элизабет! — крикнула она.

— До свидания, мама.

Я распахнул перед ней дверь.

— Ну, до следующего воскресенья.

— Рад буду вас видеть.

Она желчно улыбнулась, зная, что я лгу. Днем ее посещений было воскресенье. Далеко не каждую неделю я мечтал видеть ее в нашем доме, но в следующий раз это даст мне возможность поехать в Вирджиния Уотерс. В размышления о том, как я воспользуюсь своей свободой, я постарался не углубляться.

Она удалилась, а я подошел к Элизабет и поцеловал ее в лоб.

— Привет.

— Привет, — ответила она. — Удачно провел день?

Удар поддых.

— Ага.

— Я рада… Мама опять оставила посуду.

— Не беспокойся, я перемою.

— Что бы я делала без тебя…

Мы оба прекрасно знали ответ. Без меня она провела бы остаток жизни в больничной палате, как заключенный без малейшей надежды на освобождение. Она не могла дышать без электрического насоса, тихо гудевшего у изножья приподнятой кровати. Она не могла сама ни поесть, ни помыться в ванной. Моя жена Элизабет была на девяносто процентов парализована в результате полиомиелита.