Суперинтендент Гэрроуэй смотрел через стол на Пуаро, поблескивая глазами. Джордж налил ему виски с содовой, потом поставил перед Пуаро стакан с темно-пурпурной жидкостью.
— Что это за напиток? — с интересом осведомился Гэрроуэй.
— Сироп из черной смородины, — ответил Пуаро.
— Ну-ну, — усмехнулся суперинтендент. — У каждого свой вкус. Спенс говорил мне, что вы употребляете какое-то пойло под названием «тизан»[1713]. Это что-то вроде французского фортепиано?
— Нет. Это уменьшает жар и успокаивает нервы.
— Понятно. Очередной дурман для инвалидов. — Он поднял свой стакан. — Ну, за самоубийство!
— Так это было самоубийство?
— А что же еще? — отозвался Гэрроуэй. — Должен заметить, узнать то, что вы просили, было нелегко. — Он покачал головой.
— Сожалею, что причинил вам хлопоты, — сказал Пуаро. — Я совсем как то животное или ребенок из рассказа вашего мистера Киплинга — страдаю от ненасытного любопытства.
— Киплинг сочинял забавные истории, — промолвил суперинтендент. — Свое дело он знал. Мне рассказывали, что ему было достаточно один раз пройтись по эсминцу, чтобы знать о нем больше, чем любой из инженеров в королевском флоте.
— Увы, я не знаю ровным счетом ничего, — вздохнул Пуаро. — Поэтому мне приходится задавать вопросы. Боюсь, что я прислал вам чересчур длинный их список.
— Меня заинтриговало то, как вы перескакиваете с места на место. Психиатры, доклады врачей, кому были завещаны деньги, кто их получил, а кто нет, хотя и рассчитывал получить, дамские прически, парики, имя торговца париками, розовые коробки, в которые их упаковывают…
— И вы все это знаете? — воскликнул Пуаро. — Просто удивительно!
— Дело было загадочное, поэтому мы фиксировали все детали. Толку от этого не было никакого, но сведения хранились в архиве на случай, если кто-то заинтересуется. — Он протянул Пуаро лист бумаги. — Вот. Парикмахеры, дорогая фирма на Бонд-стрит. Называлась «Юджин и Розенталь». Потом они переехали на Слоун-стрит. Вот адрес, но там теперь зоомагазин. Двое их ведущих специалистов несколько лет назад ушли из фирмы — в списке их клиентов значилась леди Рэвенскрофт. Розенталь сейчас живет в Челтенхеме. Занимается тем же бизнесом, но именует себя косметологом. Тот же человек, но другая шляпа, как говаривали в дни моей молодости.
— Ага! — произнес Пуаро.
— Почему «ага»?
— Я вам чрезвычайно обязан. Вы подали мне идею. Все-таки странным образом идеи иногда приходят в голову.
— Вся беда в том, что у вас в голове уже слишком много идей, — сказал суперинтендент. — Больше вам не требуется. Я изучил семейную историю так подробно, как мог. Элистер Рэвенскрофт был шотландского происхождения. Отец — священник, оба дяди отличились на военной службе. Женился на Маргарет Престон-Грей — девушке из хорошей семьи, представленной ко двору и так далее. Никаких семейных скандалов. Вы оказались правы насчет сестры-близнеца, хотя понятия не имею, где вы об этом пронюхали. Доротея и Маргарет Престон-Грей — их называли Долли и Молли. Престон-Греи жили в Хэттерс-Грин, в Сассексе. Близнецы были абсолютно идентичны. Как часто бывает в таких случаях, у обеих в один и тот же день прорезался первый зуб, обе в один и тот же месяц заболели скарлатиной, носили одинаковую одежду, влюблялись в мужчин одного типа и одновременно вышли замуж за военных. Семейный врач, лечивший их в молодости, умер несколько лет назад, так что ничего интересного из него уже не вытянешь. С одной из сестер была связана какая-то трагедия.
— С леди Рэвенскрофт?
— Нет, с другой. Она вышла замуж за капитана Джерроу и родила двоих детей. Младшего — мальчика четырех лет — ударили по голове детской лопатой или другой садовой игрушкой; он свалился в пруд и утонул. Очевидно, это сделала его старшая сестра, которой было девять лет. Дети играли вместе и из-за чего-то поссорились. Но некоторые говорили, будто его ударила мать, за что-то на него рассердившись, а другие — что это дело рук соседки. Не думаю, чтобы эта история представляла для вас интерес, — едва ли она связана с самоубийством по уговору сестры матери мальчика и ее мужа, происшедшем спустя много лет.
— Пожалуй, — согласился Пуаро. — Но всегда лучше побольше знать о прошлом.
— Да, — кивнул Гэрроуэй, — как я вам говорил, приходится заглядывать в прошлое. Правда, это случилось за очень много лет до самоубийства.
— По этому поводу было судебное разбирательство?
— Да, я просмотрел отчеты и газетные статьи. Конечно, возникли определенные сомнения. Мать была полностью сломлена и попала в больницу. Говорят, она так и не пришла в себя.
— Но некоторые считали, что она ударила мальчика?
— Так думал доктор. Разумеется, прямых доказательств не было. Мать говорила, будто видела из окна, как старшая сестра ударила мальчика и толкнула его в пруд. Но ее сбивчивым показаниям едва ли поверили.
— Очевидно, у нее было не все в порядке с психикой?
— Да. Она провела много времени в одной или двух лечебницах, кажется под наблюдением специалиста из госпиталя Святого Андрея в Лондоне. Спустя года три ее признали излечившейся и отправили домой вести нормальную жизнь в семье.
— И с тех пор она действительно была вполне нормальной?
— По-моему, у нее всегда были нелады с нервами.
— А где она находилась во время самоубийства? Гостила у Рэвенскрофтов?
— Нет, Доротея умерла за три недели до того. Это произошло, когда она в самом деле гостила у них в «Оверклиффе». Выглядит очередной иллюстрацией идентичной судьбы близнецов. Доротея ходила во сне — страдала этим много лет. У нее уже происходили неприятности на этой почве. Иногда она принимала слишком много транквилизаторов и в результате бродила по дому, а иногда выходила из него среди ночи. В тот раз она поднялась по дорожке на утес, потеряла равновесие и свалилась с обрыва. Доротея умерла мгновенно — ее обнаружили только на следующий день. Леди Рэвенскрофт ужасно переживала — они с сестрой очень любили друг друга. Из-за потрясения она попала в больницу.
— Мог этот трагический инцидент спустя несколько недель привести к самоубийству Рэвенскрофтов?
— Такого предположения ни разу не возникало.
— Как вы сказали, с близнецами случаются странные вещи. Потеряв сестру, леди Рэвенскрофт могла покончить с собой, а ее муж, возможно, застрелился, чувствуя себя в какой-то степени виноватым в происшедшем.
— У вас слишком много идей, Пуаро, — повторил суперинтендент Гэрроуэй. — У генерала Рэвенскрофта не могло быть связи со свояченицей, если вы это имеете в виду. Об этом было бы известно.
Зазвонил телефон. Пуаро поднялся и взял трубку. Послышался голос миссис Оливер:
— Мсье Пуаро, не могли бы вы завтра прийти ко мне на чай или шерри? Ко мне зайдет Селия, а позже миссис Бертон-Кокс. Вы ведь хотели с ними встретиться, не так ли?
Пуаро ответил утвердительно.
— Я должна бежать, — продолжала миссис Оливер. — Собираюсь повидать старого ветерана, которым меня снабдила «слон» номер один — Джулия Карстерс. Думаю, она неправильно назвала его имя — она вечно путает имена, — но надеюсь, хотя бы не ошиблась с адресом.
— Ну, мадам, — осведомился Пуаро, — как обстоят ваши дела с сэром Хьюго Фостером?
— Прежде всего, его фамилия оказалась не Фостер, а Фозергилл. Как я уже говорила, Джулия всегда путает имена.
— Выходит, в этом отношении на «слонов» нельзя полагаться?
— Не напоминайте мне о «слонах» — я с ними покончила.
— А ваш ветеран?
— Славный старичок, но абсолютно бесполезен как источник информации. Болтал о каком-то семействе Барнет, потерявшем в Малайе ребенка в результате несчастного случая. Рэвенскрофты тут ни при чем. Повторяю: со «слонами» я покончила.
— Вы проявили настойчивость и самоотверженность, мадам.
— Селия придет примерно через полчаса. Вы ведь хотели с ней познакомиться, не так ли? Я рассказала ей, что вы… ну, помогаете мне с этим делом. Или вы предпочитаете, чтобы она пришла к вам домой?
— Нет, — ответил Пуаро. — Пожалуй, лучше сделать так, как договорились.
— Она вряд ли задержится надолго. Лучше избавиться от нее через час, чтобы успеть все обдумать до прихода миссис Бертон-Кокс.
— Да-да. Это обещает быть интересным.
Миссис Оливер вздохнула:
— Интересным, но весьма утомительным. Пока что у нас не слишком много материала, верно?
— Пожалуй, — согласился Пуаро. — Мы не знаем, что ищем. Нам известно лишь о самоубийстве супружеской пары, жившей спокойно и счастливо. Но какова причина происшедшего? В поисках ее мы вынуждены бродить взад-вперед, направо и налево, на запад и на восток.
— Вот именно, — кивнула миссис Оливер. — Правда, мы еще не побывали на Северном полюсе.
— И на Южном, — добавил Пуаро.
— Ну и что же нам делать дальше?
— Я составил список, — отозвался Пуаро. — Хотите прочитать?
Миссис Оливер села рядом с ним и заглянула ему через плечо.
— Парики, — указала она на первый пункт. — Почему они идут первыми?
— Четыре парика выглядят весьма интересными, — промолвил Пуаро. — Интересными и труднообъяснимыми.
— Кажется, магазин, где она их приобрела, уже закрылся. Люди покупают парики в других местах и носят их гораздо реже, чем раньше. Разве только отправляясь за границу — это избавляет от лишних хлопот во время путешествия.
— Да, — кивнул Пуаро. — С париками нужно разобраться прежде всего. Затем идут истории о психических расстройствах в семье. О сестре-близнеце, которая провела много лет в клинике для душевнобольных.
— По-моему, это никуда нас не приведет, — заметила миссис Оливер. — Конечно, она могла приехать туда и застрелить обоих, но я не понимаю почему.
— Нет, — покачал головой Пуаро. — На револьвере обнаружены только отпечатки пальцев генерала Рэвенскрофта и его жены. Далее история о ребенке, убитом в Малайе — возможно, сестрой-близнецом леди Рэвенскрофт, а может быть, китайской служанкой или какой-то другой женщиной. Затем следует подумать о деньгах.
— При чем тут деньги? — удивленно спросила миссис Оливер.
— В том-то и дело, что ни при чем, — ответил Пуаро. — Это меня и интересует. Обычно деньги всегда при чем. Кто-то получает или теряет их после чьего-нибудь самоубийства. Деньги причиняют беспокойство, возбуждают алчность. Но в данном случае никакие крупные суммы не фигурируют вовсе. Ходили разговоры о любовных связях мужа и жены — они могли привести к самоубийству или убийству. Такое происходит достаточно часто. Далее мы подходим к тому, что представляется мне в данный момент наиболее интересным. Именно потому мне и не терпится повидать миссис Бертон-Кокс.
— Эту ужасную женщину? Не понимаю, почему она вас так интересует. Все, что она делала, — это совала нос в чужие дела и хотела, чтобы я ей в этом помогла.
— Да, но почему она вас об этом просила? Это кажется мне очень странным. Скорее всего, миссис Бертон-Кокс — связующее звено.
— Связующее звено?
— Да. Правда, мы не знаем, какое именно. Нам известно лишь то, что она отчаянно стремится побольше разузнать о самоубийстве, будучи звеном между вашей крестницей, Селией Рэвенскрофт, и своим приемным сыном.
— То есть как это приемным?
— Миссис Бертон-Кокс усыновила Дезмонда, когда ее родной сын умер, — объяснил Пуаро.
— Когда он умер? Отчего?
— Все эти вопросы я задавал самому себе. Она может быть звеном в цепи эмоций — любви, ненависти, жажды мести. В любом случае я должен ее повидать, чтобы составить о ней определенное мнение.
В дверь позвонили, и миссис Оливер поднялась.
— Должно быть, это Селия, — сказала она. — Вы уверены, что все в порядке?
— Со мной — да, — ответил Пуаро. — Надеюсь, с ней тоже.
Спустя несколько минут миссис Оливер вернулась вместе с Селией Рэвенскрофт. На лице девушки было написано сомнение.
— Не знаю, могу ли я… — начала она.
— Я хочу представить тебя, — прервала миссис Оливер, — человеку, который помогает мне и, надеюсь, поможет тебе. Поможет узнать то, что ты хочешь. Это мсье Эркюль Пуаро. У него особый талант все выяснять.
— О! — произнесла Селия, с подозрением разглядывая яйцевидную голову, пышные усы и миниатюрную фигурку детектива. — По-моему, я о нем слышала.
Эркюль Пуаро с трудом удержался, чтобы не ответить: «Большинство людей слышали обо мне». Впрочем, это не вполне соответствовало бы действительности, так как многие из слышавших об Эркюле Пуаро и знавших его ныне покоились на кладбищах.
— Садитесь, мадемуазель, — сказал Пуаро. — Я немного расскажу вам о себе. Когда я начинаю расследование, то довожу его до конца. Я выясню правду, и если вы хотите ее знать, то сообщу ее вам. Но может быть, вы хотите не правды, а успокоения. Это не совсем одно и то же. Я могу отыскать различные аспекты, которые в состоянии вас успокоить. Если этого будет достаточно, то больше ни о чем меня не спрашивайте.
Селия опустилась на стул, придвинутый Пуаро, и внимательно посмотрела на него:
— Значит, вы не думаете, что меня интересует правда?
— Я думаю, — ответил Пуаро, — что правда может причинить вам горе или потрясение, и тогда вы скажете: «Почему я не оставила все это в покое? Знать об этом мучительно и не принесет мне никакой пользы».
— Ведь речь идет о самоубийстве моих родителей, которых я любила, — отозвалась Селия. — Любить отца и мать не является недостатком.
— В наши дни многие считают как раз наоборот, — заметила миссис Оливер. — Так сказать, новый догмат вероисповедания.
— Я начала задумываться о происшедшем, — продолжала Селия. — Прислушиваться к тому, что говорили люди, которые знали мою семью, замечать их жалостливые и любопытные взгляды. Я не хочу такой жизни. Вам кажется, что это не так, но я хочу правды. Уверена, что смогу ее вынести. — Словно вспомнив о вопросе, который она собиралась задать, Селия внезапно осведомилась: — Вы видели Дезмонда, не так ли? Он говорил мне, что ходил повидаться с вами.
— Да, Дезмонд Бертон-Кокс приходил ко мне. А вы не хотели, чтобы он это делал?
— Он не спрашивал меня.
— А если бы спросил?
— Не знаю, запретила бы я ему так поступать или, напротив, одобрила бы его намерение.
— Я бы хотел задать вам один вопрос, мадемуазель. Как вам известно, Дезмонд Бертон-Кокс приходил повидать меня. Он приятный и привлекательный молодой человек и серьезно смотрит на то, о чем говорил со мной. Если вы действительно хотите пожениться, то это свяжет вас друг с другом на всю жизнь, хотя в наши дни многие молодые люди так не думают. Так вот, имеет ли значение для вас и Дезмонда, была ли смерть ваших родителей двойным самоубийством или чем-то еще?
— Значит, по-вашему, она была чем-то еще?
— Пока что я этого не знаю, — ответил Пуаро. — У меня есть основания полагать, что такое возможно. Кое-что кажется мне не вполне соответствующим версии двойного самоубийства, хотя именно ее придерживалась полиция, внимательно изучив все факты, — а в полиции, мадемуазель Селия, работают надежные люди.
— Однако причину они так и не выяснили. Вы это имели в виду?
— Совершенно верно, — подтвердил Пуаро.
— А вам кажется, что вы знаете причину, после того, как все обдумали?
— Я в этом не уверен, — ответил Пуаро. — Но думаю, что правда может оказаться весьма болезненной, и поэтому спрашиваю вас, не будет ли разумнее сказать: «Прошлое есть прошлое. Я люблю Дезмонда, и он любит меня. Нам предстоит жить в будущем».
— Дезмонд говорил вам, что он приемыш? — спросила Селия.
— Да, говорил.
— Если миссис Бертон-Кокс даже не его мать, почему же она пристает к миссис Оливер, чтобы та все у меня выспрашивала?
— А Дезмонд любит ее?
— Нет, — ответила Селия. — По-моему, он никогда ее не любил.
— Миссис Бертон-Кокс тратила деньги на его одежду, образование и все прочее. Как вы думаете, она его любит?
— Не знаю. Едва ли. Мне кажется, миссис Бертон-Кокс хотела получить ребенка взамен своего собственного. Ее сын погиб в результате несчастного случая, поэтому она решила кого-нибудь усыновить. Муж ее тоже недавно умер. Так трудно запомнить даты…
— Знаю. Но я бы хотел узнать еще кое-что.
— О ней или о Дезмонде?
— Он обеспечен финансово?
— Не знаю, что вы под этим подразумеваете. Он сможет содержать меня… жену. По-моему, при усыновлении к нему отошла значительная сумма. Конечно, это не состояние…
— А миссис Бертон-Кокс ничего не может… попридержать?
— Вы имеете в виду, лишить Дезмонда дохода, когда он на мне женится? Не думаю, чтобы она смогла или когда-либо угрожала это сделать. Все оговорено адвокатами или теми, кто осуществлял процедуру усыновления. Я слышала, что эти организации все тщательно проверяют.
— Теперь я спрошу вас о том, что может быть известно только вам и, возможно, миссис Бертон-Кокс. Вы знаете, кто была настоящая мать Дезмонда?
— Думаете, это как-то связано с чрезмерным любопытством его приемной матери? Нет, я этого не знаю. Возможно, Дезмонд был незаконнорожденным. Такие дети часто подлежат усыновлению, не так ли? Конечно, миссис Бертон-Кокс могла что-то знать о его настоящих родителях, но ему она ничего не рассказывала. Наверное, ограничивалась болтовней вроде того, как приятно быть усыновленным, потому что это означает, что ты кому-то нужен.
— Значит, ни ему, ни вам не известно о каких-либо кровных родственниках Дезмонда?
— Мне — нет. Думаю, что и ему тоже, хотя это вряд ли его беспокоит.
— Вы не знаете, была ли миссис Бертон-Кокс другом вашей семьи или кого-то из ваших родителей? Не припоминаете, чтобы она приходила к вам домой во время вашего детства?
— Нет, не припоминаю. Думаю, миссис Бертон-Кокс жила в Малайе, муж ее, возможно, умер там, а Дезмонда послали учиться в Англию и жить у каких-нибудь дальних родственников или людей, которые берут детей из школ на каникулы. Тогда мы с ним и подружились. Он казался мне героем — лазил на деревья, рассказывал о птичьих гнездах и яйцах. Когда мы снова встретились в университете, то Дезмонд спросил, как моя фамилия. «Я ведь знаю только твое имя», — сказал он. Мы вспоминали прошлое и как бы познакомились заново. Но теперь мне кажется, что я совсем ничего о нем не знаю. Я вообще ничего не знаю, но хочу знать. Как можно устраивать свою жизнь, не имея понятия о том, что происходило с твоей семьей и близкими людьми в прошлом?
— Итак, вы желаете, чтобы я продолжал расследование?
— Да, если оно может дать какие-то результаты. Но я в этом сомневаюсь, потому что мы с Дезмондом уже пытались кое-что разузнать, но ничего не добились. Ведь это не столько история жизни, сколько история смерти — вернее, двух смертей. Когда происходит двойное самоубийство, две смерти воспринимаешь как одну. Кажется, у Шекспира или кого-то еще сказано: «Они и в смерти были неразлучны»… Да, продолжайте расследование и рассказывайте миссис Оливер, что вам удалось выяснить, а лучше сообщайте сразу мне. — Она обернулась к миссис Оливер: — Я не хотела вас обидеть. Вы были мне хорошей крестной, но я предпочитаю узнавать обо всем из первых рук. Вы ведь сможете узнать правду, мсье Пуаро?
— Как правило, мне это удавалось, — ответил Пуаро. — Это все, что я могу вам сказать.
— Ну? — осведомилась миссис Оливер, вернувшись после того, как проводила Селию до двери. — Что вы о ней думаете?
— Интересная девушка, — ответил Пуаро. — Она, безусловно, личность.
— Да, это верно, — согласилась миссис Оливер.
— Я бы хотел, чтобы вы кое-что мне рассказали.
— О ней? Но я не так хорошо ее знаю. С крестниками, как правило, редко видишься.
— Я не имел в виду девушку. Расскажите мне о ее матери. Вы ведь ее знали?
— Да. В Париже мы были в одном пансионе. В дни нашей молодости девушек часто посылали в Париж для окончательной «отделки», прежде чем ввести в общество, — сказала миссис Оливер. — Это звучит как подготовка тела к погребению. Что вы хотите знать о ней?
— Вы помните ее? Помните, как она выглядела?
— Да. Как я вам говорила, людей и события из прошлого не так легко забываешь.
— Какое впечатление она на вас производила?
— Она была очень красива, — ответила миссис Оливер. — Правда, не в тринадцать-четырнадцать лет. Тогда она походила на толстого щенка. Впрочем, как и многие из нас.
— А что она представляла собой как личность?
— Трудно сказать, потому что она не была моей единственной или ближайшей подругой. У нас там была небольшая компания с примерно одинаковыми вкусами. Мы любили играть в теннис, нам нравилось, когда нас водили в оперу, и мы смертельно скучали в картинных галереях. Так что могу представить вам ее лишь в общих чертах. Ее звали Молли Престон-Грей.
— У вас обеих были друзья среди молодых людей?
— Были одно или два романтических увлечения знаменитостями. Правда, не поп-певцами — тогда до этого еще не дошло. Главным образом девушки увлекались актерами. Одна из них как-то повесила над кроватью фотографию артиста варьете, а мадемуазель Жиран, учительница французского, потребовала ее убрать. «Ce n’est pas convenable»[1714], — заявила она. Девушка сказала ей, что это ее отец! Мы хохотали до упаду.
— Пожалуйста, расскажите побольше о Молли, или Маргарет, Престон-Грей. Селия напоминает вам ее?
— Едва ли. Они не похожи. Пожалуй, Молли была более… более эмоциональна.
— Насколько я понял, у нее имелась сестра-близнец. Она тоже была с вами в пансионе?
— Нет. По-моему, она тогда училась где-то в Англии. Я встречала Долли случайно один или два раза — тогда она точь-в-точь походила на Молли. Сестры не пытались выглядеть по-разному — носить различные прически и тому подобное, как часто делают близнецы. Думаю, Молли очень любила Долли, хотя редко говорила о ней. Сейчас мне кажется, что с Долли уже тогда было что-то не так. Помню, Молли как-то упомянула, что ее сестра болеет или поехала куда-то лечиться. Меня даже заинтересовало, не калека ли она. Вроде бы тетя возила ее к морю поправлять здоровье. — Миссис Оливер покачала головой. — Точно не помню. Просто я чувствовала, что Молли старается защитить сестру. Вам это кажется чепухой?
— Вовсе нет, — отозвался Пуаро.
— Бывали времена, когда Молли явно не хотелось говорить о сестре. Она часто говорила об отце и матери. Думаю, Молли их любила, но обычно — как большинство детей любят родителей. Ее мать однажды приезжала за ней в Париж. Приятная была женщина, хотя и не красавица. Спокойная, вежливая.
— Понятно. Значит, никаких молодых людей?
— Тогда для нашего возраста это было в порядке вещей — не то что в наши дни, — ответила миссис Оливер. — Позже, когда мы вернулись в Англию, наши пути разошлись. Молли, кажется, уехала с родителями за границу — не в Индию, а куда-то еще, возможно в Египет. По-моему, ее отец был дипломатом. Одно время они жили в Швеции, а потом на Бермудах или еще где-то в Вест-Индии. Думаю, он был там губернатором. Такие вещи вылетают из головы — куда лучше помнишь, о каких глупостях тогда друг с другом говорили. Я как-то влюбилась в скрипача, а Молли в учителя музыки — это причиняло куда меньше беспокойства, чем теперешние романы. Ты просто тоскуешь и ждешь, пока учитель придет давать тебе урок, а он и знать не знает о твоих чувствах. Однажды мне приснилось, будто мой любимый мсье Адольф заболел холерой и я спасла ему жизнь, дав свою кровь для переливания. Какие глупости только не приходят в голову в молодые годы! Было время, когда я твердо решила стать монахиней, а потом больничной сиделкой… Ну, сейчас, очевидно, явится миссис Бертон-Кокс. Интересно, как она на вас прореагирует?
Пуаро взглянул на часы:
— Очень скоро мы это узнаем.
— А нам не нужно сначала еще что-нибудь обсудить?
— Думаю, мы могли бы обменяться впечатлениями по некоторым вопросам. Как я говорил, я мог бы расследовать пару моментов. Скажем, поискать вместе с вами «слонов».
— Повторяю: со «слонами» я покончила, — заявила миссис Оливер.
— Да, — заметил Пуаро, — но, возможно, «слоны» не покончили с вами.
В дверь опять позвонили. Пуаро и миссис Оливер посмотрели друг на друга.
— Вот и она, — сказала миссис Оливер, снова выходя из комнаты.
Снаружи послышались голоса, и в гостиную вплыла массивная фигура миссис Бертон-Кокс, за которой последовала миссис Оливер.
— Какая у вас симпатичная квартира, — промолвила миссис Бертон-Кокс. — С вашей стороны очень любезно тратить на меня драгоценное время.
Она покосилась на Эркюля Пуаро, и на ее лице появилось удивленное выражение. Потом взгляд женщины скользнул по стоящему у окна кабинетному роялю, и миссис Оливер пришло в голову, что ее гостья приняла Пуаро за настройщика. Она поспешила рассеять эту иллюзию:
— Я хочу представить вас мсье Эркюлю Пуаро.
Пуаро шагнул вперед и склонился над рукой визитерши.
— Думаю, — продолжала миссис Оливер, — он единственный человек, который может помочь вам в том, о чем вы просили меня на днях в связи с моей крестницей, Селией Рэвенскрофт.
— Как мило, что вы об этом не забыли! Надеюсь, вы сумеете просветить меня насчет того, что произошло на самом деле.
— Боюсь, что мне не удалось добиться значительных успехов, — отозвалась миссис Оливер. — Поэтому я и попросила мсье Пуаро встретиться с вами. Когда речь идет о получении информации, он просто незаменим. В своей профессии ему нет равных. Не могу даже сосчитать, скольким моим друзьям он помог и сколько тайн раскрыл.
Во взгляде миссис Бертон-Кокс отражалось сомнение. Миссис Оливер указала ей на стул:
— Хотите стакан шерри? Сейчас уже поздновато для чая. Или вы предпочитаете какой-нибудь коктейль?
— Благодарю вас. Лучше всего шерри.
— А вам, мсье Пуаро?
— Спасибо, то же самое, — ответил Пуаро.
Миссис Оливер почувствовала признательность за то, что он не попросил sirop de cassis или какой-нибудь другой из его любимых фруктовых напитков. Она достала стаканы и графин.
— Я уже обрисовала мсье Пуаро общие очертания расследования, которое вы хотите провести.
— Да-да, конечно. — Казалось, миссис Бертон-Кокс утратила свойственную ей уверенность. — В наши дни с молодыми людьми так трудно, — пожаловалась она Пуаро. — Мой сын такой милый мальчик — мы возлагали на него большие надежды. Но потом появилась эта очаровательная девушка — крестница миссис Оливер — и… Знаете, эти юношеские увлечения часто оказываются непродолжительными. К тому же лучше побольше знать о родителях девушки. О, мне известно, что Селия из хорошей семьи, но ведь у них произошла трагедия — двойное самоубийство — и никто не смог толком объяснить мне, что к этому привело. У меня нет друзей, которые знали Рэвенскрофтов, поэтому мне трудно что-либо выяснить.
— Со слов моей приятельницы миссис Оливер я понял, что вы хотели узнать нечто конкретное.
— Вы сказали, что хотите узнать, — решительно вмешалась миссис Оливер, — застрелил ли отец Селии ее мать, а потом покончил с собой, или же мать Селии застрелила отца и себя.
— Мне кажется, это имеет существенное значение, — заметила миссис Бертон-Кокс.
— Интересная точка зрения. — Голос Пуаро звучал не слишком ободряюще.
— Важна, так сказать, эмоциональная атмосфера, приведшая к трагедии. Вы должны согласиться, что, вступая в брак, нужно думать о детях. Я имею в виду будущих детей. Теперь наконец стали понимать, что наследственность важнее окружения. Она играет решающую роль в формировании характера, и желательно избежать серьезного риска.
— Это верно, — согласился Пуаро. — Но принимать решение должны те, кто идет на этот риск. Так что выбор остается за вашим сыном и молодой леди.
— Да, я знаю, решать им, а не мне. Родителям не позволяют даже давать советы. Но я бы хотела побольше знать об этом. Если вы чувствуете, что могли бы провести… кажется, расследование — самое подходящее слово. Впрочем, я, возможно, слишком беспокоюсь о сыне. Все матери таковы. — Миссис Бертон-Кокс издала смешок, похожий на лошадиное ржание, и допила шерри. — Если вы согласитесь, я сообщу вам, что именно меня беспокоит. — Она посмотрела на часы. — О боже, я уже опаздываю на следующую встречу. Мне нужно бежать. Прошу прощения, дорогая миссис Оливер, но сегодня так трудно отыскать такси. Все водители отворачиваются и проезжают мимо. Думаю, у миссис Оливер есть ваш адрес, мсье Пуаро?
— Я дам вам его. — Пуаро вытащил из кармана карточку и протянул ей.
— Да-да… Мсье Эркюль Пуаро. Вы француз, не так ли?
— Я бельгиец, — ответил Пуаро.
— Да, конечно. Бельгиец. Я так рада с вами познакомиться. Очень на вас надеюсь… Господи, я должна поторапливаться.
Пожав руку миссис Оливер и проделав ту же процедуру с Пуаро, она вышла из комнаты, хлопнув дверью в холле.
— Ну, что вы о ней думаете? — осведомилась миссис Оливер.
— А вы? — спросил Пуаро.
— Она убежала, — ответила миссис Оливер. — Вы ее напугали.
— Да, — кивнул Пуаро. — По-моему, вы абсолютно правы.
— Она хотела, чтобы я разузнала кое-что о Селии, но настоящее расследование ей не нужно, верно?
— Пожалуй, — согласился Пуаро. — Весьма любопытно. Как вы думаете, миссис Бертон-Кокс — состоятельная женщина?
— По-видимому. Она дорого одета и живет в фешенебельном районе. Миссис Бертон-Кокс — властная особа, председательствует в разных комитетах. Вроде бы в ней нет ничего подозрительного. Я кое-кого расспрашивала. Никто ее не жалует, хотя она достаточно популярна в общественной жизни — интересуется политикой и так далее.
— Тогда что же с ней не так? — осведомился Пуаро.
— Вам кажется, что с ней что-то не так? Или она вам просто не нравится, как и мне?
— Мне кажется, — ответил Пуаро, — что в этой истории есть нечто такое, что ей не хочется делать всеобщим достоянием.
— О! И вы собираетесь выяснить, что это?
— Естественно, если смогу. Но это может оказаться нелегкой задачей. Миссис Бертон-Кокс в панике отступила, опасаясь вопросов, которые я намеревался ей задать. Да, это очень интересно. — Он вздохнул. — Придется забираться еще глубже, чем казалось вначале.
— Снова погружаться в прошлое?
— Да. Где-то в прошлом скрывается что-то, что мы должны выяснить, прежде чем возвращаться к происшедшему пятнадцать или двадцать лет тому назад в доме, именуемом «Оверклифф».
— А что нам делать в первую очередь? — спросила миссис Оливер. — Что идет первым в вашем списке?
— Из полицейских архивов я получил сведения о том, что было обнаружено в доме, — сказал Пуаро. — Вы помните о четырех париках?
— Да, — кивнула миссис Оливер. — Вы говорили, что четыре парика — это слишком много.
— Это выглядит некоторым излишеством, — подтвердил Пуаро. — Я также раздобыл несколько полезных адресов — в том числе адрес врача.
— Семейного врача?
— Нет. Врача, который давал показания на дознании по поводу ребенка, которого столкнул в пруд другой ребенок или кто-то еще.
— Вы имеете в виду мать?
— Может быть, мать, а может быть, кто-то другой, бывший в то время в доме. Я знаю район Англии, где это произошло, а суперинтендент Гэрроуэй смог отыскать врача через известные ему источники и моих друзей-журналистов, интересовавшихся этим делом.
— Вы собираетесь повидать его? Должно быть, он уже глубокий старик.
— Я собираюсь повидать не его, а его сына, который также является специалистом в области психических расстройств. Возможно, он сообщит мне что-нибудь интересное. Мы также провели расследование по поводу денег.
— В каком смысле?
— Деньги, как правило, играют существенную роль в преступлении. Нужно знать, кто приобрел их, а кто потерял в результате происшедшего.
— Ну, в деле Рэвенскрофтов эти вопросы наверняка выяснили.
— Естественно. Супруги составили вполне нормальные завещания, оставляя деньги друг другу. Никто из них ничего не выиграл от случившегося, так как оба погибли. В материальном выигрыше оказались их дети — Селия и Эдуард, который, насколько я понял, учится в университете за границей.
— От этого нет никакого толку. Никто из детей не мог быть замешан в трагедии.
— Да, разумеется. Приходится двигаться дальше — назад, вперед, во всех направлениях, — чтобы узнать, имеется ли тут сколько-нибудь значительный финансовый мотив.
— Только не просите меня этим заниматься, — сказала миссис Оливер. — Моя квалификация исчерпывается «слонами».
— Нет, вам, пожалуй, лучше всего заняться париками.
— Париками?
— В дотошном полицейском рапорте фигурируют поставщики париков — весьма респектабельная лондонская фирма на Бонд-стрит. Позже магазин переехал куда-то еще. Двое партнеров продолжали руководить бизнесом и на новом месте, но сейчас удалились от дел. У меня есть адрес одного из их лучших парикмахеров. Думаю, женщине будет легче обратиться к нему с вопросами.
— То есть мне? — осведомилась миссис Оливер.
— Да, вам.
— Хорошо. Что я должна сделать?
— Нанести визит в Челтенхем, по адресу, который я вам дам, где вы найдете мадам Розенталь. Она уже немолода, но является модным специалистом по женским прическам. Насколько я понял, она замужем за представителем той же профессии, занимающимся проблемами лысеющих джентльменов — париками и прочим.
— Господи! — вздохнула миссис Оливер. — Ну и работенку вы мне поручаете! Думаете, они что-то об этом помнят?
— Слоны умеют помнить, — отозвался Эркюль Пуаро.
— А кого будете расспрашивать вы? Врача, о котором вы говорили?
— Для начала — да.
— И что, по-вашему, может вспомнить он?
— Думаю, немногое, — ответил Пуаро, — но мне кажется, он мог слышать об интересующем нас инциденте. Должно быть, это дело представляло интерес. Возможно, о нем сохранились какие-то записи.
— Вы имеете в виду сестру-близнеца?
— Да. Вроде бы с ней было связано два инцидента: один — когда она была молодой матерью и жила в деревне, кажется в Хэттерс-Грин, а другой — значительно позже, когда она жила в Малайе. Каждый раз результатом была гибель ребенка.
— Вы хотите сказать, что, так как они были близнецами, у Молли, моей подруги, тоже могло быть какое-то психическое расстройство? Я ни на минуту в это не поверю. Молли была очень славной, доброй и любящей девушкой.
— И притом счастливой?
— Да, очень счастливой. Конечно, потом я с ней почти не виделась — она жила за границей. Но в тех редких случаях, когда я получала от нее письмо или ходила повидаться с ней, мне всегда казалось, что она полностью счастлива.
— А ее сестру-близнеца вы вообще не знали?
— Нет. Думаю, в те разы, когда я виделась с Молли после нашего пребывания в Париже, она находилась в каком-то заведении для душевнобольных. Ее даже не было на свадьбе Молли.
— Странно.
— Все-таки я не понимаю, что вы рассчитываете об этом узнать.
— Просто хочу получить информацию, — ответил Пуаро.
Эркюль Пуаро вышел из такси, заплатил водителю, включая чаевые, удостоверился, что адрес соответствует указанному в его записной книжечке, вынул из кармана письмо, рекомендующее его доктору Уиллоби, поднялся по ступенькам на крыльцо и нажал кнопку звонка. Дверь открыл слуга. Услышав имя Пуаро, он сказал, что доктор ожидает его.
Пуаро проводили в маленькую уютную комнату с книжными полками вдоль стен. У камина стояли два кресла и столик с бокалами и двумя графинами. Доктор Уиллоби поднялся приветствовать посетителя. Это был худощавый мужчина лет пятидесяти пяти, с высоким лбом, темными волосами и проницательными серыми глазами. Обменявшись с ним рукопожатиями, Пуаро протянул ему письмо.
— Ах да.
Доктор вскрыл конверт, прочитал письмо, положил его рядом с собой и с интересом посмотрел на Пуаро.
— Суперинтендент Гэрроуэй и мой друг из министерства внутренних дел уже просили меня оказать вам помощь в интересующем вас деле.
— Я знаю, что прошу о серьезной услуге, — сказал Пуаро, — но у меня есть на то важные причины.
— Важные — после стольких лет?
— Да. Конечно, я понимаю, что эти события могли стереться из вашей памяти.
— Не могу сказать, что они стерлись из памяти. Как вы, возможно, слышали, я уже долгие годы занимаюсь некоторыми специфическими отраслями моей профессии.
— Ваш отец, как мне известно, был видным авторитетом в этой области.
— Да, это было делом всей его жизни. Он создал ряд теорий — некоторые из них оказались правильными, а с некоторыми его, увы, постигло разочарование. Вас интересует конкретный случай психического расстройства?
— Женщина, которую звали Доротея Престон-Грей.
— Да, помню. Тогда я еще был совсем молод, но уже сотрудничал с отцом, хотя мои и его теории не всегда совпадали. Не знаю, почему вас заинтересовала именно Доротея Престон-Грей, или, как ее звали позже, миссис Джерроу…
— Насколько я понимаю, у нее была сестра-близнец, — сказал Пуаро.
— Да. Мой отец сосредоточил особое внимание на этом моменте. Тогда существовал проект изучения жизни каждого из членов нескольких пар идентичных близнецов, воспитывавшихся в одинаковом и разном окружении. Целью проекта было проследить, до какой степени они останутся похожими, будут ли с ними происходить одинаковые события. Бывало, что две сестры или два брата живут порознь, но с ними каким-то странным образом случаются одни и те же вещи в одно и то же время. Все это чрезвычайно любопытно. Хотя вас, очевидно, интересует совсем другое.
— Меня интересует несчастный случай с ребенком, — объяснил Пуаро.
— По-моему, это произошло в Суррее, неподалеку от Кэмберли. Тогда миссис Джерроу была молодой вдовой с двумя маленькими детьми. Ее муж недавно погиб в результате несчастного случая. После этого она…
— Заболела психически? — осведомился Пуаро.
— Ну, не совсем. Она была страшно потрясена смертью мужа, сильно переживала утрату и, по мнению ее лечащего врача, никак не могла полностью прийти в себя. Это вроде бы вызывало странные реакции. Доктор обратился за консультацией к моему отцу и попросил его осмотреть больную. Отец нашел состояние миссис Джерроу тревожным и посоветовал поместить ее в какую-нибудь лечебницу, где ей будут обеспечены соответствующие наблюдение и уход. Положение ухудшилось после несчастного случая с ребенком. Согласно миссис Джерроу, ее старшая дочь ударила лопатой брата, который был на четыре-пять лет младше ее, а тот свалился в декоративный пруд и утонул. Ну, с детьми такие вещи случаются достаточно часто. Они толкают в пруд коляску с младшим братом или сестрой и думают: «У мамы будет куда меньше хлопот без Эдуарда или Доналда». Как правило, это результат ревности. Однако в данном случае вроде бы о ревности не было речи. Девочка не проявляла недовольства рождением брата. С другой стороны, миссис Джерроу, в отличие от своего мужа, не хотела второго ребенка. Она обращалась к двум врачам с просьбой об аборте, но никто из них не согласился на операцию, бывшую в то время незаконной. Мальчик, принесший телеграмму, утверждал, что на мальчика напала не девочка, а женщина, а одна из служанок уверенно заявила, будто видела в окно, что это работа ее хозяйки. «Не думаю, чтобы она понимала, что делает, — говорила служанка. — Бедняжка сама не своя после смерти хозяина». Вердикт гласил, что это несчастный случай, что якобы дети играли вместе и один нечаянно толкнул другого. Но мой отец после беседы с миссис Джерроу и ряда тестов был убежден, что она повинна в происшедшем и нуждается в психиатрическом лечении.
— Ваш отец был твердо в этом уверен?
— Да. В то время в психиатрии существовало весьма популярное направление, которого придерживался отец. Считалось, что после эффективного и длительного лечения, продолжающегося год или более, люди могут возвращаться к обычной повседневной жизни и это пойдет им на пользу. Они могут жить дома, и если за ними будут наблюдать врачи и близкие родственники, то все должно быть в порядке. Сначала эта идея себя оправдывала, но потом стала все чаще приводить к плачевным результатам. Пациенты, которые казались излечившимися, возвращались в семьи, к родителям, мужьям и женам, однако постепенно начинался рецидив, зачастую оканчивавшийся трагедией. Особенно разочаровал моего отца один случай. Женщина после курса лечения вернулась жить к приятельнице, с которой проживала раньше. Все как будто шло хорошо, но спустя пять или шесть месяцев она послала за врачом и сказала ему: «Я отведу вас наверх, хотя вы рассердитесь, увидев, что я сделала, и, боюсь, вызовете полицию. Но мне было велено так поступить. Я увидела дьявола в глазах Хильды и поняла, что должна убить ее». В кресле лежал труп Хильды с выколотыми уже после наступления смерти глазами. Убийца умерла в сумасшедшем доме, ни разу не усомнившись, что исполнила свой долг, уничтожив дьявола.
Пуаро печально покачал головой.
— Думаю, — продолжал доктор, — что Доротея Престон-Грей страдала, хотя и в несколько смягченной форме, опасным для окружающих психическим заболеванием и должна была находиться под наблюдением. Однако подобные меры в то время не были популярны, и мой отец решительно возражал против них. Ее поместили в хорошую лечебницу с отличным уходом, а когда она стала выглядеть полностью нормальной, снова отпустили под надзор медсестры, скорее выполнявшей обязанности прислуги. Миссис Джерроу всюду бывала, заводила друзей, а затем уехала за границу.
— В Малайю, — уточнил Пуаро.
— Вижу, вы хорошо информированы. Да, она уехала в Малайю к своей сестре-близнецу.
— И там произошла еще одна трагедия?
— Да. Соседский ребенок подвергся нападению. Сначала думали на китайскую служанку, потом заподозрили туземного носильщика. Но потом стало ясно, что это сделала миссис Джерроу по какой-то ведомой лишь ее помраченному рассудку причине. Насколько мне известно, прямых улик против нее не было. Думаю, генерал… забыл его фамилию…
— Рэвенскрофт? — предположил Пуаро.
— Да, да, генерал Рэвенскрофт организовал ее возвращение в Англию снова под медицинским наблюдением. Вы это хотели знать?
— Да, — кивнул Пуаро. — Кое-что я об этом уже слышал, но источники были не слишком надежны. Но я хотел бы спросить у вас о втором близнеце, Маргарет Престон-Грей, впоследствии ставшей женой генерала Рэвенскрофта. Она могла страдать тем же недугом?
— Она была абсолютно нормальной и никогда не подвергалась психиатрическому лечению. Мой отец один или два раза посещал ее и говорил с ней, так как часто наблюдал почти одинаковые психические расстройства у близнецов, в детстве очень любящих друг друга.
— Только в детстве?
— Ну, при определенных обстоятельствах между идентичными близнецами может возникнуть вражда. Какой-нибудь эмоциональный кризис превращает любовь в жгучую ненависть. Мне кажется, нечто подобное могло иметь место в данном случае. Думаю, генерал Рэвенскрофт, будучи тогда молодым субалтерном или капитаном, сначала влюбился в Доротею Престон-Грей, которая была красивее своей сестры, и она также влюбилась в него. Они не были помолвлены официально, и Рэвенскрофт вскоре перенес внимание на Маргарет, или Молли, как ее называли. Он сделал ей предложение, она ответила согласием, и они поженились, как только ему позволили служебные обстоятельства. Отец не сомневался, что Доротея, или Долли, ревновала к сестре и продолжала любить Элистера Рэвенскрофта. Со временем она вроде бы смирилась с их браком, вышла замуж сама и счастливо жила с мужем, а после его смерти часто посещала Рэвенскрофтов — не только в Малайе, но и в других странах, где они жили, а также когда они вернулись в Англию. К тому времени Доротея казалась полностью излечившейся и жила с надежной медсестрой-компаньонкой и штатом слуг. Отец говорил мне, что леди Рэвенскрофт — Молли — оставалась преданной своей сестре, очень ее любила и старалась оберегать. Думаю, ей хотелось чаще видеться с Долли, но этого не жаждал генерал Рэвенскрофт. Возможно, слегка неуравновешенная Долли продолжала испытывать сильную привязанность к генералу, которая, очевидно, смущала его, хотя его жена, по-видимому, не сомневалась, что ее сестра давно справилась с чувством ревности и гнева.
— Насколько я понял, миссис Джерроу гостила у Рэвенскрофтов примерно за три недели до их самоубийства?
— Да, это так. Она погибла недели за три до этой трагедии. Долли часто ходила во сне. Однажды ночью она вышла из дому и свалилась с утеса, пойдя по заброшенной тропинке. Ее нашли на следующий день, и, кажется, она умерла в больнице, не приходя в сознание. Ее сестра очень горевала, но не думаю, что это явилось причиной самоубийства ее и ее мужа, с которым она счастливо прожила много лет. Потеря сестры или свояченицы едва ли может привести к двойному самоубийству.
— Если только, — заметил Эркюль Пуаро, — Маргарет Рэвенскрофт не была виновна в гибели своей сестры.
— Господи! — воскликнул доктор Уиллоби. — Надеюсь, вы не предполагаете…
— Что Маргарет последовала за своей сестрой-сомнамбулой и столкнула ее с обрыва?
— Я отказываюсь даже допускать подобное, — заявил доктор Уиллоби.
— С людьми никогда ничего не знаешь наверняка, — промолвил Эркюль Пуаро.
Миссис Оливер взирала на Челтенхем с явным одобрением. Как ни странно, она никогда не бывала там до сих пор. Как приятно видеть дома, которые выглядят как настоящие добротные здания.
Думая о днях своей молодости, миссис Оливер припомнила, что она или ее тети знали людей, живущих в Челтенхеме. Возможно, отставных военных или моряков. В такое место люди должны стремиться после долгого пребывания за границей. Здесь царила чисто английская атмосфера безопасности и хорошего вкуса, располагающая к приятной, беззаботной болтовне.
Заглянув в два антикварных магазина, миссис Оливер нашла заведение, куда она направлялась — вернее, куда направил ее Эркюль Пуаро. Оно именовалось «Салон причесок «Роза Грин». Она вошла внутрь и огляделась. Парикмахеры обслуживали четверых или пятерых клиентов. Одна из парикмахеров — пухленькая девушка — шагнула к миссис Оливер, устремив на нее вопрошающий взгляд.
— Миссис Розенталь сказала, что сможет принять меня, если я приду сегодня в половине двенадцатого, — обратилась к девушке миссис Оливер, протягивая ей карточку. — Я не по поводу прически — мне нужно посоветоваться с ней кое о чем.
— Да, — кивнула девушка. — Мадам кого-то ожидает.
Она проводила миссис Оливер вниз по лестнице и толкнула вращающуюся дверь. Очевидно, они перешли из салона причесок в жилище миссис Розенталь. Пухлая девушка постучала в дверь и сказала:
— К вам леди. — Заглянув внутрь, она нервно осведомилась: — Как ваше имя?
— Миссис Оливер.
На окнах комнаты висели занавески из розового тюля, стены были оклеены обоями, разрисованными розами. Миссис Розенталь, показавшаяся миссис Оливер приблизительно одного с ней возраста или немного старше, очевидно, допивала утренний кофе.
— Миссис Розенталь? — осведомилась миссис Оливер.
— Да.
— Вы меня ожидали?
— Да, хотя не вполне поняла, в чем дело. Телефон работает так скверно. У меня есть около получаса. Хотите кофе?
— Нет, благодарю вас, — ответила миссис Оливер. — Я не задержу вас надолго. Просто мне нужно спросить вас о том, что вы, возможно, помните. Насколько я поняла, вы давно занимаетесь парикмахерским делом?
— О да. Теперь, слава богу, мне не приходится работать своими руками — я только отдаю распоряжения девушкам.
— Но возможно, вы все еще консультируете клиентов?
— Пока что да, — улыбнулась миссис Розенталь. У нее было приятное, умное лицо и аккуратно причесанные каштановые волосы с седыми прядями. — Я по-прежнему не понимаю, о чем идет речь.
— Ну, я хотела расспросить вас о париках.
— Париками мы занимаемся гораздо реже, чем занимались прежде.
— Раньше у вас был бизнес в Лондоне, не так ли?
— Да. Сначала на Бонд-стрит, потом на Слоун-стрит, но сейчас нам с мужем нравится жить в сельской местности. Парики мы не делаем, но муж консультирует по поводу их фасона лысых джентльменов. Для многих людей важно не выглядеть слишком старыми — это важно для бизнеса, а кроме того, часто помогает получить работу.
— Могу себе представить, — кивнула миссис Оливер.
От нервного напряжения она потратила время на пустую болтовню и теперь не знала, как приступить к делу.
— Вы ведь Ариадна Оливер, не так ли? — внезапно осведомилась миссис Розенталь. — Автор детективных романов?
— Вообще-то да, — ответила миссис Оливер, как всегда, с таким выражением лица, будто признавалась в чем-то постыдном.
— Я так люблю ваши книги. Прочитала их великое множество. Ну, чем я могу вам помочь?
— Я хотела поговорить о париках и о том, что произошло много лет назад, так что вы, возможно, ничего об этом не помните.
— Вы имеете в виду старые моды?
— Не совсем. Одна моя школьная подруга вышла замуж, уехала в Малайю, а потом вернулась в Англию. С ней произошла трагедия, и у нее обнаружили много париков, которыми ее вроде бы снабжала ваша фирма.
— Говорите, трагедия? Как звали эту женщину?
— Когда мы с ней дружили, ее фамилия была Престон-Грей, а после замужества ее звали леди Рэвенскрофт.
— Да, я хорошо помню леди Рэвенскрофт. Она была симпатичной и очень красивой женщиной. Ее муж был полковником или генералом, а когда он ушел в отставку, они поселились… забыла, в каком графстве.
— И там произошло двойное самоубийство, — подсказала миссис Оливер.
— Да, да. Помню, я прочитала об этом и сказала: «Наверное, это наша леди Рэвенскрофт», а потом увидела их фотографии в газетах и поняла, что это она. Конечно, я никогда не видела ее мужа, но леди Рэвенскрофт узнала сразу. Какое несчастье! Я слышала, что у нее был рак, поэтому они решили покончить с собой. Но подробностей я не знаю.
— Вы снабжали ее париками, и, насколько я поняла, полиция сочла четыре парика некоторым излишеством, хотя, возможно, некоторые приобретают такое количество.
— Ну, думаю, большинство покупает по крайней мере два парика, — сказала миссис Розенталь. — Когда один посылают перечесывать, то в это время носят другой.
— Вы не помните, леди Рэвенскрофт заказывала два дополнительных парика?
— Сама она не приезжала делать заказ — кажется, болела или лежала в больнице. Вместо нее приехала молодая симпатичная француженка — очевидно, ее компаньонка. Она хорошо говорила по-английски и объяснила все насчет размера, цвета и фасона двух дополнительных париков. Забавно, что я это помню. Очевидно, потому что через месяц или полтора я прочитала о самоубийстве. Боюсь, в больнице бедняжке сообщили дурные известия, после которых ни она, ни ее муж просто не могли продолжать жить.
Миссис Оливер печально покачала головой.
— Полагаю, все четыре парика были разными? — продолжала допытываться она.
— Да, один был с проседью, другой с пробором, третий для вечерних туалетов, а четвертый с локонами — его можно было носить под шляпой, и он не мялся. Жаль, что я больше не видела леди Рэвенскрофт. Помимо ее болезни, она очень горевала из-за смерти сестры. Они были близнецами.
— Да, близнецы всегда привязаны друг к другу, — кивнула миссис Оливер.
— Раньше она казалась такой счастливой.
Обе женщины вздохнули. Миссис Оливер переменила тему.
— Как вы думаете, мне нужен парик? — спросила она.
Миссис Розенталь протянула руку и задумчиво положила ее на голову собеседницы.
— Я бы вам не советовала — у вас такие прекрасные, густые волосы. — На ее губах мелькнула улыбка. — Вам нравится с ними экспериментировать, верно?
— Как вы догадались? Я вообще обожаю экспериментировать — так забавно не знать, что может произойти дальше.
— Да, но именно это чувство заставляет многих людей постоянно беспокоиться, — заметила миссис Розенталь.
Мистер Гоби вошел в комнату, опустился по знаку Пуаро в свое любимое кресло, огляделся вокруг в поисках предмета мебели или детали помещения, к которой мог бы обратиться, и выбрал, как часто бывало ранее, электрокамин, отключенный в это время года. Мистер Гоби никогда не обращался непосредственно к человеку, на которого работал, предпочитая карниз, радиатор, телевизор, часы, а иногда ковер или циновку.
— Ну? — осведомился Эркюль Пуаро. — У вас есть что-нибудь для меня?
— Я собрал кое-какие сведения, — ответил мистер Гоби, вынимая из портфеля несколько листов бумаги.
Мистер Гоби был известен всему Лондону, а может быть, всей Англии и даже за ее пределами как великий добытчик информации. Для этого он использовал весьма скромный штат сотрудников, и хотя жаловался, что его «ноги», как он их называл, не так хороши, как прежде, но все еще удивлял работодателей достигнутыми результатами.
— Миссис Бертон-Кокс, — начал мистер Гоби, объявляя это имя, как церковный староста очередной фрагмент Священного Писания. С таким же успехом он мог произнести: «Книга Исайи, глава четвертая, стих третий». — Миссис Бертон-Кокс в первом браке была замужем за мистером Сесилом Олдбери, крупным пуговичным фабрикантом и состоятельным человеком. Она занималась политикой, была членом парламента от Литл-Стэнсмира. Мистер Сесил Олдбери погиб в автомобильной катастрофе спустя четыре года после женитьбы. Вскоре после этого их единственный ребенок умер в результате несчастного случая. Состояние мистера Олдбери унаследовала его супруга, однако оно оказалось не таким большим, как ожидали, так как в последние годы дела фирмы шли не слишком хорошо. Мистер Олдбери также оставил солидную сумму денег некоей мисс Кэтлин Фенн, с которой у него, по-видимому, была интимная связь, неизвестная его жене. Миссис Бертон-Кокс продолжила свою политическую карьеру. Спустя три года она усыновила ребенка мисс Кэтлин Фенн, настаивавшей, что это сын покойного мистера Олдбери. Судя по полученным мною сведениям, этот пункт вызывает большие сомнения. У мисс Фенн было много связей, как правило с состоятельными и щедрыми джентльменами, но, в конце концов, многие люди готовы поделиться информацией за хорошую цену. Боюсь, мне придется представить вам солидный счет.
— Продолжайте, — сказал Эркюль Пуаро.
— Миссис Олдбери, как ее тогда звали, согласилась усыновить ребенка. Вскоре после этого она вышла замуж за майора Бертон-Кокса. Мисс Кэтлин Фенн добилась успеха в качестве эстрадной артистки и поп-певицы, заработав немало денег. Она написала миссис Бертон-Кокс, что хочет забрать ребенка назад, но миссис Бертон-Кокс отказалась. Майор Бертон-Кокс был убит в Малайе и оставил ее достаточно обеспеченной. Мисс Кэтлин Фенн, скончавшаяся восемнадцать месяцев тому назад, завещала свое довольно солидное состояние родному сыну Дезмонду, известному в настоящее время под именем Дезмонд Бертон-Кокс.
— Весьма великодушно, — заметил Пуаро. — От чего умерла мисс Фенн?
— Мой информатор сообщил, что она страдала лейкемией.
— И мальчик действительно унаследовал деньги матери?
— Деньги находятся под опекой вплоть до достижения им возраста двадцати пяти лет.
— Выходит, он будет полностью независим финансово. А миссис Бертон-Кокс?
— Насколько я понял, ей не повезло с капиталовложениями. На жизнь ей хватает, но не более того.
— А юный Дезмонд составил завещание? — спросил Пуаро.
— Боюсь, что мне это еще неизвестно, — ответил мистер Гоби. — Но у меня есть возможности это выяснить. Получив информацию, я немедленно ознакомлю вас с ней.
Мистер Гоби удалился, рассеянно кивнув электрокамину.
Эркюль Пуаро начал что-то писать на листе бумаги. Время от времени он хмурился, подкручивал усы, что-то вычеркивал и переписывал заново.
Примерно через полтора часа зазвонил телефон. Пуаро поднял трубку и стал слушать.
— Благодарю вас, — сказал он. — Быстрая работа. Иногда удивляюсь, как вам это удается… Да, это проясняет кое-что, казавшееся ранее бессмысленным… Да, я слушаю… Вы абсолютно уверены, что это так?.. Он знает, что усыновлен… но ему никогда не говорили, кто его настоящая мать… Да, понимаю… Очень хорошо. Надеюсь, вы проясните и другой момент? Очень вам признателен.
Пуаро положил трубку и продолжил писать. Через полчаса телефон зазвонил снова.
— Я вернулась из Челтенхема, — послышался голос, который Пуаро сразу же узнал.
— И вы видели миссис Розенталь, chère madame?
— Да. Она очень славная женщина. И вы оказались правы — она еще один «слон».
— Что вы имеете в виду?
— Что миссис Розенталь помнит Молли Рэвенскрофт.
— И помнит ее парики?
— Да.
Она кратко пересказала то, что сообщила ей о париках миссис Розенталь.
— Да, — сказал Пуаро, — это соответствует тому, что говорил мне суперинтендент Гэрроуэй. Полиция обнаружила четыре парика — один с локонами, другой для вечернего платья и еще два попроще.
— Выходит, я всего лишь сообщила вам то, что вы уже знаете?
— Нет, вы сообщили нечто большее. По вашим словам, миссис Розенталь сказала, что леди Рэвенскрофт заказала два дополнительных парика к тем двум, которые уже у нее имелись, и что это произошло от трех до шести недель до самоубийства. Интересно, не так ли?
— Не вижу в этом ничего особенного, — возразила миссис Оливер. — Если парики обгорели или испачкались до такой степени, что их нельзя привести в порядок, то, естественно, приходится заказывать новые. Не понимаю, что привело вас в такое возбуждение.
— Это любопытная деталь, — отозвался Пуаро, — но еще любопытнее то, что вы сейчас сказали. Это французская леди принесла парики, чтобы их скопировали или сделали похожие, верно?
— Да. Как я поняла, она была кем-то вроде компаньонки. Леди Рэвенскрофт болела или лежала в больнице, поэтому не могла приехать сама.
— Понятно. Вы случайно не знаете, как звали эту компаньонку?
— Не думаю, что миссис Розенталь упоминала ее имя. Скорее всего, она его не знала. О встрече договаривалась леди Рэвенскрофт, а француженка просто принесла парики, чтобы скопировать размер, фасон и прочее.
— Ну, — промолвил Пуаро, — это поможет мне продвинуться дальше.
— А вам удалось хоть что-нибудь узнать или сделать? — осведомилась миссис Оливер.
— Вы всегда скептически настроены, — усмехнулся Пуаро. — По-вашему, я только сижу в кресле и отдыхаю.
— По-моему, вы сидите в кресле и думаете, — поправила миссис Оливер, — но должна признаться, вы в самом деле нечасто выходите из дому и что-то делаете.
— Возможно, в ближайшем будущем мне придется доставить вам это удовольствие, — сказал Пуаро. — Не исключено, что я даже пересеку Ла-Манш, но, разумеется, не на корабле, а в самолете.
— Вы хотите, чтобы я поехала с вами? — спросила миссис Оливер.
— Нет, — ответил Пуаро. — Думаю, будет лучше, если я поеду один.
— Вы в самом деле на это решитесь?
— Скорее всего. Я проявлю наивысшую степень активности, так что вы будете мною довольны, мадам.
Положив трубку, Пуаро нашел в записной книжке номер телефона суперинтендента Гэрроуэя и набрал его.
— Дорогой суперинтендент, это Эркюль Пуаро. Надеюсь, я не отвлек вас от важного дела?
— Нет, я всего лишь подрезал мои розы, — отозвался Гэрроуэй.
— Я хотел спросить вас об одной мелочи.
— Касающейся проблемы двойного самоубийства?
— Да, нашей проблемы. Вы говорили, что в доме была собака, которая, как вы поняли, ходила на прогулки с семьей.
— Да, экономка или кто-то еще упоминал, что в тот день супруги, как обычно, отправились на прогулку с собакой.
— При обследовании тела леди Рэвенскрофт не было обнаружено никаких признаков того, что ее укусила собака? Но обязательно недавно или в тот самый день?
— Странно, что вы задали этот вопрос. Иначе я бы об этом не вспомнил. Да, на ней была пара небольших шрамов. По словам экономки, собака несколько раз бросалась на хозяйку и кусала ее, хотя не очень сильно. Если вы имеете в виду бешенство, Пуаро, то ничего подобного не было. Их обоих застрелили — вопрос о бешенстве, сепсисе или столбняке даже не возникал.
— Я не виню собаку в их гибели, — сказал Пуаро. — Просто я хотел кое-что выяснить.
— В последний раз собака укусила леди Рэвенскрофт за неделю или за две до самоубийства. Никаких инъекций не понадобилось — укус быстро зажил. Не помню, откуда цитата «Убитый псом был», но…
— Но убили отнюдь не пса, — прервал Пуаро. — Хотел бы я с ним познакомиться. Наверное, это был очень умный пес.
Поблагодарив суперинтендента, Пуаро положил трубку и пробормотал:
— Умный пес… Возможно, куда умнее полиции.
— Мистер Геркулес Порретт, — доложила мисс Ливингстоун, пропуская визитера в комнату.
Как только она вышла, Пуаро закрыл дверь и сел рядом со своей приятельницей, миссис Ариадной Оливер.
— Я уезжаю, — сообщил он, слегка понизив голос.
— Вы — что? — переспросила миссис Оливер, как всегда озадаченная методами передачи информации, используемыми Пуаро.
— Я уезжаю. Лечу на самолете в Женеву.
— Вы говорите так, словно работаете в ООН или ЮНЕСКО.
— Нет. Это всего лишь частный визит.
— У вас в Женеве завелся «слон»?
— Полагаю, можно сказать и так. Быть может, даже два.
— А мне больше ничего не удалось узнать, — пожаловалась миссис Оливер. — Не знаю, к кому обратиться.
— Кажется, вы упоминали, что у вашей крестницы Селии Рэвенскрофт есть младший брат.
— Да. По-моему, его зовут Эдуард. Я почти ни разу его не видела — только однажды забирала его из школы много лет назад.
— Где он теперь?
— Думаю, в Канаде — учится в университете или на инженерных курсах. Хотите отправиться туда и расспросить его?
— Пока что нет. Просто я хотел узнать, где он сейчас. Но, насколько я понимаю, его не было дома во время самоубийства?
— Надеюсь, вы не подозреваете, что он застрелил своих родителей? Мальчики иногда вытворяют невесть что.
— Его тогда не было дома, — повторил Пуаро. — Я знаю это из полицейских рапортов.
— Вы обнаружили еще что-нибудь интересное? У вас такой возбужденный вид.
— Я действительно возбужден, так как обнаружил нечто могущее бросить свет на уже известные нам факты.
— Что на что бросает свет?
— Мне кажется, я могу понять, почему миссис Бертон-Кокс попыталась уговорить вас добыть для нее информацию о самоубийстве Рэвенскрофтов.
— Вы имеете в виду, что это не простое любопытство?
— Нет. Думаю, за этим крылся определенный мотив, связанный с деньгами.
— С деньгами? При чем тут деньги? Она ведь состоятельная женщина, не так ли?
— Да, ей вполне хватает на жизнь. Но я думаю, что ее приемный сын, к которому она, очевидно, относится как к родному, — Дезмонд знает, что его усыновили, но ему ничего не известно о его настоящих родителях, — что он, достигнув совершеннолетия, составил завещание в пользу приемной матери, возможно под ее влиянием. По-видимому, ему намекнули на это ее друзья или адвокат, у которого она консультировалась. В то время у него больше не было никого, кому бы он мог оставить свои деньги.
— Не понимаю, каким образом это связано с желанием миссис Бертон-Кокс раздобыть сведения о самоубийстве.
— Не понимаете? Она хотела расстроить брак сына. Если у Дезмонда завелась подруга, на которой он намерен жениться в ближайшем будущем — в наши дни молодежь не любит ждать, — то миссис Бертон-Кокс не унаследует оставленные ей деньги, так как брак обесценивает любое более раннее завещание. К тому же Дезмонд, женившись, может составить новое завещание в пользу супруги, а не приемной матери.
— Вы имеете в виду, что миссис Бертон-Кокс этого не хотела?
— Она хотела получить сведения, которые могли бы заставить Дезмонда передумать вступать в брак с вашей крестницей. Возможно, она была уверена, что мать Селии застрелила мужа и потом покончила с собой. Даже если ее отец убил мать, это также легко могло бы обескуражить юношу.
— По-вашему, Дезмонд мог бы подумать, что если кто-то из родителей девушки был убийцей, то она могла унаследовать его преступные наклонности?
— Ну, не так грубо, но основная идея, возможно, заключалась именно в этом.
— Но откуда у приемыша деньги?
— Дезмонд не знал, кто его настоящая мать, но эта женщина, которая была актрисой и певицей и немало заработала, прежде чем заболела и умерла, захотела вернуть своего ребенка, а когда миссис Бертон-Кокс отказала ей, то завещала ему все свои деньги. Сейчас они находятся под опекой, и Дезмонд унаследует их в возрасте двадцати пяти лет. Естественно, миссис Бертон-Кокс не хочет, чтобы он женился, особенно на девушке, которую она не одобряет и на которую не рассчитывает иметь влияние.
— Да, это выглядит правдоподобным. Она ведь очень неприятная женщина, не так ли?
— Несомненно, — согласился Пуаро.
— И миссис Бертон-Кокс не хотела вашего вмешательства, опасаясь, что вы раскроете ее намерения?
— Возможно, — кивнул Пуаро.
— Вы узнали что-нибудь еще?
— Да. Всего несколько часов назад суперинтендент Гэрроуэй позвонил мне по какому-то другому поводу, но я задал ему вопрос и узнал, что старая экономка Рэвенскрофтов очень плохо видела.
— Это имеет какое-то отношение к делу?
— Очень может быть. — Пуаро посмотрел на часы. — Пожалуй, мне пора уходить.
— Вы отправляетесь в аэропорт?
— Нет. Мой самолет вылетает только завтра утром. Но сегодня я должен посетить место, на которое хотел бы взглянуть собственными глазами. Снаружи ждет машина, которая доставит меня туда.
— Что именно вы хотите увидеть? — с любопытством спросила миссис Оливер.
— Не столько увидеть, сколько почувствовать. Да, почувствовать и понять, что это такое…
Эркюль Пуаро прошел через ворота кладбища, зашагал по одной из дорожек и вскоре остановился у покрытой мхом стены, глядя на могилу. Простояв так несколько минут, он перевел взгляд на гряду меловых холмов и море внизу, затем вновь обратил его в сторону могилы. Кто-то недавно положил туда букетик полевых цветов. Такой букет мог оставить ребенок, но Пуаро так не думал. Он прочитал надпись на надгробии:
«В память
ДОРОТЕИ ДЖЕРРОУ,
скончавшейся 15 сентября 1960 г.,
ее сестры
МАРГАРЕТ РЭВЕНСКРОФТ,
скончавшейся 3 октября 1960 г.,
и ее мужа
ЭЛИСТЕРА РЭВЕНСКРОФТА,
скончавшегося 3 октября 1960 г.
И в смерти они были неразлучны.
Прости нам наши прегрешения,
Как мы прощаем тех,
Кто согрешил против нас.
Господи, помилуй нас.
Христос, помилуй нас.
Господи, помилуй нас».
Пуаро простоял еще пару минут, потом кивнул, покинул кладбище и направился по тропинке, ведущей на утес. Вскоре он снова остановился, глядя на море и думая: «Теперь я уверен, что знаю, что произошло и почему, понимаю весь трагизм случившегося. Пришлось проделать долгий путь назад. «В моем конце мое начало» — или следует сказать по-другому: «В моем начале был мой трагический конец»? Швейцарская девушка должна об этом знать, но расскажет ли она мне? Дезмонд считает, что расскажет — ради него и Селии. Им не будет покоя, покуда они не узнают правду».
— Мадемуазель Руссель? — с поклоном осведомился Эркюль Пуаро.
Мадемуазель Руссель протянула руку. «На вид ей лет пятьдесят, — подумал Пуаро. — Явно властная женщина, умеет добиваться своего. Практичная, толковая и удовлетворенная жизнью со всеми ее радостями и горестями».
— Я слышала о вас, — сказала она. — У вас много друзей и в этой стране, и во Франции. Не совсем понимаю, чем я могу вам помочь. Да, я знаю, что вы объяснили это в письме. Вас интересует какое-то давнее событие, не так ли? Вернее, то, что может его объяснить. Пожалуйста, садитесь. Да, это удобное кресло. На столе печенье и графин.
Гостеприимство женщины не казалось навязчивым. Она держалась спокойно и дружелюбно.
— Когда-то вы служили гувернанткой в семействе Престон-Грей, — начал Пуаро. — Правда, сейчас вы едва ли их помните.
— Конечно, помню — не так легко забываешь то, что происходило в молодые годы. В семье было двое детей — девочка и мальчик лет на пять младше ее. Очень славные дети. Их отец стал генералом.
— У матери была сестра.
— Да, но ее не было в доме, когда я туда поступила. Кажется, у нее были неполадки со здоровьем и она где-то лечилась.
— Вы помните имя матери детей?
— По-моему, Маргарет. А вот как звали сестру, не помню.
— Доротея.
— Ах да. Довольно редкое имя. Они называли друг друга сокращенно — Молли и Долли. Сестры были близнецами и удивительно похожими — обе очень красивые молодые женщины.
— Маргарет любила сестру?
— Да, очень любила. Но вам не кажется, что мы немного запутались? Фамилия детей, которых я учила, была не Престон-Грей. Доротея вышла замуж за майора… забыла его фамилию. Эрроу? Нет, Джерроу. А фамилия мужа Маргарет была…
— Рэвенскрофт, — подсказал Пуаро.
— Да, да. Странно, как легко путаешь имена. Престон-Грей была девичья фамилия сестер. Маргарет Престон-Грей училась в пансионе во Франции, а уже будучи замужем, написала хозяйке пансиона, мадам Бенуа, не могла бы она порекомендовать кого-нибудь в качестве гувернантки для ее детей. Мадам рекомендовала меня. Я помню сестру Маргарет только потому, что она однажды при мне гостила в доме. Девочке было лет шесть или семь. У нее было шекспировское имя — Розалинда или Селия.
— Селия, — кивнул Пуаро.
— А мальчику было три-четыре года. Его звали Эдуард. Озорной, но милый ребенок. Мне повезло с ними.
— А им, как я слышал, повезло с вами. Дети очень любили с вами играть.
— Moi, j’aime les enfants[1715], — промолвила мадемуазель Руссель.
— Кажется, они называли вас Мэдди.
Она рассмеялась:
— Мне приятно слышать это слово. Оно напоминает о прошлом.
— Вы знали мальчика по имени Дезмонд Бертон-Кокс?
— Да, знала. Он жил по соседству с Рэвенскрофтами. Дети часто играли вместе.
— Вы долго пробыли там, мадемуазель?
— Нет, только три или четыре года. Потом я вернулась сюда. Моя мать тяжело заболела, и мне пришлось ухаживать за ней, хотя я знала, что это не продлится долго. Она умерла через полтора или два года после моего возвращения. Потом я открыла здесь маленький пансион для девушек, изучающих языки. В Англии я больше не бывала, хотя год или два поддерживала связи с этой страной. Дети присылали мне открытки на Рождество.
— Генерал Рэвенскрофт и его жена казались вам счастливой парой?
— Очень счастливой. Они обожали своих детей.
— А они хорошо подходили друг другу?
— По-моему, они обладали всеми необходимыми качествами для удачного брака.
— Вы говорили, что леди Рэвенскрофт была очень предана своей сестре-близнецу. А сестра отвечала ей взаимностью?
— Ну, у меня не было особых возможностей судить об этом. Откровенно говоря, мне казалось, что у сестры — Долли, как они ее называли, — было не все в порядке с психикой. Один или два раза она вела себя очень странно. Думаю, Долли была ревнивой женщиной, и, насколько я поняла, она одно время была помолвлена или считала себя помолвленной с генералом Рэвенскрофтом. Вроде бы он сначала влюбился в нее, но потом предпочел ее сестру, потому что Молли была славной и вполне уравновешенной женщиной. Что касается Долли, иногда мне казалось, что она обожает сестру, а иногда — что ненавидит. Будучи ревнивой особой, она решила, что детям уделяют слишком много внимания. Мадемуазель Моура́ может рассказать вам об этом лучше, чем я. Она живет в Лозанне, поступила к Рэвенскрофтам через полтора-два года после моего отъезда и пробыла с ними несколько лет. Кажется, когда Селия поехала учиться за границу, она вернулась к ним в качестве компаньонки леди Рэвенскрофт.
— Я собираюсь повидаться с ней, — кивнул Пуаро. — У меня есть ее адрес.
— Мадемуазель Моура известно о Рэвенскрофтах куда больше, чем мне, и она очаровательная и толковая женщина. Думаю, ей известно, что привело к этой ужасной трагедии, но она очень сдержанная и никогда ничего мне не рассказывала. Не знаю, расскажет ли она что-нибудь вам. Может быть, да, а может быть, и нет.
Несколько секунд Пуаро молча разглядывал мадемуазель Моура. Она произвела на него не меньшее впечатление, чем мадемуазель Руссель, хотя была моложе ее как минимум лет на десять. Это была оживленная, все еще привлекательная женщина с добрыми глазами, внимательно рассматривающими собеседника.
— Я Эркюль Пуаро, мадемуазель.
— Знаю. Я ожидала вас сегодня или завтра.
— Значит, вы получили мое письмо?
— Нет. Наша почта всегда немного медлительна. Я получила письмо от кое-кого еще.
— От Селии Рэвенскрофт?
— Нет, но от очень близкого ей молодого человека по имени Дезмонд Бертон-Кокс. Он подготовил меня к вашему визиту.
— А, понимаю. Дезмонд — смышленый юноша и не тратит время зря. Он очень настаивал, чтобы я повидался с вами.
— Так я и подумала. У них с Селией какие-то неприятности. Они считают, что вы в состоянии им помочь?
— Да, и что вы в состоянии помочь мне.
— Они любят друг друга и хотят пожениться.
— Да, но на их пути возникли препятствия.
— Полагаю, благодаря матери Дезмонда. Он дал мне это понять.
— В жизни Селии есть кое-что, вызывающее у матери Дезмонда предубеждение против его раннего брака с этой девушкой.
— Из-за той трагедии?
— Да. Мать Дезмонда обратилась к крестной Селии с просьбой выяснить у нее точные обстоятельства, при которых произошло самоубийство.
— В этом нет никакого смысла, — сказала мадемуазель Моура. — Пожалуйста, садитесь. Думаю, нам предстоит долгий разговор. Да, Селия не могла сообщить своей крестной — миссис Ариадне Оливер, писательнице, не так ли? — никаких сведений, потому что она сама ничего не знает.
— Ее не было дома во время трагедии и никто ничего ей не рассказывал?
— Совершенно верно. Это сочли неразумным.
— А вы одобряете это решение или нет?
— Трудно сказать. Я не была в этом уверена долгие годы, прошедшие с тех пор. Насколько я знаю, Селия никогда не интересовалась, как и почему это произошло. Она воспринимала случившееся как автомобильную или авиационную катастрофу и провела много времени в пансионе за границей.
— Думаю, пансионом руководили вы, мадемуазель Моура.
— Это правда. Недавно я ушла с работы, уступив должность моей коллеге. Селию прислали ко мне с просьбой подыскать ей хорошее место для продолжения образования. Многих девочек посылают в Швейцарию с такой целью. Я могла рекомендовать ей несколько мест, но предпочла взять ее к себе.
— И Селия ни о чем вас не спрашивала?
— Нет. Понимаете, это было еще до трагедии.
— Прошу прощения?
— Селия прибыла сюда за несколько недель до самоубийства родителей. Меня тогда здесь не было — я все еще жила у генерала и леди Рэвенскрофт, являясь скорее ее компаньонкой, чем гувернанткой Селии, которая тогда еще училась в школе. Но внезапно было решено, что Селия поедет в Швейцарию и продолжит обучение там.
— Леди Рэвенскрофт неважно себя чувствовала?
— Да. Ничего серьезного, хотя одно время она этого опасалась. Она страдала от шока и нервного напряжения.
— И вы остались с ней?
— Сестра, с которой я жила в Лозанне, приняла Селию и устроила ее в учебное заведение, предназначенное всего для пятнадцати-шестнадцати девочек, чтобы она там приступила к занятиям в ожидании моего приезда. Я вернулась через три или четыре недели.
— Но вы были в «Оверклиффе», когда произошла трагедия?
— Да, была. Генерал и леди Рэвенскрофт, как обычно, отправились на прогулку. Они ушли и не вернулись. Их обнаружили застреленными; оружие лежало рядом. Это был револьвер генерала Рэвенскрофта, который всегда хранился в ящике стола в его кабинете. На нем были слегка стертые отпечатки пальцев их обоих. Ничто не указывало на то, кто держал револьвер последним. Наиболее очевидным объяснением казалось двойное самоубийство.
— И у вас не было причин в этом сомневаться?
— Насколько я знаю, их не было у полиции.
— Хм, — произнес Пуаро.
— Прошу прощения?
— Нет, ничего. Просто я кое о чем подумал.
Пуаро посмотрел на мадемуазель Моура. Каштановые волосы, почти не тронутые сединой, плотно сжатые губы, серые глаза, лицо, на котором не отражалось никаких эмоций… Она полностью контролировала себя.
— Значит, вы больше ничего не можете мне сообщить?
— Боюсь, что не могу. Это произошло так давно.
— Однако вы достаточно хорошо помните то время.
— Такую печальную историю забыть нелегко.
— И вы согласны, что Селии не следовало рассказывать о том, что привело к трагедии?
— Я уже говорила, что не имею никаких дополнительных сведений.
— Но вы ведь прожили в «Оверклиффе» некоторое время перед случившимся — четыре или пять недель; возможно, шесть.
— Даже еще дольше. Раньше я была гувернанткой Селии, а когда она уехала в школу, то вернулась ухаживать за леди Рэвенскрофт.
— Сестра леди Рэвенскрофт также жила с ней примерно в то же время, не так ли?
— Да. До этого она находилась в лечебнице, но ей стало значительно лучше, и врачи решили, что она может вести нормальную жизнь в домашней обстановке со своими родственниками. Так как Селия уехала в школу, леди Рэвенскрофт сочла это время подходящим, чтобы пригласить сестру к себе.
— Сестры любили друг друга?
— Трудно сказать, — ответила мадемуазель Моура, слегка сдвинув брови, словно вопрос Пуаро пробудил в ней интерес. — Меня это тоже интересовало и тогда и потом. Между ними существовали достаточно крепкие родственные узы — во многом они очень походили друг на друга, но не во всем.
— Я хотел бы знать, что именно вы под этим подразумеваете.
— О, это не имеет отношения к трагедии. Просто мог существовать определенный физический или душевный изъян… это можно называть как угодно — в наши дни некоторые поддерживают теорию, что у психических расстройств всегда есть физическая причина. Кажется, медицина признает, что идентичные близнецы от рождения обладают глубокой внутренней связью друг с другом и крайне схожими характерами, поэтому, даже если они растут в различной обстановке, с ними происходит практически одно и то же приблизительно в один и тот же период. Они имеют одинаковые склонности. Некоторые примеры просто поразительны. Две сестры, живущие в Европе — одна, скажем, во Франции, а другая в Англии, — в один день заводят собаку одной и той же породы. Они выходят замуж за мужчин одного типа и почти одновременно рожают детей. Кажется, будто они следуют какой-то одной программе, не зная, что делает другая. Но бывает совсем наоборот. Между близнецами возникает отторжение, почти ненависть — братья или сестры стараются избавиться от всякого сходства друг с другом. Это может привести к самым неожиданным результатам.
— Знаю, — кивнул Пуаро. — Я слышал об этом и видел такое однажды или дважды. Любовь может очень легко превратиться в ненависть. Проще возненавидеть то, что любил ранее, чем стать к этому равнодушным. Сестра леди Рэвенскрофт сильно походила на нее?
— Внешне — да, хотя выражение лица у них было совершенно разное. В отличие от леди Рэвенскрофт ее сестра пребывала в постоянном напряжении. Она не любила детей, не знаю почему. Возможно, у нее раньше был выкидыш, а может быть, она хотела ребенка и не могла забеременеть, но она испытывала сильную неприязнь к детям.
— Это привело к одному или двум весьма серьезным происшествиям, не так ли? — осведомился Пуаро.
— Кто вам об этом рассказал?
— Я слышал кое-что от людей, знавших обеих сестер, когда они жили в Малайе. Леди Рэвенскрофт проживала там с мужем, а ее сестра Долли приехала к ним погостить. Там произошел несчастный случай с ребенком, и некоторые считали, что в нем, возможно, отчасти повинна Долли. Точно ничего не было доказано, но я понял, что муж Молли отправил свояченицу в Англию, где ее снова поместили в психиатрическую лечебницу.
— Да, вроде бы все так и было. Конечно, сама я ничего об этом не знаю.
— Зато, я думаю, вы знаете о многом другом.
— Даже если так, я не вижу причин вспоминать об этом теперь. Не лучше ли оставить вещи такими, какими их считали ранее?
— Ранее считали, что в тот день в «Оверклиффе» произошло двойное самоубийство, но это могло быть убийством или еще чем-нибудь. Судя по вашим последним словам, вы знаете, что случилось в тот день и что произошло или, скажем, начинало происходить за некоторое время до того — когда Селия уехала в Швейцарию, а вы еще оставались в «Оверклиффе». Я задам вам один вопрос и хочу получить на него ответ. Речь идет не о фактах, а о вашем мнении. Какие чувства испытывал генерал Рэвенскрофт к сестрам-близнецам?
— Я понимаю, что вы имеете в виду. — Впервые ее поведение слегка изменилось. Оставив сдержанность, она склонилась вперед и заговорила так, словно находила в этом облегчение: — Я слышала от многих, что девушками они были очень красивы. Генерал Рэвенскрофт влюбился в Долли — она была психически неуравновешенна, но чрезвычайно привлекательна физически. Но, обнаружив в ней то ли какую-то неприятную для него черту, то ли начатки безумия, он перенес внимание на ее сестру и женился на ней.
— Иными словами, он любил их обеих — не одновременно, но глубоко и искренне.
— Да, он был очень предан Молли и во всем полагался на нее, как и она на него. Генерал был необычайно обаятельным человеком.
— Простите, — сказал Пуаро, — но мне кажется, вы тоже были влюблены в него.
— Вы… вы смеете говорить мне это?..
— Да, смею. Я не предполагаю, что у вас была связь с генералом, а только говорю, что вы любили его.
— Да, — промолвила Зели-Моура. — Я любила его и в определенном смысле люблю до сих пор. Тут нечего стыдиться. Генерал доверял мне во всем, но никогда не был в меня влюблен. Можно служить предмету своей любви и быть счастливой. Я не хотела ничего большего, чем доверие и симпатия…
— И вы делали все от вас зависящее, — подхватил Пуаро, — чтобы помочь ему в критической ситуации. Есть вещи, о которых вы не хотите мне говорить, но о которых я знаю благодаря собранной мною информации. Прежде чем прийти к вам, я виделся с людьми, знавшими не только Молли — леди Рэвенскрофт, но и Долли. Мне известно кое-что о Долли — о трагедии в ее жизни, об испытываемой ею боли, ненависти, возможно, жажде разрушения. Если она по-настоящему любила человека, с которым была помолвлена, то, когда он женился на ее сестре, она могла ее возненавидеть. Возможно, Долли никогда ее не простила. А как насчет Молли Рэвенскрофт? Она тоже ненавидела сестру?
— Нет, — ответила Зели-Моура, — Молли любила ее и всегда старалась защитить. Она сама пригласила Долли жить с ней. Ей хотелось уберечь сестру от опасности, так как Долли часто впадала в приступы гнева. Я уже говорила, что она испытывала странную неприязнь к детям.
— Вы имеете в виду, что она не любила Селию?
— Нет, нет, не Селию, а младшего — Эдуарда. Дважды она набрасывалась на него в припадке бешенства. Я знаю, что Молли была рада, когда Эдуард вернулся в школу. Ему ведь было всего восемь или девять лет — в таком возрасте дети легкоранимы. Молли боялась за него.
— Да, — кивнул Пуаро, — я могу это понять. Теперь давайте поговорим о париках. Четыре парика одновременно — многовато для одной женщины. Я знаю, как они выглядели, знаю, что, когда понадобились дополнительные, французская леди пришла в лондонский магазин и заказала их. Далее, в доме была собака, которая в день трагедии отправилась на прогулку с генералом Рэвенскрофтом и его женой. Ранее эта собака укусила свою хозяйку, Молли Рэвенскрофт.
— С собаками всегда так, — промолвила Зели-Моура. — Им никогда нельзя полностью доверять. Да, я знаю об этом.
— Тогда я расскажу вам, что, по-моему, произошло в тот день и за некоторое время до того.
— А если я не стану вас слушать?
— Станете. Конечно, вы можете сказать, что все это плод моего воображения, но я не думаю, что вы это сделаете. Я твердо уверен, что здесь нужна правда, и только правда. Девушка и юноша любят друг друга, но они боятся будущего, боятся того, что девушка могла унаследовать от отца или от матери. Я говорю о Селии. Она энергична, своенравна, возможно, упряма, но умна, отважна и заслуживает счастья. Единственное, что может ей помочь, — это правда. Она сможет смело посмотреть ей в лицо. И юноша, которого она любит, тоже хочет знать правду — хочет ради Селии. Теперь вы будете меня слушать?
— Буду, — ответила Зели-Моура. — Думаю, вы знаете и понимаете больше, чем мне казалось вначале. Говорите — я вас слушаю.
Снова Эркюль Пуаро стоял на краю утеса, глядя на море, бьющееся о скалы. На этом месте были обнаружены тела мужа и жены. Здесь за три недели до этого женщина, ходившая во сне, свалилась с обрыва и разбилась насмерть.
«Почему это произошло?» — спрашивал суперинтендент Гэрроуэй.
Почему? Что к этому привело?
Сперва несчастный случай, а спустя три недели двойное самоубийство. У старых грехов длинные тени. Начало через много лет привело к трагическому концу…
Сегодня здесь должны собраться люди. Юноша и девушка, которые ищут правду, и два человека, которые ее знают.
Повернувшись, Эркюль Пуаро зашагал по узкой тропинке назад к дому, некогда именуемому «Оверклифф».
До него было недалеко. Пуаро видел стоящие у стены автомобили и очертания дома на фоне неба. Дом явно пустовал и нуждался в ремонте. На воротах висела табличка, извещающая, что «недвижимость выставлена на продажу». Слово «Оверклифф» было зачеркнуто, а рядом виднелось новое название: «Даун-Хаус». Пуаро двинулся навстречу направляющимся к нему Дезмонду Бертон-Коксу и Селии Рэвенскрофт.
— У меня есть разрешение агентства по продаже недвижимости на осмотр дома, — сказал Дезмонд. — Я раздобыл ключ на тот случай, если мы захотим войти внутрь. В течение последних пяти лет дом дважды переходил из рук в руки. Но, по-моему, теперь тут не на что смотреть.
— По-моему, тоже, — согласилась Селия. — В конце концов, дом успел переменить нескольких хозяев. Сначала его купила семья Арчер, потом Фоллоуфилд. Но им показалось тут слишком одиноко, и они также его продают. Может, они боятся привидений?
— А ты веришь в дома с привидениями? — спросил Дезмонд.
— В общем, нет, — ответила Селия. — Но, учитывая то, что здесь произошло…
— Здесь обитали не только горе и смерть, но и любовь, — заметил Пуаро.
На дороге остановилось такси.
— Должно быть, это миссис Оливер, — сказала Селия. — Она говорила, что приедет поездом и возьмет такси на станции.
Из такси вышли двое — миссис Оливер и высокая, элегантно одетая женщина. Пуаро не был удивлен, так как ожидал ее прибытия. Он наблюдал за реакцией Селии.
— Ой! — воскликнула девушка, радостно бросаясь к высокой женщине. — Да ведь это Зели! Я понятия не имела, что вы приедете!
— Мсье Эркюль Пуаро просил меня об этом.
— Понимаю, — промолвила Селия. — Но я не… — Она повернулась к стоящему рядом с ней красивому юноше: — Дезмонд, это ты?..
— Да. Я написал мадемуазель Моура — Зели, если я еще могу так ее называть.
— Вы оба всегда можете называть меня так, — сказала Зели. — Мне не очень хотелось приезжать. Я и сейчас не уверена, что это разумно, хотя надеюсь на это.
— Я хочу знать правду, — твердо заявила Селия. — Мы оба этого хотим. Дезмонд подумал, что вы сможете что-нибудь нам сообщить.
— Мсье Пуаро приезжал повидаться со мной, — объяснила Зели. — Он убедил меня прибыть сюда сегодня.
Селия взяла под руку миссис Оливер:
— Я хотела, чтобы вы тоже приехали, так как вы участвовали в этом — обратились к мсье Пуаро и сами многое выяснили.
— Мне рассказали об этом люди, — отозвалась миссис Оливер, — которые, как я думала, могли кое-что помнить. Некоторые из них вспоминали правильно, а некоторые — нет. Конечно, возникла путаница, но мсье Пуаро утверждает, что это не имеет значения.
— Совершенно верно, — кивнул Пуаро. — Важно отличать слухи от подлинных знаний, благодаря которым можно выяснять факты, пусть даже кажущиеся необъяснимыми. То, что вы узнали от меня, мадам, и от людей, именуемых вами «слонами»… — Он улыбнулся.
— Слонами? — удивленно спросила мадемуазель Моура.
— Слоны умеют помнить, — объяснила миссис Оливер. — Это была моя изначальная идея. Некоторые люди также умеют помнить происшедшее много лет назад. Я нашла таких и передала полученные сведения мсье Пуаро, который… ну, если бы он был врачом, то я бы сказала — «поставил диагноз».
— Я составил список того, что казалось мне возможными указателями к правде о происшедшем. Сейчас я прочитаю вам отдельные пункты, чтобы вы могли почувствовать, имеют ли они какое-нибудь значение. Правда, вы, возможно, не сразу проникнете в их смысл…
— Я хочу знать, было ли это самоубийством или убийством, — прервала Селия. — Застрелил ли моих родителей кто-то посторонний по какому-то неизвестному нам мотиву. Иначе мысли об этом никогда не дадут мне покоя.
— Пожалуй, мы останемся здесь, — сказал Пуаро. — Пока что нам незачем входить в дом, где жили другие люди, создав там иную атмосферу. Возможно, мы войдем туда, когда наша следственная комиссия завершит свою работу.
— Следственная комиссия? — переспросил Дезмонд.
— Да, призванная проникнуть в загадку давней трагедии.
Пуаро направился к железным стульям, стоящим под большой магнолией неподалеку от дома. Вынув из портфеля лист бумаги, он обратился к Селии:
— Значит, для вас существует четкий выбор? Самоубийство или убийство?
— То или другое должно быть правдой, — ответила Селия.
— Правдой является и то и другое — причем она не исчерпывается этими двумя словами. Мне кажется, мы имеем дело не только с убийством и самоубийством, но и с тем, что можно назвать казнью, а также трагедией. Трагедией двоих людей, которые любили друг друга и умерли из-за этой любви. Ведь такое случается не только с молодыми влюбленными вроде Ромео и Джульетты.
— Не понимаю, — сказала Селия.
— Да, пока что.
— Но пойму?
— Думаю, что поймете, — отозвался Пуаро. — Я расскажу вам, что, на мой взгляд, произошло в действительности и как я пришел к такому выводу. Прежде всего, мое внимание привлекли вещи, которые обнаружила полиция, но не смогла объяснить. Они казались вполне обычными и, строго говоря, даже не являлись уликами. Среди имущества покойной Маргарет Рэвенскрофт было четыре парика. Четыре, — повторил он и посмотрел на мадемуазель Моура.
— Она не пользовалась париком постоянно, — сказала Зели. — Только во время поездок, когда не успевала привести в порядок прическу или когда надевала вечернее платье.
— Да, — кивнул Пуаро. — Тогда было модно, отправляясь за границу, брать с собой парик или два. Но у нее было четыре парика. Меня заинтересовало почему. Из полицейских источников я узнал, что дело было не в тенденции к облысению — у леди Рэвенскрофт были обычные для ее возраста волосы и в достаточно хорошем состоянии. Позднее ее парикмахер сообщила, что один из париков был с проседью, а другой с маленькими локонами. Последний она носила в день смерти.
— Разве это важно? — спросила Селия. — Она могла надеть любой из них.
— Да, могла. Но я также узнал, что, согласно показаниям экономки, леди Рэвенскрофт носила именно этот парик почти постоянно в течение нескольких последних недель жизни. Казалось, он был ее любимым.
— Не понимаю…
— Поговорка, которую процитировал суперинтендент Гэрроуэй, — «Тот же человек, но другая шляпа», также заставила меня пораскинуть мозгами. Были и свидетельства насчет собаки…
— При чем тут собака?
— Она укусила леди Рэвенскрофт. Собака, которая как будто была предана своей хозяйке, в последние несколько недель ее жизни неоднократно кусала ее.
— Вы имеете в виду, собака знала, что она собирается покончить с собой? — спросил Дезмонд.
— Нет, нечто куда более простое.
— Но…
— Собака знала то, о чем, кажется, больше не догадывался никто, — прервал Пуаро. — Она знала, что эта женщина была не ее хозяйка, хотя и очень походила на нее. Подслеповатая и тугая на ухо экономка видела женщину в одежде Молли Рэвенскрофт и ее парике с локонами. Она только сказала, что поведение ее хозяйки в последние несколько недель слегка изменилось. Когда я услышал поговорку суперинтендента: «Тот же человек, но другая шляпа», мне сразу же пришел в голову иной ее вариант: «Тот же парик, но другая женщина».
Пес все понял — ему подсказало чутье. Это была не его хозяйка, которую он любил, а другая женщина, которую он ненавидел и боялся. И я подумал: «Если эта женщина была не Молли Рэвенскрофт, то кем она могла быть? Только Долли — ее сестрой-близнецом».
— Но это невозможно! — воскликнула Селия.
— Напротив, вполне возможно. Не забывайте, что они были идентичными близнецами. Теперь я перейду к вещам, на которые обратила мое внимание миссис Оливер — которые сообщили ей «слоны». Леди Рэвенскрофт незадолго до смерти побывала в больнице и, возможно, знала или думала, что больна раком. Однако медицинское освидетельствование этого не подтвердило. Понемногу я узнавал о прошлом ее и ее сестры, которые, как часто бывает с близнецами, очень любили друг друга, носили одинаковую одежду, болели и вышли замуж почти в одно и то же время. Однако между близнецами иногда постепенно возникает отчуждение, даже неприязнь; они намеренно стараются не походить друг на друга. В прошлом Молли и Долли имелась причина для подобного развития событий. Элистер Рэвенскрофт влюбился в Доротею Престон-Грей, но впоследствии переключил внимание на ее сестру Маргарет и женился на ней. Ревность, несомненно, привела к отчуждению между сестрами. Маргарет по-прежнему была глубоко привязана к Доротее, но та больше не любила сестру. Мне казалось, что это многое объясняет. Доротея была трагической фигурой. Не по своей вине, а благодаря какой-то генетической особенности она была психически неуравновешенной. Даже в ранней молодости она проявляла необъяснимую неприязнь к детям. Существуют сведения, что по ее вине погиб ребенок. Определенных доказательств не было, однако врач настоял на психиатрическом лечении, и она провела несколько лет в заведении для душевнобольных. Когда врачи сочли Доротею излечившейся, она возобновила нормальную жизнь, часто гостила у сестры и поехала в Малайю к ней и ее мужу. Но там снова произошел несчастный случай с соседским ребенком. И снова, несмотря на отсутствие прямых улик, ответственной считали Доротею. Генерал Рэвенскрофт отправил ее в Англию, где она опять попала в клинику. После курса лечения врачи снова заявили, что она может вернуться к нормальной жизни. Маргарет верила, что теперь все будет хорошо, и захотела, чтобы Доротея жила с ними, дабы они могли вовремя заметить признаки ухудшения. Не думаю, что генерал Рэвенскрофт одобрял такое решение. Скорее всего, он считал, что подобно тому, как некоторые рождаются калеками или уродами, Доротея родилась с мозговой деформацией, которая время от времени будет давать о себе знать, поэтому ее нужно держать под постоянным медицинским наблюдением, чтобы избежать возможной трагедии.
— По-вашему, — осведомился Дезмонд, — это Доротея застрелила обоих Рэвенскрофтов?
— Нет, — покачал головой Пуаро. — Мое решение — иное. Я думаю, что Доротея убила свою сестру Маргарет. Они гуляли по утесу, и Долли столкнула Молли с обрыва. Тайная ненависть к сестре, так похожей на нее, но здоровой и разумной, оказалась слишком тяжким испытанием. Ею завладели ревность и жажда убийства. Думаю, один посторонний в то время находился в доме и знал, что произошло. Я имею в виду вас, мадемуазель Моура.
— Да, я была там и все знала, — сказала Зели-Моура. — Рэвенскрофты стали беспокоиться из-за Доротеи, когда она набросилась на их сына. Эдуарда послали назад в школу, а Селию и меня — в мой пансион. Я вернулась в «Оверклифф», когда Селия там обосновалась. Теперь в доме были только я, генерал Рэвенскрофт, Доротея и Маргарет, так что для беспокойства как будто не было оснований. Но однажды сестры отправились на прогулку, и Долли вернулась одна. Она пребывала в очень странном, нервозном состоянии и молча села к чайному столику. Генерал Рэвенскрофт заметил, что ее правая рука покрыта кровью. Он спросил ее, не упала ли она. «Нет, — ответила Долли. — Просто поцарапалась о розовый куст». Но никаких розовых кустов на скалах не было, поэтому мы почуяли неладное. Генерал вышел, и я отправилась следом за ним. По дороге он повторял: «Я уверен, что что-то случилось с Молли». Мы обнаружили ее на камнях под обрывом. Она была еще жива, но истекала кровью. Мы не знали, что нам делать, и боялись к ней прикоснуться. Конечно, мы понимали, что нужно бежать за врачом, но Маргарет внезапно схватила мужа за руку и заговорила, тяжело дыша: «Да, это сделала Долли, но она не ведала, что творит. Ты не должен допустить, чтобы она из-за этого пострадала, Элистер. Она не виновата. Я умираю, Элистер… Нет, нет, посылать за доктором нет времени, и он ничем мне не поможет. Обещай мне, что ты спасешь Долли, что не позволишь полиции ее арестовать. Обещай, что ее не будут судить и не запрут в тюрьму на всю жизнь. Спрячь меня куда-нибудь, чтобы мое тело не нашли. Это моя последняя просьба к тебе. Я люблю тебя больше всего на свете и жила бы для тебя, если бы могла, но я чувствую, что мне конец. Ты, Зели, тоже любила меня и моих детей и заботилась обо мне. Ты должна спасти бедную Долли. Обещайте, что сделаете это».
— И как же вы поступили? — спросил Пуаро. — Мне кажется, вы должны были как-то договориться между собой.
— Да. Молли умерла через десять минут, и я помогла генералу спрятать ее тело среди валунов, невдалеке от утеса. Туда не было дороги — нужно было карабкаться по камням. «Я обещал ей спасти Долли и должен сдержать слово, хотя не знаю, как это сделать», — твердил Элистер. Долли сидела дома, умирая от страха, но при этом проявляя какое-то жуткое удовлетворение. «Я знала долгие годы, что Молли была злая, — говорила она. — Ты принадлежал мне, Элистер, но она забрала тебя у меня и заставила жениться на ней. Я знала, что когда-нибудь поквитаюсь с ней. Но я боюсь. Что со мной сделают? Я не выдержу, если меня запрут снова! Я сойду с ума! Ты не должен этого допустить. Это не было убийством. Мне пришлось это сделать. Я хотела видеть кровь, но не могла смотреть, как Молли умирает, и убежала. Но я знала, что она умрет, и надеялась, что вы ее не найдете. Она ведь просто упала с утеса. Люди скажут, что это несчастный случай».
— Ужасная история, — поежился Дезмонд.
— Ужасная, — согласилась Селия, — но лучше знать, как все было на самом деле, не так ли? Теперь я знаю, как добра была моя мать и почему мой отец не захотел жениться на Долли. Он понял, что в ней есть что-то злое и извращенное. Но как вам удалось все это проделать?
— Пришлось много лгать, — ответила Зели. — Мы надеялись, что тело не найдут и позже мы сумеем перенести его в такое место, где будет казаться, что Молли свалилась в море. Но потом нам пришла в голову история о сомнамбулизме — это выглядело гораздо проще. «Когда Молли умирала, я поклялся ей, что выполню ее просьбу, — сказал Элистер. — Возможно, Долли удастся спасти, если она справится со своей ролью. Но я не знаю, способна ли она на это». — «На что именно?» — спросила я, а он ответил: «Притвориться, будто она Молли и будто Доротея свалилась с обрыва, когда ходила во сне». Мы отвели Долли в пустой коттедж, и я оставалась с ней там несколько дней. Элистер сообщил всем, что Молли забрали в больницу из-за шока, который она перенесла, узнав, что ее сестра свалилась с утеса, бродя во сне ночью. Потом мы привели Долли назад уже в качестве Молли — в ее одежде и парике. Я заказала еще два парика — в том числе с локонами, который сильно изменил ее внешность. Бедная старая Дженет — экономка — плохо видела, а Долли и Молли очень походили друг на друга внешностью и голосами. Все поверили, что это Молли, а некоторые странности в ее поведении приписывали шоку. Все выглядело вполне естественно. Это и было ужаснее всего…
— Но как Долли справилась с этим? — спросила Селия. — Ведь это было невероятно трудно.
— Ей это не казалось трудным. Она ведь получила то, что всегда хотела получить, — Элистера.
— Но как Элистер смог это вынести?
— Он все объяснил мне в тот день, когда организовал мой отъезд в Швейцарию. Элистер сообщил мне, что я должна делать и что собирается делать он. «Мне остается лишь одно, — сказал он. — Я обещал Молли, что не передам Долли в руки полиции, что никто никогда не узнает о ее преступлении и что детям не станет известно, что их тетя — убийца. Долли ходила во сне и упала с утеса — ее похоронят на здешнем кладбище под ее настоящим именем». — «Как же вы можете допустить такое?» — воскликнула я. «Теперь послушайте, что я намерен сделать, — продолжал Элистер. — Долли нельзя позволить жить дальше — если она окажется рядом с детьми, то может лишить их жизни. Но вы должны понять, Зели, что за осуществление моего плана мне придется заплатить собственной жизнью. Я проживу здесь несколько недель с Долли, играющей роль моей жены, а потом произойдет еще одна трагедия». — «Снова хождение во сне?» — спросила я. «Нет, — ответил он. — Все сочтут, что я и Молли покончили с собой, причина едва ли станет когда-нибудь известной. Возможно, подумают, будто Молли была уверена, что у нее рак, или что так считал я. Но вы должны помочь мне, Зели. Вы единственный человек, который по-настоящему любил Молли, меня и детей. Если Долли предстоит умереть, лишить ее жизни могу только я. Она не почувствует ни страха, ни боли. Я выстрелю в нее, а потом в себя. На револьвере обнаружат наши отпечатки пальцев, потому что Молли недавно брала его в руки. Правосудие свершится, и я исполню обязанности палача. Я только хочу, чтобы вы знали, что я любил и все еще люблю их обеих: Молли — больше жизни, а Долли — потому что безумно жалею ее из-за тех несчастий, которые были суждены ей со дня появления на свет. Всегда помните это».
Зели встала и подошла к Селии.
— Теперь ты знаешь правду, — сказала она. — Я обещала твоему отцу, что ты никогда ее не узнаешь, и нарушила слово. Я не собиралась рассказывать об этом ни тебе, ни кому-либо другому. Но мсье Пуаро заставил меня изменить мои намерения.
— Я понимаю ваши чувства, — отозвалась Селия. — Возможно, вы были правы, с вашей точки зрения, но я рада, что узнала обо всем. Мне кажется, будто с моих плеч свалилось тяжкое бремя.
— Потому что теперь мы оба все знаем, — подхватил Дезмонд. — Это была настоящая трагедия — как сказал мсье Пуаро, трагедия двух людей, которые не убивали, а любили друг друга. Один из них был убит, а другой казнил убийцу, чтобы не пострадали дети. Если он виновен, то заслуживает прощения, но я бы не назвал это виной.
— Долли была страшной женщиной, — промолвила Селия. — Я всегда боялась ее, хотя не понимала почему. Теперь я понимаю. По-моему, мой отец был храбрым человеком, решившись на такое. Он сделал то, о чем просила, умирая, моя мать, — спас от тюрьмы ее сестру, которую она так любила. Мне хотелось бы думать… — Она с сомнением посмотрела на Пуаро. — Возможно, вы со мной не согласитесь — ведь вы, наверное, католик, — но на их могиле написано: «И в смерти они были неразлучны». Это не значит, что они вместе умерли, но я надеюсь, что теперь они будут вместе всегда. Два человека, которые любили друг друга больше всего на свете, и моя бедная тетя, которую я постараюсь не судить слишком строго, — ведь, как сказала мама, она не ведала, что творит. Конечно, ее не назовешь приятным человеком, но она, возможно, не могла бы им стать, даже если бы очень постаралась. Если так, то о ней нужно думать как о жителе деревни, который заболел чумой и которого не могли ни кормить, ни выпускать из дому, потому что тогда вымерла бы вся деревня. Я попытаюсь пожалеть ее. А о моих родителях я больше не беспокоюсь — они любили друг друга и бедную, одержимую ненавистью Долли.
— Думаю, Селия, — сказал Дезмонд, — нам лучше пожениться как можно скорее. Моя мать не должна узнать об этом. Она мне не родная мать, и я никогда не доверил бы ей подобного рода тайну.
— У меня есть веские причины полагать, Дезмонд, — заговорил Пуаро, — что ваша приемная мать стремилась встать между вами и Селией, внушив вам мысль, что Селия могла унаследовать от кого-то из ее родителей какие-то ужасные наклонности. Но вы знаете — а если нет, то я не вижу оснований не сообщать вам это, — что унаследуете от вашей настоящей матери, которая скончалась не так давно, завещав вам все свои деньги, очень крупную сумму, когда вам исполнится двадцать пять лет.
— Если я женюсь на Селии, то нам, конечно, понадобятся деньги на жизнь, — кивнул Дезмонд. — Я знаю, что моя приемная мать очень жадна, и даже теперь часто одалживаю ей деньги. На днях она предложила мне сходить к адвокату и составить завещание, так как я уже достиг совершеннолетия. Полагаю, она рассчитывала заполучить все деньги. Я сам подумывал завещать их ей, но теперь, разумеется, оставлю деньги Селии и не желаю, чтобы мать настраивала меня против нее.
— Думаю, ваши подозрения абсолютно правильны, — сказал Пуаро. — Возможно, ваша мать убеждала себя, что действует в ваших интересах, что вам следует знать о происхождении Селии, если женитьба на ней сопряжена с риском, но…
— Я знаю, что не слишком добр к ней, — прервал Дезмонд. — В конце концов, она усыновила меня и воспитала, так что я могу завещать часть денег ей. Нам с Селией хватит остального, чтобы жить счастливо. Конечно, у нас будут основания для печальных мыслей, но теперь все тревоги позади, верно, Селия?
— Верно. Думаю, мои родители были прекрасными людьми. Мама всю жизнь старалась уберечь свою сестру, но, очевидно, это было безнадежным делом. Нельзя заставить людей перестать быть такими, какие они есть.
— Ах, дорогие дети, — вздохнула Зели. — Простите, что называю вас детьми, хотя вы уже взрослые мужчина и женщина. Я так рада видеть вас снова и знать, что не причинила вам вреда.
— Конечно, не причинили, и я тоже ужасно рада вас видеть, дорогая Зели. — Селия обняла ее. — Я всегда очень любила вас.
— И я тоже, когда жил по соседству, — сказал Дезмонд. — В какие чудесные игры вы играли с нами!
Дезмонд и Селия обернулись к Ариадне Оливер.
— Большое вам спасибо, миссис Оливер, — поблагодарил Дезмонд. — Вы были очень добры и проделали огромную работу. И вам спасибо, мсье Пуаро.
— Да, мы вам очень признательны, — сказала Селия.
Они отошли в сторону, и остальные посмотрели им вслед.
— Ну, мне пора, — промолвила Зели. — А как насчет вас? — обратилась она к Пуаро. — Вы должны кому-то рассказать об этом?
— Возможно, только отставному полицейскому офицеру. Так как он на пенсии, то едва ли сочтет своим долгом вмешиваться и что-то предпринимать. Будь он на службе — другое дело.
— Теперь я вижу, — сказала миссис Оливер, — что все люди, с которыми я говорила, помнили какую-то частицу этой ужасной истории. Эти частицы помогли нам докопаться до правды, хотя их было очень трудно собрать воедино. Впрочем, мсье Пуаро это не касается — он способен с легкостью соединить что угодно. Например, парики и близнецов.
Пуаро подошел к Зели, окидывающей взглядом панораму.
— Вы не сердитесь на меня, что я убедил вас сделать то, что вы сделали? — спросил он.
— Нет, я этому рада. Вы оказались правы. Эти юноша и девушка просто очаровательны и, по-моему, идеально подходят друг другу. Уверена, что они будут счастливы. Мы стоим там, где много лет назад разыгралась трагедия. Я не могу порицать Элистера. Он поступил мужественно, даже если был не прав.
— Вы ведь тоже любили его, не так ли? — спросил Эркюль Пуаро.
— Да. Я полюбила его с того момента, как появилась в этом доме. Не думаю, чтобы он об этом знал. Между нами никогда ничего не было. Элистер доверял мне и был ко мне привязан. А я любила их обоих — его и Маргарет.
— Я хотел бы кое о чем спросить вас. Генерал Рэвенскрофт любил Долли так же, как и Молли?
— Да, он любил обеих. Поэтому он так хотел спасти Долли. Я не знала, какую из сестер он любил больше, и теперь не узнаю никогда.
Несколько секунд Пуаро молча смотрел на нее, потом повернулся и подошел к миссис Оливер.
— Мы возвращаемся в Лондон, к повседневной жизни, забыв о трагедиях любви.
— Слоны умеют помнить, — отозвалась миссис Оливер, — но мы люди, а люди, к счастью, умеют забывать.
1972 г.
Перевод: В. Тирдатов