Письмо из «Тэлли» пришло в тот день, когда погиб Берт Чехов. Самое обычное письмо: предложение написать статью о скачках на Золотой кубок для иллюстрированного журнала. Я перебросил конверт через стол редактору спортивного отдела и продолжал разбор почты, которая всегда накапливалась к моему приходу по пятницам. Люк-Джон пробурчал нечто нечленораздельное и вяло протянул руку, рассеянно мигая при этом в ответ на какой-то бесконечный монолог по телефону.

— Да, да… Сорви с них покровы, — сказал он.

Срывание покровов было генеральной политикой газеты «Санди блейз», да будет благословенно ее черствое сердце. Почему я не пишу для «Санди тайме», вместо того, чтобы строчить репортажи для такой драной подстилки, как «Санди блейз», часто спрашивала моя теща. Да больно я им нужен, вот почему. Понять этого она не могла и, когда на нее находило, принималась оправдываться перед каждым встречным и поперечным за мою службу. О том, что в «Блейз» платят на двадцать восемь процентов больше, чем «Таймс» и что содержание ее дочери влетает мне в копеечку, она почему-то забывала.

Я вскрыл дешевый коричневый конверт: какой-то придурок сообщал, что только безнравственные и беспринципные халтурщики, вроде меня, могут хорошо отзываться о человеке, за которого я вступился в воскресном репортаже. Письмо было написано на туалетной бумаге, и злоба сочилась из каждой строчки, словно болотный газ. Дерри прочитал его, стоя у меня за спиной, и рассмеялся.

— Говорил же тебе — расшевелишь осиное гнездо.

— Мне только повод дай влезть в неприятности, — согласился я.

Дерри строчил прилизанные нейтральные статейки в еженедельный выпуск, благополучно сплавляя мне материалы, возмущавшие спокойствие граждан.

— Спина у тебя, — постоянно твердил он, — широкая.

Еще восемь корреспондентов выражали примерно, такое же мнение. И все, разумеется, анонимно. Проблем у них, решил я, сбрасывая письма в корзину для бумаг, куда больше, чем у меня.

— Как жена? — спросил Дерри.

— Спасибо, прекрасно.

Не глядя в мою сторону, он кивнул. Ему никогда не удавалось преодолеть некоторое смущение в разговорах об Элизабет. И не ему одному.

Разговор Люка-Джона близился к финишу:

— Непременно, обязательно… Позвоню. Самое позднее в шесть.

Он положил трубку и с профессиональной скоростью пробежал глазами письмо из «Тэлли».

— Глубокое изучение… До чего обожают эту фразу шикарные журналы. Хочешь заняться?

— Если заплатят прилично.

— Я думал, ты все бьешься над биографией Бастера Фигга.

— Застрял на шестой главе. Он ускользнул на Багамские острова и не оставил материалов.

— И сколь глубоко ты успел погрузиться в его ужасную и ничтожную жизнь?

— Дошел до конца ученичества и первой победы в классических скачках.

— Это купят?

— Не знаю, — вздохнул я. — Его интересуют только деньги. Все, что он помнит о скачках, это стартовые ставки. Они доходили до тысяч. Просил написать о самых крупных его выигрышах. Считает, что теперь, когда он отошел от дел, лицензию отобрать не имеют права.

Люк-Джон сопел, потирая веснушчатой ладонью сильно выступающий на шее кадык, и, опустив тяжелые веки, изучал письмо из «Тэлли». В моем контракте с «Блейз» были свои ограничения: сочинять книги — пожалуйста, сколько угодно, но для того, чтобы написать статью для другого журнала или газеты, нужна санкция Люка-Джона, добиться которой было нелегко.

Дерри столкнул меня со стула и уселся на него сам. Бывая в конторе только по пятницам, я не имел постоянного места и при каждом удобном случае пользовался столом моего более молодого коллеги. В верхних трех ящиках у него хранились целая библиотека из программок скачек и полбутылки виски, а в нижнем — сотни две пурпурных сердечек и каталог порнографических фильмов — свидетельство того, каким лихим парнем хотел казаться Дерри, а вовсе не тем законопослушным, умеренным и несколько отрешенным молодым человеком, каковым он являлся на самом деле.

Облокотившись о край стола, я прислушивался к стрекоту пишущих машинок и телефонным звонкам: неделя катилась к субботе. По вторникам учреждение замирало, в субботу, казалось, здесь гудит рой растревоженных ДДТ мух. По пятницам я сидел в «Блейз», по субботам ходил на скачки. Воскресенье и понедельник — официальные выходные. Со вторника по четверг я измышлял какую-нибудь возбуждающую умы тему и писал. По пятницам относил материал Люку-Джону, а потом редактору — читать и править.

Результат — тысяча слов в неделю, груда бранных писем и чек, не покрывающий и части моих расходов.

Люк-Джон спросил:

— А кто у нас идет на скачки, ты или Дерри?

— Я! — выпалил Дерри в ту же секунду.

— Ты как, Тай, не против? — вопросительно взглянул на меня Люк-Джон.

— Нет, конечно. Этот сложный гандикап как раз по его части.

Люк-Джон поджал и без того тонкие губы и вымолвил (неожиданная щедрость!):

— В «Тэлли» хотят всю подноготную, намеками тут не отделаться. Что ж, почему бы тебе не поработать на них, если есть желание.

В нижнем углу листа он нацарапал жирное «О'кей» и подписался.

— Только уж будь другом, — добавил он, — если раскопаешь помойку, попридержи для нас.

Вот она, цена твоему проклятому благородству, желчно подумал я. Душа Люка-Джона всецело принадлежала «Блейз», и пробным камнем всех решений было — может ли это прямым или косвенным образом послужить газете. Время от времени каждого из сотрудников спортивного отдела безжалостно приносили в жертву на этот алтарь. Отсроченные отпуска, несостоявшиеся свидания, упущенные возможности — ничто не волновало его ни на йоту.

— Само собой, — коротко ответил я. — И спасибо.

— Как жена? — спросил он.

— Спасибо, прекрасно.

Он не забывал осведомиться об этом каждую пятницу. Почему бы не проявить вежливость, раз «Блейз» это ничего не стоит? А может, это и впрямь его волновало? Волновало только потому, что могла пострадать работа, если она чувствовала себя не «прекрасно».

Я завладел телефоном Дерри и набрал номер.

— Журнал «Тэлли». Чем могу служить? — Девичий голос, ровный, утомленный, с западнокентским акцентом.

— Я хотел бы связаться с Арнольдом Шенкертоном.

— Простите, кто его спрашивает?

— Джеймс Тайрон.

— Минуту… — Щелканье, пауза. — Соединяю.

Столь же ровный, интеллигентный голос назвал себя Арнольдом Шенкертоном из отдела очерков. Я поблагодарил за письмо и сказал, что готов принять предложение. В меру приветливым тоном он проронил, что это очень мило с моей стороны, а я, в свою очередь, добавил:

— Если, конечно, оплата будет приемлемой.

— Ну, разумеется. Сколько же вы хотите?

Придумай цифру и помножь на два.

— Двести гиней плюс расходы.

Люк-Джон поднял брови, а Дерри присвистнул.

— Вот разбогатеет!

— Наши доходы весьма ограничены, — жалобным голосом заметил Шенкертон. — Сто гиней абсолютный предел.

— Я плачу огромные налоги.

По проводу донесся тяжкий вздох.

— В таком случае сто пятьдесят. Но очерк должен быть хорошим.

— Постараюсь.

— От вашего старания газета прогорит. Нам нужен стиль и интуиция, а не скандал. Ясно?

— Ясно, — согласился я, нимало не обидевшись. — На сколько слов?

— Это центральный материал. Примерно три с половиной тысячи.

— А иллюстрации?

— Закончите работу, и я свяжу вас с одним из наших фотографов.

— Прекрасно, — вежливо заметил я. — Каковы сроки?

— Номер идет в печать… Так, сейчас посмотрим… Двадцатого ноября. Значит, ваш материал мы должны получить самое позднее утром семнадцатого. Но чем раньше, тем лучше.

Я взглянул на настольный календарь. До семнадцатого десять дней.

— О'кей.

Люк-Джон бросил мне письмо через стол, но Дерри перехватил его и пробежал глазами.

— Глубокое исследование, — иронически скривил он губы. — Что ж, тебе не привыкать к глубинам. Там ты чувствуешь себя, как дома.

— Да, — рассеянно согласился я. Но стоит ли это погружение ста пятидесяти гиней?

Мне неожиданно пришло в голову, что было бы интересно извлечь из глубин людей, обычно остающихся в тени. День за днем, неделя за неделей имена звезд не сходят со страниц прессы. Подпольные заправилы не фигурируют в разделе новостей. Надо же хоть раз вытащить их на свет божий.

Пару раз подобные оригинальные идеи приносили мне неприятности. Но коли решено — решено. Тогда я понятия не имел, чем все это кончится.

К часу дня Люк-Джон, Дерри и я утрясли все свои делишки и под мелким, моросящим дождем отправились в бар «Девере», что в Девере Корт, напротив Дома правосудия.

Там уже сидел Берт Чехов и, обжигая пальцы о спички, тщетно пытался разжечь свою старую вонючую трубку. Его тушу обтягивал бесформенный твидовый пиджак, как всегда, щедро обсыпанный пеплом. На ногах красовались стоптанные запыленные ботинки. Водянистые голубые глаза Берта блестели больше, чем полагалось бы в этот час и в таком месте, видно, ленч у него начался, по самым скромным моим подсчетам, минут на сорок раньше.

Люк-Джон поздоровался с ним, но он ответил лишь мутным, ничего не выражающим взглядом. Дерри принес каждому по полпинте и вежливо пригласил Берта присоединиться, хотя никогда не питал к нему особого расположения.

— Двойной скотч, — буркнул Берт.

Дерри, по-видимому, вспомнил о своих закладных и помрачнел.

— Как дела? — осведомился я и тут же спохватился: Берт был поистине неистощим по части жалоб и воркотни.

Однако на этот раз поток был перекрыт. Он с усилием сфокусировал на мне водянистый взор, и еще одна спичка обожгла ему руку. Он, казалось, и не заметил.

— С-с-совет тебе дам, — пробормотал он и тут же замолчал. Совет остался при нем.

— Ну так выкладывай свой совет, — предложил Люк-Джон. — Он ему всегда пригодится.

Чехов перевел взор с меня на моего босса и рыгнул на всю катушку. Бледное лицо Дерри брезгливо искривилось, и Берт это заметил. И так каждую пятницу, и в следующую тоже, подумал я, но ошибся. Берту Чехову осталось жить меньше часа.

Люк-Джон, Дерри и я сидели на табуретах у стойки и поглощали холодное мясо с маринованным луком, а Берт, покачиваясь, стоял сзади, испуская трубочный дым и пары виски нам в затылки. Время от времени он издавал нечленораздельное мычание, сопровождавшее, по-видимому, ход его мыслей.

Что-то с ним неладно. Но меня это мало заботило. Своих проблем по горло.

Люк-Джон взглянул на Берта с состраданием и предложил еще виски. Алкоголь затопил мутно-голубые глазки, сократив зрачки до величины булавочной головки, что придавало взгляду уже абсолютно бессмысленное выражение.

— Пойду, пожалуй, провожу-ка его до конторы, — неожиданно для самого себя предложил я. — Не то еще под автобус угодит.

— И поделом ему, — тихо, чтобы не услыхал Люк-Джон, прошептал Дерри.

Ленч завершился сыром и второй кружкой пива. Чехова мотало из стороны в сторону, и он опрокинул содержимое моей кружки на брюки Дерри и на ковер. Ковер перенес это стоически, чего нельзя было сказать о Дерри. Одним глотком я допил пиво и принялся подталкивать Берта Чехова через толпу к выходу.

— Бар еще не закрыт, — неожиданно отчетливо проговорил он.

— Для тебя закрыт, старина.

Он привалился к стенке, размахивая трубкой, зажатой в пухлом кулаке.

— Никогда не уходи из пивной до закрытия. Никогда не бросай рассказ незаконченным. Никогда не держи женщину на пороге дома. Абзацы и юбки должны быть короткими, а фазаны и грудки — пухленькими.

— Точно, — вздохнул я. Вот тебе и совет!

Я взял его под руку, и без особых помех мы выбрались на тротуар Флит-стрит. Нетвердое наше передвижение в сторону Сити вызвало немало косых взглядов, но к столкновениям не привело. Слитые воедино, мы перешли улицу и двинулись на запад вдоль знаменитых фронтонов редакции «Телеграф» и черных стеклянных витрин «Экспресс». Флит-стрит многое повидала на своем веку, и пожилой репортер, накачавшийся, словно бурдюк, вином во время ленча, был никому не интересен.

— Совет, — сказал он вдруг, резко остановившись. — Небольшой совет.

— Ну? — терпеливо спросил я.

Он скосил на меня глаза.

— А ведь мы прошли мимо «Блейз».

— Ага.

Он попытался развернуть меня в обратную сторону.

— У меня есть дело в Лудгейт Серку с. Нам сегодня по пути, — солгал я.

— П-п-правда? — Он рассеянно кивнул, и мы потащились дальше. Через несколько шагов он снова остановился.

— М-маленький… ик… совет…

Он смотрел прямо перед собой. Я был уверен, что он ничего не видит, не замечает уличной суеты. Ничего, кроме какой-то одной мысли, его не занимало.

Мне надоело ждать совета, который никак не мог материализоваться. Стало опять накрапывать. Я взял его под руку и попытался протащить последние оставшиеся до дверей редакции пятьдесят ярдов. Он не стронулся с места.

— Запомни последние слова, — вдруг сказал он.

— Чьи?

— Мои, ясное дело… Запомни последние слова. Маленький совет…

— Непременно, — вздохнул я. — Вымокнем тут.

— Я не пьяный.

— Нет, конечно.

— Могу написать свою колонку в любую минуту. Хоть сейчас.

Он пошатнулся, и мы направились к входу в редакцию. Еще три ступеньки, и он будет в тепле, в безопасности. Покачиваясь, он стоял у входа.

— Если кто попросит, — сказал он наконец, — не соглашайся.

— На что не соглашаться?

По бледному мясистому лицу пробежала тень озабоченности. Нос был усеян крупными порами, на подбородке проступала жесткая черная щетина. Рука его скользнула в карман, и выражение озабоченности сменилось радостной гримасой, когда она вынырнула на свет Божий с наполовину полной бутылкой виски.

— Надо же, я думал, что потерял, — пробормотал он.

— Ладно, пока, Берт!

— Не забывай, помни мой совет.

— Ладно. — Я уже повернулся, как вдруг он окликнул меня.

— Тай!

Мне это надоело.

— Ну, что еще?

— С тобой этого не случится. Ты не допустишь, я знаю… Но иногда самые стойкие попадают в худшие переделки. Я хочу сказать… Они не понимают, где надо остановиться…

Внезапно он качнулся вперед и ухватился за лацканы моего пальто. В нос мне ударил запах перегара, горячее дыхание смешивалось с сырым воздухом.

— Ты вечно будешь нищим из-за своей жены. Люк-Джон мне говорил, я знаю. Вечно без гроша, будь я проклят. Но не соглашайся… Не продавай свою бессмертную душу.

— Ладно, постараюсь, — устало произнес я, но он, казалось, не слышал.

С настойчивостью параноика, свойственной сильно пьяным, он продолжал:

— Сперва они покупают тебя, потом шантажируют…

— Кто?

— Не знаю… Только не продавай… не продавай свою колонку!

— Не буду, — вздохнул я.

— Я тебе серьезно говорю. — Он придвинулся еще ближе. — Никогда не продавай свою колонку.

— Берт, а ты?

Он замолчал. Потом отвалился от меня и снова зашатался. Криво подмигнул мне.

— Вот такой совет…

Развернувшись, как на шарнирах, он нетвердой походкой направился через вестибюль и твердил «Совет, совет…». Тяжелые двери сомкнулись. Я пожал плечами и, несколько озабоченный, двинулся обратно к «Блейз». Зашел в машбюро посмотреть, готов ли материал. Они еще не закончили. Просили зайти в понедельник.

Когда я снова вышел на улицу, там кричала женщина.

Прохожие оборачивались. Резкий истерический крик перекрывал шум колес и визг автомобильных клаксонов. Вслед за другими я побежал посмотреть, в чем там дело.

На тротуаре в пятидесяти ярдах от «Блейз» быстро собиралась толпа. Я еще подумал, что здесь в штатных репортерах недостатка не будет. Примчатся через секунду.

На асфальте лежал Берт. Мертвый. Плиты мостовой вокруг него были усеяны сверкающими бутылочными осколками, и острый запах алкоголя смешивался с вонью выхлопных газов.

— Он упал, упал! — Женщина была на грани истерики и кричала не умолкая. — Выпал из окна, я видела! Вон оттуда. Упал!

— Бог мой! — повторил Люк-Джон несколько раз подряд. Похоже, событие действительно потрясло его.

Дерри выложил на стол груду газетных вырезок и стал рассеянно собирать их в стопку.

— А Берт точно погиб? — спросил он.

— Его комната на седьмом этаже.

— Да… — словно не веря, он покачал головой. — Бедный старик!

Nil nisi bene[6]. Вот уж поистине резкая перемена в отношении! Люк-Джон выглянул из окна на улицу. Изуродованные останки Берта аккуратно убрали. Мостовую вымыли. Ничего не ведающие прохожие бодро шагали по плитам, на которых он принял смерть.

— Он был пьян, — сказал Люк-Джон. — Пьян, как никогда.

Сослуживцы Берта утверждали, что тот вернулся с ленча в совершенно невменяемом состоянии и просто выпал из окна. Нашлись и непосредственные свидетели происшествия — две девочки-секретарши. Они видели, как Берт, стоя у окна, хлестал виски прямо из горлышка, потом споткнулся, окно распахнулось, и он вывалился наружу. Высота подоконника едва доходила ему до бедра. Удивляться нечему, если учесть, что Берт был пьян в стельку.

Но я вспомнил, с каким отчаянным упорством твердил он мне о каком-то совете.

И призадумался.