Глава 3 Справочник двоюродной бабушки Элис

— Можете найти мою книгу с адресами, мисс Ливингстоун?

— Она на вашем письменном столе, миссис Оливер. В левом углу.

— Я имею в виду не ту, которой пользуюсь теперь, — объяснила миссис Оливер, — а прошлогоднюю или даже позапрошлогоднюю.

— Возможно, ее выбросили? — предположила мисс Ливингстоун.

— Я никогда не выбрасываю адресные книги, так как они часто бывают нужны — какой-нибудь адрес обязательно забываешь переписать. Наверное, она в одном из ящиков комода.

Мисс Ливингстоун совсем недавно сменила мисс Седжуик, которой Ариадне Оливер очень недоставало. Седжуик знала столько вещей — куда и что положила миссис Оливер, кому она писала любезные письма, а кому, будучи выведенной из себя, не слишком вежливые. Ей просто не было цены. «Седжуик походила на ту большую коричневую книгу, популярную в Викторианскую эпоху, — думала миссис Оливер. — Как же она называлась? Ах да, «Ответы на все вопросы». Там действительно можно было узнать обо всем — как вывести с белья пятна от утюга, что делать со свернувшимся майонезом, как написать письмо епископу… Она служила надежной опорой моей двоюродной бабушке Элис».

Мисс Седжуик ни в чем не уступала книге бабушки Элис, чего, к сожалению, нельзя было сказать о мисс Ливингстоун. Каждая черточка длинного желтоватого лица мисс Ливингстоун, казалось, говорила: «Я в высшей степени компетентна». Но, увы, это не соответствовало действительности. Она всего лишь знала, где хранили свои вещи ее предыдущие хозяева-литераторы, и полагала, что миссис Оливер должна хранить их там же.

— Мне нужна, — заявила миссис Оливер с настойчивостью избалованного ребенка, — моя адресная книга за 1970 год. Думаю, и за 1969-й. Пожалуйста, найдите их как можно скорее.

— Да-да, конечно, — кивнула мисс Ливингстоун.

Она огляделась вокруг с отсутствующим видом человека, который ищет то, о чем раньше никогда не слышал, надеясь только на удачу.

«Если я не верну назад Седжуик, то сойду с ума, — подумала миссис Оливер. — Без нее я как без рук».

Мисс Ливингстоун начала выдвигать ящики мебели в так называемом кабинете своей хозяйки.

— Вот книжка за прошлый год! — радостно воскликнула она. — 1971-й. Там более современные сведения.

— Мне не нужен 1971-й, — заявила миссис Оливер. В голове у нее забрезжило смутное воспоминание. — Посмотрите в чайном столике, — сказала она.

Мисс Ливингстоун беспомощно завертела головой.

— Вон тот столик, — указала миссис Оливер.

— Едва ли адресная книга будет лежать в чайном столике, — возразила мисс Ливингстоун.

— Она там, — упорствовала ее хозяйка. — Я вспомнила.

Отодвинув в сторону мисс Ливингстоун, миссис Оливер подошла к чайному столику, подняла крышку и посмотрела на затейливую инкрустацию внутри, потом взяла круглую банку из папье-маше, предназначенную для китайского чая, и извлекла оттуда старую коричневую записную книжечку.

— Вот! — с торжеством произнесла она.

— Но это книжка четырехлетней давности, миссис Оливер, — за 1968 год.

— Ничего, это примерно то, что нужно.

Миссис Оливер вернулась к столу вместе с книжечкой.

— А сейчас, мисс Ливингстоун, поищите книгу для записей в день рождения. Она довольно большая — я завела ее еще в детстве, хотя теперь ею не пользуюсь. Думаю, она наверху в мансарде — знаете, в комнате, куда мы помещаем мальчиков, когда они приезжают на каникулы, или гостей, которые не возражают… Рядом с кроватью стоит сундук или бюро.

— Может быть, я поднимусь и посмотрю?

— Неплохая идея, — одобрила миссис Оливер.

Когда мисс Ливингстоун вышла из комнаты, она немного взбодрилась, снова подошла к письменному столу и начала просматривать адреса, написанные выцветшими чернилами и пахнущие чаем.

— Рэвенскрофт… Селия Рэвенскрофт… Да, Фишейкр-Мьюс, 14.

Это в Челси. Тогда она жила там. Но был другой адрес, позже этого, — что-то вроде Стрэнд-он-Грин возле Кью-Бридж.

Миссис Оливер перевернула еще несколько страниц.

— Да, этот, кажется, более поздний. Мардайк-Гроув — кажется, недалеко от Фулхем-роуд. Телефонный номер совсем стерся… Но я все-таки попробую…

Она направилась к телефону. Дверь открылась, и в комнату заглянула мисс Ливингстоун:

— Вы не думаете, что…

— Я нашла нужный адрес, — прервала миссис Оливер. — Ищите книгу с записями в день рождения. Это важно.

— Вы не думаете, что оставили ее в Сили-Хаус?

— Не думаю, — отрезала миссис Оливер. — Продолжайте искать. И подольше, — пробормотала она, когда дверь закрылась.

Набрав номер и ожидая ответа, миссис Оливер открыла дверь и крикнула вслед мисс Ливингстоун:

— Посмотрите в испанском сундуке. Такой большой, окованный медью. Забыла, где он стоит. Кажется, под столом в холле.

Первая попытка окончилась неудачей. Миссис Оливер ответила некая миссис Смит-Поттер, которая казалась недовольной и не имеющей понятия, что ее теперешний телефонный номер принадлежал кому-то жившему в этой квартире ранее.

Миссис Оливер повторно изучила адресную книжку и обнаружила три неразборчивых адреса, написанных поверх других. Однако в третьем из них ей удалось разглядеть фамилию Рэвенскрофт.

— Конечно, я знаю Селию, — отозвалась девушка на другом конце провода. — Но она не живет здесь уже несколько лет. Кажется, в последний раз я получала от нее известия из Ньюкасла.

— Боже мой! — воскликнула миссис Оливер. — Боюсь, у меня нет этого адреса.

— У меня тоже его нет, — с сожалением отозвалась девушка. — По-моему, она устроилась секретарем к ветеринару.

Это звучало не слишком обнадеживающе. Миссис Оливер сделала еще несколько попыток. Адреса в последней книжке были бесполезны, поэтому она рискнула залезть в еще более древнюю — за 1967 год. И тут ей наконец повезло.

— Вы имеете в виду Селию Рэвенскрофт, не так ли? — послышался женский голос. — В высшей степени компетентная девушка. Она работала у меня более полутора лет. Я была бы рада, если бы она оставалась здесь и дальше. По-моему, Селия перешла работать куда-то на Харли-стрит. Кажется, у меня есть ее адрес. — Последовала пауза. — Да, вот он. Думаю, это в Айлингтоне. По-вашему, это возможно?

Миссис Оливер ответила, что все возможно, поблагодарила женщину и записала адрес.

— Искать адреса так трудно, — посочувствовала ей собеседница. — Конечно, они есть на открытках, но я их всегда теряю.

Миссис Оливер сказала, что у нее те же проблемы, и набрала номер в Айлингтоне. Ей ответили на ломаном английском:

— Вы хотеть, кто здесь живет?

— Мисс Селия Рэвенскрофт.

— Да-да, она жить на втором этаже, но уйти и еще не вернуться.

— А позже она будет дома?

— Да, очень скоро. Она переодеться для вечеринка и снова уйти.

Поблагодарив за информацию, миссис Оливер положила трубку. Она пыталась вспомнить, когда в последний раз видела свою крестницу. Значит, Селия сейчас в Лондоне. Если ее жених и его мать тоже здесь… «О боже! — подумала миссис Оливер. — От всего этого голова раскалывается!» Услышав звук, она обернулась:

— Да, мисс Ливингстоун?

Покрытая паутиной мисс Ливингстоун стояла в дверях, держа несколько пыльных томов.

— Не знаю, какой вам от них толк, миссис Оливер, — с неодобрением сказала она. — Этим книгам, по-моему, много лет. Вы хотите, чтобы я что-нибудь в них поискала?

— Нет, — ответила миссис Оливер. — Положите их на диван, и я сама их просмотрю.

Недовольство мисс Ливингстоун заметно усилилось.

— Хорошо, миссис Оливер. Только я сперва стряхну с них пыль.

— Очень любезно с вашей стороны. — Миссис Оливер с трудом удержалась, чтобы не добавить: «Заодно стряхните пыль и с себя. Ваше левое ухо все в паутине».

Она посмотрела на часы и снова набрала айлингтонский номер. На сей раз ответил чисто англосаксонский голос, четкость которого обрадовала миссис Оливер.

— Мисс Рэвенскрофт — Селия Рэвенскрофт?

— Да, это я.

— Едва ли ты хорошо меня помнишь. Я миссис Оливер — Ариадна Оливер. Мы не виделись очень давно, но вообще-то я твоя крестная.

— О, конечно, я вас знаю! Мы в самом деле давно не виделись.

— Я бы очень хотела с тобой повидаться. Может быть, ты придешь ко мне или мы сходим куда-нибудь перекусить?

— В рабочее время мне это не слишком удобно, но сегодня вечером я могла бы к вам заглянуть. В половине восьмого или восемь. Позже у меня свидание, но…

— Я была бы очень рада.

— Ну, тогда я, конечно, приду.

Миссис Оливер дала ей адрес.

— Да, я хорошо знаю это место.

Миссис Оливер сделала краткую запись в телефонной книжке и недовольно посмотрела на мисс Ливингстоун, которая снова вошла в комнату, сгибаясь под тяжестью массивного альбома.

— Может быть, это то, что вам нужно, миссис Оливер?

— Нет. Это кулинарные рецепты.

— Господи, в самом деле!

— Возможно, я их тоже как-нибудь просмотрю. — Миссис Оливер решительно забрала том. — Поищите еще. Попробуйте в бельевом шкафу рядом с ванной — на верхней полке, где полотенца. Иногда я кладу туда бумаги и книги. Погодите, я погляжу сама.

Спустя десять минут миссис Оливер листала полинявшие страницы альбома. Мисс Ливингстоун стояла у двери с видом мученицы.

— Ладно, — сжалилась миссис Оливер, будучи не в силах лицезреть ее страдания. — Поищите только в письменном столе в столовой. Знаете, который треснул. Посмотрите, нет ли там старых адресных книг примерно десятилетней давности. На сегодня это все.

Мисс Ливингстоун удалилась.

Испустив глубокий вздох, миссис Оливер села и начала листать книгу с записями в день рождения. «Интересно, — подумала она, — кто из нас больше доволен — мисс Ливингстоун, что я ее отпустила, или я, что она наконец убралась? Думаю, после визита Селии меня ожидает занятой вечер».

Взяв чистую тетрадь из стопки на маленьком столике, она внесла туда несколько дат, адресов и имен, заглянула в телефонную книгу и позвонила мсье Эркюлю Пуаро.

— Это вы, мсье Пуаро?

— Да, мадам, это я.

— Вы что-то уже сделали?

— Прошу прощения, что именно?

— Что-нибудь, — ответила миссис Оливер. — То, о чем я вас просила вчера.

— Да, разумеется. Привел все в движение. Договорился о некоторых запросах…

— Но еще их не осуществили, — закончила миссис Оливер, придерживающаяся весьма невысокого мнения относительно мужского взгляда на активную деятельность.

— А вы, chère madame?

— Я была очень занята.

— Вот как? И чем же?

— Я собирала слонов, — объяснила миссис Оливер, — если это вам о чем-то говорит.

— Думаю, я понимаю, что вы имеете в виду.

— Заглядывать в прошлое не слишком легко, — продолжала миссис Оливер. — Просто удивительно, скольких людей вспоминаешь, просматривая имена в записных книжках. Вы не представляете, какие глупости они иногда пишут вам на день рождения. Не понимаю, почему в шестнадцать-семнадцать и даже в тридцать лет я хотела, чтобы люди писали мне в альбом пожелания в день рождения. Они словно подыскивают подходящую цитату у поэтов. Некоторые из них невероятно глупые.

— Ваши поиски оказались успешными?

— Не вполне, но думаю, что я на правильном пути. Я позвонила моей крестнице…

— И собираетесь повидаться с ней?

— Да, она должна прийти ко мне между семью и восемью вечера, если только не передумает. Молодые люди так ненадежны.

— Она казалась обрадованной вашим звонком?

— Не знаю. Вроде бы не очень. Голос у нее четкий и даже резкий. Теперь я припоминаю, что, когда видела ее в последний раз лет шесть назад, она мне показалась довольно агрессивной.

— Может, это и к лучшему.

— Вы так думаете?

— Если человек относится к вам без особой симпатии и не намерен это скрывать, он сообщит вам больше информации, чем сделал бы, стараясь выглядеть любезным и доброжелательным.

— То есть стараясь ко мне подлизаться? Пожалуй, в этом что-то есть. Вы имеете в виду, что одни люди говорят вам приятные вещи, а другие, наоборот, надеются вас расстроить. Интересно, к какой категории относится Селия? Я лучше помню ее в пятилетнем возрасте, чем более взрослой. У нее была няня, и она швыряла в нее ботинками.

— Няня в ребенка или ребенок в няню?

— Конечно, ребенок в няню!

Миссис Оливер положила трубку и вернулась к дивану изучать свидетельства о прошлом.

— Марианна Джозефина Понтарлье, — бормотала она себе под нос. — Я много лет о ней не вспоминала — думала, что она уже умерла. Анна Брейсби — да, она жила где-то неподалеку…

Поглощенная своим занятием, миссис Оливер вздрогнула, услышав звонок в дверь, и быстро пошла открывать.

Глава 4 Селия

На циновке снаружи стояла высокая девушка. Несколько секунд Ариадна Оливер молча смотрела на нее. Значит, вот как выглядит Селия Рэвенскрофт. Миссис Оливер почти физически ощущала исходящую от нее энергию и жизненную силу.

Перед ней находилась, безусловно, неординарная личность. Возможно, эта девушка бывает трудной, агрессивной, даже опасной, но неинтересной ее не назовешь.

— Входи, Селия, — пригласила миссис Оливер. — Давно я тебя не видела. Насколько я помню, в последний раз мы встречались на свадьбе. Ты была подружкой невесты — вся в абрикосовом шифоне, с какими-то цветами вроде золотых шаров.

— Возможно, это были золотые шары, — кивнула Селия Рэвенскрофт. — Мы все время чихали из-за сенной лихорадки, так что свадьба получилась жуткая. Кажется, замуж выходила Марта Легорн. В жизни не видела более безобразных платьев на подружках невесты!

— Да, они не подходили ни одной из них. Ты выглядела лучше остальных.

— Очень любезно с вашей стороны, — отозвалась Селия, — но я чувствовала себя не в своей тарелке.

Миссис Оливер указала на стул и пару графинов:

— Хочешь шерри или что-нибудь еще?

— Спасибо. Предпочитаю шерри.

— Тогда угощайся. Очевидно, мой неожиданный звонок показался тебе странным. — Миссис Оливер вздохнула. — Боюсь, что я не слишком внимательная крестная.

— Почему вы должны быть внимательной? Я ведь уже взрослая.

— Тут ты права, — промолвила миссис Оливер. — Всякие обязанности имеют свой срок. Не то чтобы я хорошо справлялась с моими. По-моему, я даже не присутствовала на твоей конфирмации.

— Мне кажется, в обязанности крестной входит заставлять тебя учить катехизис и тому подобное, не так ли? Отрекаюсь от дьявола и всех его деяний. — На губах Селии мелькнула улыбка.

«Да, — подумала миссис Оливер. — Она держится дружелюбно, но лучше ей не перечить».

— Я объясню, почему решила тебя разыскать, — снова заговорила миссис Оливер. — Как правило, я не хожу на литературные приемы, но позавчера посетила один из них.

— Да, знаю, — кивнула Селия. — Я читала об этом в газете и удивилась, зная, что вы не жалуете такие мероприятия.

— Лучше бы я туда не ходила.

— Вам там не понравилось?

— Как тебе сказать. На таких приемах всегда сначала забавно, а потом происходит что-нибудь досадное.

— Так было и на этот раз?

— Да. И, как ни странно, это связано с тобой. Поэтому я решила все тебе рассказать, так как мне это совсем не по душе.

— Звучит интригующе, — заметила Селия, потягивая шерри.

— Одна женщина подошла и заговорила со мной. Мы с ней не были знакомы.

— Думаю, такое с вами часто случается, — улыбнулась Селия.

— Постоянно, — вздохнула миссис Оливер. — Это одна из превратностей литературной жизни. Люди подходят к тебе и говорят: «Мне очень нравятся ваши книги, и я так рада с вами познакомиться».

— Как-то я работала секретарем у писателя. Так что я знаю, как это нелегко.

— Да, но к таким разговорам я была готова. Но эта женщина сказала: «Кажется, у вас есть крестница по имени Селия Рэвенскрофт».

— Странно, что она сразу это сказала, — промолвила Селия. — По-моему, ей следовало действовать постепенно. Сначала поговорить о ваших книгах, о том, как ей нравится самая последняя, а потом перейти ко мне. Что она имела против меня?

— Насколько мне известно, против тебя она ничего не имела, — ответила миссис Оливер.

— Она была моей подругой?

— Не знаю.

Последовала пауза. Селия снова глотнула шерри и внимательно посмотрела на миссис Оливер:

— Вы меня заинтересовали. Не могу понять, куда вы клоните.

— Надеюсь, ты не будешь на меня сердиться, — сказала миссис Оливер.

— Почему я должна на вас сердиться?

— Потому что я собираюсь сказать тебе кое-что, а ты можешь ответить, что это не мое дело или чтобы я об этом помалкивала.

— Вы возбудили мое любопытство.

— Та женщина назвала мне свое имя — миссис Бертон-Кокс.

— О!

— Ты ее знаешь?

— Да, знаю, — ответила Селия.

— Ну, я так и думала, потому что…

— Почему?

— Потому что она сказала…

— Обо мне?

— Она сказала, что думает, будто ее сын собирается на тебе жениться.

Выражение лица Селии резко изменилось. Она подняла брови и весьма сурово посмотрела на миссис Оливер:

— Вы хотите знать, так это или нет?

— Нет, — покачала головой миссис Оливер. — Я упомянула об этом просто потому, что это она сообщила мне в первую очередь. Миссис Бертон-Кокс сказала, что, так как ты моя крестница, мне, возможно, удастся попросить тебя сообщить кое-какие сведения, которые я, в свою очередь, передам ей.

— Какие сведения?

— Вряд ли тебе это понравится, — продолжала миссис Оливер. — Мне самой это не нравится. У меня мурашки по спине забегали, так как ее просьба показалась мне… ну, непростительной дерзостью. У этой женщины дурные манеры! Только представь — она сказала мне: «Не могли бы вы узнать, это отец Селии убил ее мать или, наоборот, мать убила отца?»

— Она попросила вас об этом?

— Да.

— Впервые увидев вас на приеме?

— До того мы ни разу не встречались.

— И вам это не показалось необычным?

— Все, что она говорила, показалось мне необычным. Должна сказать, — добавила миссис Оливер, — что миссис Бертон-Кокс произвела на меня крайне неприятное впечатление.

— Она действительно очень неприятная женщина.

— Но ты собираешься замуж за ее сына?

— Ну, мы об этом подумываем, но я еще не решила. Вы знали, о чем она говорит?

— Знала то, что, очевидно, известно каждому, знакомому с вашей семьей.

— Что мои родители, после того как отец уволился из армии, купили дом в сельской местности, что однажды они пошли прогуляться на скалу и что их обнаружили там застреленными. Рядом лежал револьвер моего отца. Кажется, в доме было два револьвера. Так и не выяснили, было ли это самоубийство по уговору или же кто-то из моих родителей убил другого и покончил с собой. Возможно, вы все это уже знаете.

— В известной степени, — отозвалась миссис Оливер. — По-моему, это произошло лет двенадцать тому назад.

— Примерно.

— И тебе тогда было лет двенадцать-четырнадцать.

— Да.

— В то время меня не было в Англии — я читала лекции в Америке, — объяснила миссис Оливер. — Я узнала об этом из газет. Пресса много писала о случившемся, так как мотивы были абсолютно непонятны. Помню, газеты упоминали, что твои родители всегда жили счастливо. Меня это интересовало, так как в молодости я их знала — особенно твою мать. Мы с ней учились в школе, но потом наши пути разошлись. Мы обе вышли замуж, и она куда-то уехала с мужем-военным — кажется, в Малайю. Но она попросила меня стать твоей крестной. Так как твои родители жили за границей, я годами с ними не встречалась, но иногда виделась с тобой.

— Да. Помню, как вы забирали меня из школы и угощали вкусными вещами.

— Ты была необычным ребенком — любила икру.

— Я и теперь ее люблю, — сказала Селия, — только меня ею не так уж часто угощают.

— Сообщение о трагедии меня потрясло. Насколько я поняла, не вынесли никакого определенного вердикта — мотив так и не установили, не было свидетельств ни о ссоре, ни о нападении кого-то постороннего. Но постепенно я об этом забыла — я уже говорила тебе, что тогда была в Америке. Прошло несколько лет, прежде чем я увидела тебя снова, и, естественно, я не стала упоминать о случившемся.

— Да, разумеется, — кивнула Селия.

— Часто бывает, что с твоими знакомыми происходит что-то необычное, — продолжала миссис Оливер. — Конечно, если речь идет о близких друзьях, то понимаешь, что к чему, но если это люди, которых ты не видела много лет, то приходится блуждать в потемках.

— Вы всегда были очень добры ко мне, — сказала Селия. — Присылали мне хорошие подарки — особенно к совершеннолетию.

— В это время девушки часто нуждаются в карманных деньгах, — заметила миссис Оливер. — Им нужно так много вещей.

— Я всегда считала вас чутким и тактичным человеком — не похожим на тех, которые пристают с вопросами и хотят все о тебе знать. Вы водили меня в кино, угощали и разговаривали со мной так, словно были моей дальней родственницей. Я очень это ценю. Слишком часто мне приходилось сталкиваться с любителями совать нос в чужие дела.

— Каждый сталкивается с ними рано или поздно, — промолвила миссис Оливер. — Теперь ты понимаешь, как я расстроилась на этом приеме. Просто чудовищно, когда к тебе обращается с такой просьбой абсолютно незнакомый человек вроде этой миссис Бертон-Кокс. Я не могла понять, почему это ее интересует. Это абсолютно не ее дело. Если только…

— Если только это не связано с моим предполагаемым браком с Дезмондом. В конце концов, он ее сын.

— Все равно я не понимаю, каким образом это ее касается.

— Ее все касается. Она слишком любопытна — помимо ее прочих непривлекательных черт.

— Но Дезмонд, надеюсь, не таков?

— Нет, нет. Я очень люблю Дезмонда, и он любит меня. Но мать его мне не нравится.

— А ему она нравится?

— Право, не знаю, — ответила Селия. — Может, и да — все бывает, не так ли? Как бы то ни было, я сейчас не хочу выходить замуж — слишком много «за» и «против». Вам, должно быть, интересно, почему миссис Проныра-Кокс попросила вас вытянуть из меня сведения о гибели моих родителей и тут же передать их ей. Кстати, вы спрашиваете меня об этом или нет?

— О том, известно ли тебе, кто из твоих родителей убил другого или это было двойное самоубийство? Ты это имеешь в виду?

— В общем, да. Но я также хотела спросить, передали бы вы сведения миссис Бертон-Кокс, если бы получили их от меня?

— Разумеется, нет, — ответила миссис Оливер. — Я ничего не стала бы передавать этой женщине. Я скажу ей, что это не касается ни ее, ни меня и что я не намерена ничего у тебя узнавать.

— Так я и думала, — облегченно вздохнула Селия. — Я знала, что могу вам доверять, поэтому расскажу все, что мне известно.

— Тебе незачем это делать. Я ни о чем тебя не прошу.

— Да, но я все-таки вам отвечу одним словом — ничего.

— Ничего, — задумчиво повторила миссис Оливер.

— Да, ничего. Меня тогда не было там. Я не помню, где я была, — думаю, в школе в Швейцарии или гостила у подруги на каникулах. За эти годы у меня в голове все смешалось.

— Очевидно, не стоило надеяться, что ты что-то знаешь, учитывая твой возраст во время трагедии.

— А как вам кажется — я могу что-то знать?

— Ну, ты сказала, что тебя тогда не было дома. Если бы ты была там, то, наверное, могла бы знать что-нибудь. Дети и подростки часто многое замечают, но редко говорят об этом — тем более если их расспрашивает полиция.

— Пожалуй, вы правы. Но мне ничего не известно. А что думала полиция? Надеюсь, вы не возражаете, что я об этом спрашиваю. Ведь я не читала никаких сообщений ни о дознании, ни о следствии.

— Очевидно, в полиции считали это двойным самоубийством, но едва ли у них было хоть какое-то представление о причине.

— Хотите знать, что я думаю?

— Нет, если ты не хочешь, чтобы я это знала.

— Но вам, наверное, интересно. В конце концов, вы пишете детективные истории о людях, которые убивают себя или друг друга по какой-то причине.

— Ну, мне в самом деле интересно, — призналась миссис Оливер. — Но я не собиралась обижать тебя, вытягивая сведения, которые меня не касаются.

— Меня тоже часто это интересовало, — сказала Селия, — но я почти ничего не знала о том, что происходило дома. Каникулы я провела по обмену на континенте, поэтому долго не видела родителей. Один или два раза они приезжали ко мне в Швейцарию — вот и все. Выглядели они как обычно — только немного постарели. Думаю, отец был чем-то болен — сердце или что-то еще. Мама тоже нервничала из-за своего здоровья — хотя ипохондриком она не была. Друг с другом они общались вполне нормально. Ничего такого я не заметила…

— Вряд ли стоит ломать над этим голову, — сказала миссис Оливер. — Все давно кончено. Никто ведь не утверждал, будто твой отец намеренно убил твою мать или она намеренно убила его.

— Если бы мне пришлось выбирать, — промолвила Селия, — то я бы подумала, что отец убил мать. Мужчина скорее застрелит женщину, чем наоборот. Не думаю, чтобы женщина — тем более такая, как моя мать, — могла бы застрелить своего мужа. Если бы она хотела его убить, то использовала бы какой-нибудь другой способ. Но я не верю, что кто-то из моих родителей мог захотеть убить другого.

— Значит, это дело рук кого-то постороннего.

— Смотря что понимать под посторонним.

— Кто еще жил в доме?

— Пожилая экономка, подслеповатая и тугоухая, иностранная девушка, которая была моей гувернанткой, а потом вернулась ухаживать за матерью, когда она была в больнице, и моя тетя, которую я всегда недолюбливала. Не думаю, чтобы кто-то из них мог затаить злобу против моих родителей. Никто ничего не получил после их смерти, кроме меня и моего брата Эдуарда, который младше меня на четыре года. Мы унаследовали деньги, но их было не так уж много. Конечно, отец получал пенсию, а мать — маленький доход. Но о богатстве говорить не приходится.

— Мне жаль, если я огорчила тебя своими вопросами, — сказала миссис Оливер.

— Вы меня не огорчили. Просто напомнили мне о происшедшем, и это меня заинтересовало. Теперь, став взрослой, я хотела бы знать правду. Я ведь любила родителей — не безумно, а так, как любят все дети, — но понимаю, что ничего о них не знала. Не знала, как они жили, что их волновало. Да, я хотела бы все знать. Это как заноза, которая не дает тебе покоя. Если бы я знала, то перестала бы об этом думать.

— Значит, ты об этом думаешь?

Некоторое время Селия молча смотрела на миссис Оливер, словно стараясь принять решение.

— Да, — ответила она наконец. — Я думаю об этом почти постоянно. Я чувствую, что должна во всем разобраться. И Дезмонд со мной согласен.

Глава 5 У старых грехов длинные тени

Придержав рукой вращающуюся дверь, Эркюль Пуаро вошел в маленький ресторан. Народу было немного, и он быстро заметил человека, с которым собирался встретиться. Массивная крепкая фигура суперинтендента Спенса поднялась из-за столика в углу.

— Рад вас видеть, — приветствовал он Пуаро. — Легко нашли это место?

— Да. Ваших указаний оказалось более чем достаточно.

— Позвольте вас представить. Старший суперинтендент Гэрроуэй — мсье Эркюль Пуаро.

Гэрроуэй был высоким худощавым человеком с лицом аскета, седыми волосами и маленькой лысиной на макушке, похожей на тонзуру.

— Счастлив с вами познакомиться, — с поклоном сказал Пуаро.

— Конечно, сейчас я на пенсии, — отозвался Гэрроуэй, — но многое помню. Часто запоминаешь вещи, о которых широкая публика давно успела забыть.

Эркюль Пуаро едва не произнес: «Слоны умеют помнить», но вовремя остановился. Эта фраза настолько ассоциировалась с миссис Ариадной Оливер, что он часто с трудом удерживался, чтобы не произнести ее в явно неподобающей ситуации.

Трое мужчин сели. Принесли меню, и суперинтендент Спенс, очевидно не раз бывавший в этом ресторанчике, посоветовал Пуаро и Гэрроуэю, что лучше заказать. Несколько минут они молча смотрели друг на друга, откинувшись на спинки стульев и потягивая шерри.

— Я должен извиниться перед вами, — заговорил Пуаро, — за то, что беспокою вас по поводу давным-давно закрытого дела.

— Интересно, почему оно привлекло ваше внимание, — сказал Спенс. — Мне казалось, что вы не стали бы просто так копаться в прошлом. Это как-то связано с теперешними событиями или неразгаданная тайна внезапно пробудила ваше любопытство? — Он посмотрел на сидящего напротив коллегу. — Гэрроуэй — тогда он был инспектором — вел расследование гибели Рэвенскрофтов. Он мой старый друг, и мне было нетрудно сразу же с ним связаться.

— Он оказался настолько любезен, — добавил Пуаро, — что пришел сюда, дабы удовлетворить мое любопытство по поводу старой истории, на которое у меня нет никакого права.

— Ну, я бы так не сказал, — заметил Гэрроуэй. — Нас всех интересуют события прошлого. Действительно ли Лиззи Борден зарубила своих родителей топором? Многие до сих пор в этом сомневаются. Кто убил Чарлза Браво и почему? На этот счет существует ряд предположений, большей частью не слишком обоснованных. Однако люди все еще ищут альтернативные объяснения. — Он устремил на Пуаро проницательный взгляд. — Если я не ошибаюсь, мсье Пуаро, вы сами обращались к преступлениям, точнее, к убийствам, происшедшим много лет назад, дважды или трижды.

— Трижды, — уточнил суперинтендент Спенс.

— Один раз, кажется, по просьбе канадской девушки.

— Совершенно верно, — подтвердил Пуаро. — Энергичной и целеустремленной канадской девушки, приехавшей сюда расследовать убийство, за которое ее мать приговорили к смерти, хотя она умерла до приведения приговора в исполнение. Дочь была убеждена, что ее мать невиновна.

— И вы с ней согласились? — спросил Гэрроуэй.

— Сначала нет, — ответил Пуаро, — но она была в этом уверена.

— Для дочери естественно желать, чтобы ее мать оказалась невиновной, и стараться доказать это, несмотря на все улики, — заметил Спенс.

— Дело не только в этом, — возразил Пуаро. — Она убедила меня в том, к какому типу женщин принадлежала ее мать.

— К типу женщин, неспособных на убийство?

— Нет, — покачал головой Пуаро. — Думаю, вы оба согласитесь со мной, что трудно счесть кого бы то ни было абсолютно неспособным на убийство. Но в данном случае мать девушки не стремилась доказать свою невиновность и казалась удовлетворенной приговором. Это уже было странно. Насколько я понял, она отнюдь не была пораженцем — скорее наоборот.

Гэрроуэй выглядел заинтересованным. Он склонился над столиком, разминая пальцами кусочек хлеба на тарелке.

— И она действительно была невиновна?

— Да, — кивнул Пуаро. — Она была невиновна.

— Вас это удивило?

— К тому времени, когда я это понял, — нет, — ответил Пуаро. — Существовали один-два факта, которые вовремя не оценили по достоинству и которые доказывали, что она просто не могла быть виновной. Зная это, вы начинали видеть по-другому все, что находится у вас перед глазами[1704].

В этот момент им подали жареную форель.

— Было еще одно дело, когда вам пришлось заглянуть в прошлое, — напомнил Спенс. — Девочка, которая заявила на вечеринке, что однажды видела убийство.

— Да, — подтвердил Пуаро. — Снова пришлось, так сказать, делать шаг назад вместо шага вперед.

— А девочка в самом деле видела убийство?

— Нет, — ответил Пуаро, — его видела другая девочка[1705]. Форель просто великолепна, — добавил он.

— Здесь отличные рыбные блюда, — сказал суперинтендент Спенс, подливая соус.

В последующие три минуты они молча наслаждались пищей.

— Когда Спенс спросил у меня, — заговорил суперинтендент Гэрроуэй, — помню ли я что-нибудь о деле Рэвенскрофтов, я был одновременно заинтригован и доволен.

— Значит, вы его не забыли?

— Такое дело нелегко забыть.

— Вы согласны, что в нем были определенные противоречия? — спросил Пуаро. — Отсутствие доказательств, возможность альтернативных решений?

— Нет, — отозвался Гэрроуэй. — Факты были достаточно ясны. У этого случая имелось достаточно прецедентов. И все же…

— Ну? — осведомился Пуаро.

— И все же что-то там было не так, — закончил Гэрроуэй.

— Ага! — заинтересованно воскликнул Спенс.

— Вы уже чувствовали однажды нечто подобное? — обратился к нему Пуаро.

— Да, в деле миссис Макгинти.

— Вы не были удовлетворены, когда арестовали этого молодого человека, — продолжал Пуаро. — Все думали, что он виновен, так как он выглядел таковым и у него имелся мотив. Но вы были уверены, что он этого не делал, поэтому пришли ко мне и обратились за помощью.

— И вы помогли, не так ли? — сказал Спенс.

Пуаро вздохнул:

— К счастью, да. Но какой же это был утомительный молодой человек. Он заслужил повешение не за убийство, а за абсолютное нежелание помочь доказать свою невиновность[1706]. Ладно, вернемся к делу Рэвенскрофтов. Вы говорите, суперинтендент Гэрроуэй, что там что-то было не так?

— Я это чувствовал, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Понимаю, — кивнул Пуаро. — И Спенс тоже понимает. Такое иногда случается. Доказательства, мотив, возможность, улики, мизансцена — все на месте. И тем не менее профессионалы знают, что все неправильно, подобно тому, как художественный критик видит, что картина поддельная.

— Но я ничего не мог поделать, — продолжал суперинтендент Гэрроуэй. — Я изучил дело вдоль и поперек, разговаривал с людьми, но ничего не обнаружил. Все выглядело как самоубийство по уговору. Конечно, муж мог застрелить жену, а потом себя, или жена могла убить мужа и покончить с собой, но в таких случаях обычно знаешь, почему могло произойти подобное.

— А в этом деле не было никаких «почему», не так ли? — спросил Пуаро.

— Абсолютно никаких. Понимаете, когда приступаешь к расследованию и наводишь справки о людях, то, как правило, получаешь неплохую картину их жизни. Это была пожилая пара — муж с отличной репутацией, симпатичная любящая жена, прекрасно ладившие друг с другом. Ходили на прогулки, играли в пикет и в покер по вечерам, имели детей, не причинявших им особых хлопот. Мальчик учился в школе в Англии, а девочка — в пансионе в Швейцарии. По свидетельствам медиков, со здоровьем у них не было серьезных неполадок. Муж одно время страдал гипертонией, но лекарства позволяли ему сохранять хорошую форму. Жена была немного глуховата, да и сердце у нее немного пошаливало, но вроде бы ничего серьезного у нее не было. Конечно, кто-то из них мог опасаться за свое здоровье. Многие здоровые люди уверены, что у них рак и что они не протянут и года. Но Рэвенскрофты вроде бы не относились к этой категории. Они казались спокойными и уравновешенными.

— Ну и что же вы предполагали? — осведомился Пуаро.

— В том-то и беда, что ничего. Глядя назад, я говорю себе, что это не могло быть ничем, кроме самоубийства. По какой-то причине они решили, что жизнь стала для них невыносимой. Но не из-за финансовых проблем, не из-за неприятностей со здоровьем и не потому, что они были несчастливы друг с другом. И вот тут-то я и оказывался в тупике. Налицо были все признаки самоубийства. Они отправились на прогулку, взяв с собой револьвер — он лежал между двумя трупами, и на нем обнаружили стертые отпечатки пальцев мужа и жены. Оба прикасались к нему, но не было никаких указаний, кто из них стрелял последним. Конечно, склоняешься к мысли, что муж застрелил жену и себя, но только потому, что это кажется более вероятным. Прошло много лет, но когда я читаю в газетах о найденных трупах мужа и жены, очевидно покончивших с собой, то сразу вспоминаю дело Рэвенскрофтов и снова думаю об одном — почему? Быть может, кто-то из супругов ненавидел другого и хотел от него избавиться? Или же оба ненавидели друг друга и больше не смогли этого выносить?

Гэрроуэй отломил еще один кусочек хлеба и стал жевать его.

— У вас возникла какая-то идея, мсье Пуаро? Кто-то сообщил вам что-то, пробудившее ваш интерес? Вы знаете что-либо, могущее объяснить — почему?

— Нет, — ответил Пуаро. — Но ведь у вас должна была иметься какая-то теория?

— Вы правы. Теории имеются всегда. Ожидаешь, что одна из них окажется верной, но в тот раз этого не произошло. Моя теория заключалась в том, что мы не можем отыскать причину, так как недостаточно много знаем. Генералу Рэвенскрофту было около шестидесяти, его жене — тридцать пять. Строго говоря, все, что я о них знал, относилось к последним пяти или шести годам их жизни. Генерал ушел в отставку, они вернулись в Англию из-за границы, и все мои сведения касаются краткого периода, в течение которого они сначала жили в Борнмуте, а потом переехали в дом, где произошла трагедия. Они жили там спокойно и счастливо, дети приезжали к ним на каникулы. Это был мирный период в конце вроде бы мирной жизни. Но затем я подумал: а много ли мне известно об этой мирной жизни? В упомянутый мною период как будто не было ни финансовых, ни сексуальных проблем, ни ненависти, ни любовных связей на стороне. Но ведь был период и до того. Что я о нем знал? То, что они жили в основном за границей, лишь иногда приезжая в Англию, что у генерала был превосходный послужной список, что у друзей его жены сохранились о ней только приятные воспоминания. Вроде бы никаких ссор и драм. Но можно ли быть в этом уверенным? Существовал период лет в двадцать-тридцать, когда они взрослели, поженились, жили за границей — в Малайе и других местах. Возможно, там находятся корни трагедии. Моя бабушка часто повторяла поговорку: «У старых грехов длинные тени». Не была ли причиной какая-то длинная тень из прошлого? Такие вещи нелегко разузнать. Можно выяснить биографические данные, поговорить с друзьями и знакомыми, но детали, лежащие не на поверхности, остаются неизвестными. Возможно, за границей или где-то еще произошло нечто, считавшееся забытым навсегда, но продолжавшее существовать. Знать бы только, где именно нужно вести поиски.

— Вы имеете в виду вещи, о которых едва ли помнят в наши дни, — сказал Пуаро. — То, о чем не знают английские друзья Рэвенскрофтов.

— С английскими друзьями они вроде бы познакомились уже после выхода генерала в отставку, но, возможно, их иногда навещали более старые друзья. К сожалению, люди обычно забывают то, что происходило в прошлом.

— Да, — задумчиво произнес Пуаро. — Люди забывают.

— В отличие от слонов, — усмехнулся суперинтендент Гэрроуэй. — Говорят, что слоны помнят все.

— Странно, что вы это сказали, — заметил Пуаро.

— Что у старых грехов длинные тени?

— Нет, меня заинтересовало ваше упоминание о слонах.

Гэрроуэй удивленно посмотрел на Пуаро. Казалось, он ожидает продолжения. Спенс также бросил быстрый взгляд на старого друга.

— Возможно, что-то произошло на Востоке, — предположил он. — Ну, там, где водятся слоны. Или в Африке. А кто еще говорил с вами о слонах?

— Моя приятельница, — ответил Пуаро. — Вы ее знаете — миссис Ариадна Оливер.

— А, миссис Оливер! Значит… — Спенс не договорил.

— Значит — что? — осведомился Пуаро.

— Значит, ей что-то об этом известно?

— Едва ли, — ответил Пуаро, — но думаю, что вскоре может стать известно. Такой уж она человек.

— Вы имеете в виду писательницу Ариадну Оливер? — с интересом спросил Гэрроуэй.

— Ее самую, — подтвердил Спенс.

— Она разбирается в преступлениях? Я знаю, что миссис Оливер пишет детективные истории, но никогда не мог понять, откуда она берет идеи и сюжеты.

— Идеи она берет из головы, — сказал Пуаро. — А вот с фактами немного труднее… — Он погрузился в молчание.

— Вы о чем-то вспомнили, Пуаро?

— Да. Однажды я погубил один из замыслов — по крайней мере, так она утверждает. Как-то миссис Оливер придумала сюжет, связанный с шерстяным жилетом с длинными рукавами. Но я спросил ее о чем-то по телефону, и сюжет тут же выветрился у нее из головы. Время от времени она мне это припоминает.

— Ну и ну! — воскликнул Спенс. — Нечто вроде петрушки, тонущей в масле жарким днем. Помните Шерлока Холмса — собаку, которая никак не вела себя ночью?

— У них была собака? — спросил Пуаро.

— Прошу прощения?

— У генерала и леди Рэвенскрофт была собака? Они взяли ее с собой на прогулку в тот день, когда произошла трагедия?

— Собака у них была, — ответил Гэрроуэй. — Думаю, они, как правило, брали ее на прогулки.

— Если бы речь шла об одной из книг миссис Оливер, — усмехнулся Спенс, — то собаку бы обнаружили воющей над двумя мертвыми телами. Но этого не случилось.

— Интересно, где сейчас эта собака? — допытывался Пуаро.

— Наверное, похоронена в чьем-то саду, — отозвался Гэрроуэй. — Ведь это произошло четырнадцать лет назад.

— Значит, мы не можем пойти и расспросить собаку? — задумчиво промолвил Пуаро. — Жаль. Собаки могут знать многое. Кто именно находился в доме в день, когда было совершено преступление?

— Я принес вам список на случай, если это вас заинтересует, — сказал суперинтендент Гэрроуэй. — Миссис Уиттейкер — пожилая кухарка-экономка. Правда, тогда у нее был выходной. Гостья, которая, кажется, была ранее гувернанткой детей Рэвенскрофтов. Ну и садовник. Миссис Уиттейкер плохо видела и была туга на ухо. Она не сообщила нам ничего интересного, кроме того, что леди Рэвенскрофт недавно побывала в больнице или санатории — очевидно, из-за нервов, а не какого-то серьезного заболевания.

— Но туда мог явиться посторонний. Посторонний из прошлого. В этом состоит ваша идея, суперинтендент Гэрроуэй?

— Не столько идея, сколько теория.

Пуаро умолк. Он вспоминал время, когда ему пришлось вернуться в прошлое и изучить пять человек, напомнивших ему считалку «Пять поросят». Это было интересно и плодотворно, так как в конце концов ему удалось докопаться до правды.

Глава 6 Старая подруга вспоминает

Когда следующим утром миссис Оливер вернулась домой, ее поджидала мисс Ливингстоун.

— Вам было два телефонных звонка, миссис Оливер.

— От кого?

— Первый от Крайтона и Смита. Они хотели узнать, какую вы выбрали парчу — голубую или салатовую.

— Я еще не решила, — сказала миссис Оливер. — Напомните мне об этом завтра утром, ладно? Мне бы хотелось посмотреть материю при вечернем освещении.

— Другой звонок был от иностранца — кажется, мистера Эркюля Пуаро.

— Да, да. Что он хотел?

— Спрашивал, не могли бы вы зайти к нему во второй половине дня.

— Это невозможно, — заявила миссис Оливер. — Пожалуйста, позвоните ему. Я должна сразу же уйти снова. Он оставил номер телефона?

— Да.

— Тогда все в порядке. Нам не придется снова его искать. Передайте ему, что я сожалею, что не смогу прийти, но я иду по следу «слона».

— Прошу прощения? — переспросила мисс Ливингстоун.

— Скажите, что я иду по следу «слона».

— Хорошо. — Мисс Ливингстоун внимательно посмотрела на хозяйку, дабы убедиться, права ли она в своем предположении, что у знаменитой писательницы не все в порядке с головой.

— Я никогда раньше не охотилась на слонов, — продолжала миссис Оливер. — Это оказалось увлекательным занятием.

Она прошла в гостиную, открыла верхнюю из лежащих на диване адресных книжек, которые просматривала вчера вечером, и переписала оттуда несколько адресов.

— С чего-то надо начать, — промолвила миссис Оливер. — Думаю, если Джулия не рехнулась окончательно, можно начать с нее. У нее всегда было полно идей, а кроме того, она знает местность, так как жила поблизости. Да, пожалуй, начнем с Джулии.

— Вам нужно подписать четыре письма, — сказала мисс Ливингстоун.

— Сейчас меня нельзя беспокоить, — ответила миссис Оливер. — Я не могу терять ни минуты, так как должна ехать в Хэмптон-Корт, а это довольно далеко.

Достопочтенная Джулия Карстерс, поднявшись с кресла с усилием, естественным для возраста свыше семидесяти лет, тем более после долгого отдыха, всматривалась в лицо посетительницы, о которой только что доложила преданная служанка, делившая с ней апартаменты в пансионате для привилегированных особ. Будучи глуховатой, миссис Карстерс плохо разобрала фамилию. Миссис Гулливер? Она не помнит никакую миссис Гулливер. Миссис Карстерс шагнула вперед, испытывая неприятное ощущение дрожи в коленях.

— Едва ли вы помните меня — мы не виделись много лет.

Подобно многим пожилым людям, миссис Карстерс запоминала голоса лучше, чем лица.

— Боже мой! — воскликнула она. — Да ведь это Ариадна! Дорогая моя, как же я рада вас видеть!

Последовал обмен приветствиями.

— Я случайно оказалась поблизости, — объяснила миссис Оливер. — Должна была повидать кое-кого, живущего неподалеку, и вспомнила, как вчера вечером увидела в адресной книге, что вы проживаете совсем рядом. Прекрасная квартира, не так ли? — добавила она, оглядываясь вокруг.

— Неплохая, — согласилась миссис Карстерс. — Не все так хорошо, как написано в проспекте, но есть свои преимущества. Можно привозить свою мебель, готовить еду или ходить в столовую. К тому же территория очень хороша. Садитесь, Ариадна. Вы прекрасно выглядите. Я читала в газете, что вы были на литературном завтраке. Как странно прочитать о ком-то в газете, а на следующий день видеть его самого!

— Знаю, — кивнула миссис Оливер, опускаясь на предложенный стул. — Но такое случается.

— Вы все еще живете в Лондоне?

Миссис Оливер ответила утвердительно и начала приступать к цели своего визита, припоминая первую фигуру лансье в танцклассе в детские годы. Шаг вперед, шаг назад, руки в стороны, двойной поворот и так далее.

Она спросила о старшей дочери и двух внуках миссис Карстерс, о том, чем занимается младшая дочь, которая как будто уехала в Новую Зеландию. Миссис Карстерс казалась не слишком в этом уверенной. Чтобы избежать затруднений, она нажала кнопку на подлокотнике кресла и велела Эмме принести чаю. Миссис Оливер попросила ее не беспокоиться, но Джулия Карстерс твердо заявила:

— Нет, нет, Ариадна, вы должны выпить чаю.

Беседа продолжалась. Вторая и третья фигуры лансье… Старые друзья, живые и покойные… Их дети…

— Как же давно мы виделись в последний раз, — сказала миссис Карстерс.

— По-моему, это было на свадьбе Ллуэллинов, — отозвалась миссис Оливер.

— Да, должно быть. Мойра выглядела просто ужасно в качестве подружки невесты. Этот жуткий абрикосовый оттенок…

— Да, да, он очень ей не подходил.

— Не думаю, что теперешние свадьбы так хороши, как были в наши дни. Люди так странно одеваются. Одна моя подруга недавно была на свадьбе и рассказывала, что на женихе был костюм из белого атласа с воротником из валенсийского кружева, а на невесте — белый брючный костюм, украшенный зелеными трилистниками. Представляете такое в церкви, Ариадна? На месте священника я бы отказалась их венчать.

Подали чай, и беседа потекла далее.

— На днях я видела мою крестницу, Селию Рэвенскрофт, — сказала миссис Оливер. — Помните Рэвенскрофтов? Правда, это было очень много лет назад.

— Рэвенскрофты? Погодите минуту. С ними произошла какая-то трагедия, не так ли? Кажется, двойное самоубийство возле их дома — он назывался «Оверклифф».

— У вас чудесная память, Джулия, — заметила миссис Оливер.

— Всегда была такой. Хотя иногда я испытываю затруднения с именами. Да, ужасная трагедия. Одна из моих кузин хорошо их знала в Малайе. Генерал Рэвенскрофт сделал превосходную карьеру. Конечно, уходя в отставку, он был уже глуховат, да и раньше, говорят, плохо слышал.

— Вы хорошо их помните?

— Да, конечно. Они прожили в «Оверклиффе» пять или шесть лет.

— Я забыла имя жены генерала, — пожаловалась миссис Оливер.

— По-моему, Маргарет. Но ее все называли Молли. В то время это было распространенным сокращением от Маргарет. Помните, она носила парик?

— Что-то смутно припоминаю.

— По-моему, она даже уговаривала меня обзавестись париком. Говорила, что он очень удобен для путешествий и поездок за границу. У нее было четыре разных парика. Один для вечера, один для путешествий, один — который можно носить под шляпой…

— Я не так хорошо, как вы, знала Рэвенскрофтов, — сказала миссис Оливер. — А во время трагедии я ездила с лекциями в Америку, так что не слышала никаких подробностей.

— Все выглядело очень таинственно, — отозвалась Джулия Карстерс. — Толком никто ничего не знал. Слухи ходили самые разные.

— А что определили на дознании? Полагаю, дознание состоялось?

— Да, конечно. Полиция должна была провести расследование. Но они не смогли прийти к определенному выводу. Возможно, генерал Рэвенскрофт застрелил жену, а потом себя, но также возможно, что она застрелила мужа и покончила с собой. Наиболее вероятным казалось самоубийство по уговору, но как оно произошло, никто не мог определить.

— А вопрос о преступлении не поднимался?

— Нет, нет. На этот счет не делали никаких предположений. Я имею в виду, рядом с ними не было ни следов ног, ни других признаков постороннего вмешательства. Они отправились на прогулку после чая, как часто делали, но не вернулись к обеду, поэтому слуга или садовник пошел их искать и обнаружил мертвыми. Рядом лежал револьвер.

— Револьвер принадлежал генералу, верно?

— Да. У него в доме было два револьвера. Отставные военные часто хранят у себя оружие — с ним они чувствуют себя в большей безопасности. Второй револьвер нашли в ящике стола. Очевидно, первый генерал взял с собой, уходя из дому. Не думаю, что Молли могла отправиться на прогулку с револьвером.

— Да, ей это было бы трудновато.

— С другой стороны, не было никаких свидетельств о ссорах между супругами или других неприятностях, которые могли бы стать причиной самоубийства. Конечно, никто не знает, какие несчастья кроются в чужих жизнях.

— Это истинная правда, Джулия, — вздохнула миссис Оливер. — А у вас были какие-нибудь предположения?

— Ну, я подумала, что генерал, возможно, был чем-то болен. Может быть, ему сказали, что он скоро умрет от рака. Но медицинское обследование этого не подтвердило. Правда, у него была… как это называется, похоже на корону… коронарная недостаточность. Я имею в виду сердечный приступ, но вроде бы он уже поправился, а жена была просто нервной.

— Да, кажется, припоминаю, — кивнула миссис Оливер. — Конечно, я не так уж хорошо их знала, но… Когда их нашли, на ней был парик? — внезапно спросила она.

— Право, не помню. Молли всегда носила какой-то из своих париков.

— Просто мне кажется, — заметила миссис Оливер, — что едва ли вы станете надевать парик, если собираетесь застрелиться или застрелить своего мужа.

Обе леди с интересом обсудили этот момент.

— Так что же вы все-таки об этом думаете, Джулия?

— Ну, я вам говорила, дорогая, что ходили разные слухи…

— О нем или о ней?

— Говорили, что была какая-то молодая женщина, выполнявшая для генерала секретарскую работу. Он трудился над мемуарами о своей службе за границей, кажется, по заказу издателя, а она писала под его диктовку. Но люди болтали… знаете, что говорят в таких случаях… что у него была с ней связь. Правда, она была не так уж молода — ей было за тридцать, — не очень красива и вроде бы не замешана ни в каких скандалах, но кто знает… Некоторые думали, что генерал мог застрелить жену, потому что хотел жениться на той женщине, но я никогда этому не верила.

— А чему же вы верили?

— Ну, болтали кое-что и о Молли.

— В связи с каким-то мужчиной?

— Я слышала, что вроде бы в Малайе она познакомилась с каким-то человеком моложе ее, мужу это не понравилось, и произошел скандал. Но это было давно и едва ли могло иметь какие-то последствия.

— А не было разговоров о происходящем близко от дома? О связях с кем-то из соседей?

— Не думаю. Конечно, тогда все читали в газетах о происшедшем и обсуждали это, чувствуя, что тут не обошлось… ну, без какой-то трагической любовной истории.

— У Рэвенскрофтов ведь были дети? Их дочь — моя крестница.

— Сын был младше ее. Тогда он, по-моему, находился в школе. Да и девочке было только двенадцать или чуть больше. Она жила в какой-то семье в Швейцарии.

— А в семействе Рэвенскрофтов не было неприятностей, связанных с психикой?

— Вы имеете в виду мальчика? Да, с ними иногда происходят странные вещи. Несколько лет назад где-то неподалеку от Ньюкасла мальчик застрелил своего отца. Вроде бы у него была депрессия, и в университете он пытался повеситься. Никто так и не понял, в чем дело. Но у Рэвенскрофтов вроде бы ничего такого не было. Да, я в этом уверена. А вот что касается…

— Да, Джулия?

— Что касается другого мужчины…

— Вы хотите сказать, что Молли…

— Ну, это представляется весьма вероятным. Возьмите хотя бы парики.

— Не понимаю, при чем тут парики.

— Ну, стремление улучшить свою внешность.

— Кажется, ей было тридцать пять?

— По-моему, даже тридцать шесть. Молли показывала мне свои парики — один или два делали ее весьма привлекательной. К тому же она щедро пользовалась макияжем. Думаю, все это началось, когда они поселились там. Она вообще была недурна собой.

— По-вашему, она могла познакомиться с каким-то мужчиной?

— По правде говоря, я всегда так думала, — призналась миссис Карстерс. — Понимаете, когда мужчина заводит шашни с девушкой, люди обычно это замечают, потому что мужчины не так хорошо заметают следы. Другое дело — женщины. Конечно, она могла встречаться с каким-то мужчиной так, чтобы никто об этом не знал. Хотя кто-нибудь всегда что-то знает — слуга, садовник, водитель автобуса или кто-то из соседей. Знает и начинает говорить. И все-таки нечто в таком роде могло произойти, и если генерал узнал об этом…

— Вы имеете в виду убийство из ревности?

— Очевидно.

— Значит, вы считаете более вероятным, что генерал застрелил жену и потом себя?

— Да, потому что, если бы Молли хотела от него избавиться, она вряд ли пошла бы с ним на прогулку, положив в сумку револьвер. Для этого бы потребовалась довольно большая сумка. Приходится думать и о практической стороне дела.

— Знаю, — кивнула миссис Оливер. — Все это очень интересно.

— Вам это должно быть интересно, дорогая, потому что вы сочиняете детективные истории. Так что вам легче предположить, что там произошло в действительности.

— Вовсе нет, — возразила миссис Оливер. — Ведь я сама выдумываю те преступления, о которых пишу. В моих книгах происходит то, что я захочу, а не то, что произошло или могло произойти на самом деле. Поэтому я самая неподходящая персона для подобных предположений. Мне интересно знать, что вы об этом думаете, Джулия, так как вы были хорошо знакомы с этими людьми. Может быть, генерал или его жена что-то вам говорили…

— Да, когда вы это сказали, мне кое-что пришло в голову.

Миссис Карстерс откинулась в кресле, с сомнением покачала головой, закрыла глаза и словно погрузилась в кому. Миссис Оливер хранила молчание — на ее лице застыло выражение женщины, ожидающей первых признаков закипания чайника.

— Помню, Молли что-то сказала, и меня заинтересовало, что она имела в виду, — заговорила миссис Карстерс. — Что-то насчет начала новой жизни — по-моему, в связи со святой Терезой Авильской.

Миссис Оливер казалась удивленной.

— При чем тут святая Тереза Авильская?

— Право, не знаю. Очевидно, она читала ее житие. Молли сказала, что чудесно, когда женщина обретает нечто вроде второго дыхания. Она использовала не совсем такие выражения, но смысл был тот же. Знаете, когда в сорок или пятьдесят лет начинаешь новую жизнь. Так было с Терезой из Авилы. Раньше она была простой монахиней, а потом реформировала все монастыри, распространяя свое влияние, и стала великой святой.

— Ну, это не совсем то же самое.

— Да, — согласилась миссис Карстерс. — Но женщины часто говорят всякие глупости, подразумевая свои любовные связи. Они имеют в виду, что это никогда не бывает слишком поздно.

Глава 7 Назад в детскую

Миссис Оливер с сомнением взирала на три ступеньки и входную дверь маленького, довольно ветхого коттеджа в переулке. Под окнами виднелось несколько тюльпанов.

Раскрыв адресную книжку, миссис Оливер удостоверилась, что пришла в нужное место, нажала кнопку звонка, но, не услышав изнутри никакого отклика, осторожно постучала дверным молоточком, потом, не дождавшись ответа, повторила стук. На сей раз послышались шаркающие шаги, астматическое дыхание и звуки, свидетельствующие о попытках открыть дверь и отзывающиеся эхом в почтовом ящике.

— Пропади ты пропадом! Снова заела, скотина этакая!

Наконец дверь со скрипом отворилась. Глубокая старуха, с морщинистым лицом, сутулыми плечами и явно страдающая артритом, смотрела на посетительницу. В ее недоброжелательном взгляде не было страха — в нем ощущалась лишь неприязнь к незваным гостям, стучащим в дверь «крепости англичанки». Хотя на вид ей было от семидесяти до восьмидесяти лет, она по-прежнему была готова защищать свой дом.

— Не знаю, что вам нужно, но… — Старуха оборвала фразу. — Да ведь это мисс Ариадна!

— Просто чудесно, что вы меня узнали, — сказала миссис Оливер. — Как поживаете, миссис Мэтчем?

— Мисс Ариадна! Вот это да!

Уже давным-давно ее не называли «мисс Ариадна», подумала миссис Оливер, однако в надтреснутом старческом голосе все еще слышались знакомые интонации.

— Входите, дорогая, — пригласила старая дама. — Выглядите вы недурно. Не знаю, сколько лет я вас не видела, — по меньшей мере пятнадцать.

В действительности прошло значительно больше пятнадцати лет, но миссис Оливер не стала ее поправлять и шагнула через порог. Миссис Мэтчем закрыла дверь плохо повинующимися руками и, прихрамывая, направилась в комнатушку, очевидно предназначенную для приема званых и незваных гостей. Здесь было множество фотографий детей и подростков. Некоторые из них были в потрескавшихся от времени кожаных рамках. Одна, в потускневшей серебряной рамке, изображала женщину в вечернем платье и уборе из перьев, еще четыре — двух армейских и двух морских офицеров. На нескольких снимках голые младенцы ползали по ковру. В комнате стояли диван и два стула, на один из которых хозяйка указала миссис Оливер. Сама миссис Мэтчем села на диван, с трудом положив под спину подушку.

— Как же я рада вас видеть, дорогая. Вы все еще сочиняете ваши забавные истории?

— Да, — ответила миссис Оливер, сомневаясь, что детективные и криминальные истории можно отнести к категории «забавных». Однако такое определение было в духе миссис Мэтчем.

— Теперь я совсем одна, — продолжала старуха. — Помните Грейси, мою сестру? Она умерла от рака прошлой осенью. Ее оперировали, но было слишком поздно.

— Боже, я так вам сочувствую, — сказала миссис Оливер.

Последующие десять минут разговор вращался вокруг кончины родственников миссис Мэтчем.

— А с вами-то все в порядке? Вы замужем? Ах да, вспомнила, ваш муж умер много лет назад, верно? Так что привело вас сюда, в Литл-Солтерн-Майнор?

— Я случайно оказалась поблизости, — объяснила миссис Оливер, — и, так как у меня в книжечке был ваш адрес, решила вас навестить.

— И поболтать о старых временах. Это всегда приятно, не так ли?

— Да, в самом деле, — согласилась миссис Оливер, испытывая облегчение от того, что миссис Мэтчем более-менее верно указала причину ее прихода. — Как у вас тут много фотографий!

— Еще бы. Знаете, я смогла выдержать только год с четвертью в доме для престарелых с дурацким названием — что-то вроде «Дом заходящего солнца», — потому что туда не разрешали брать свои вещи. Не то чтобы там было неудобно, но я привыкла иметь при себе мою мебель и мои фотографии. Недавно ко мне приходила одна леди из какого-то общества и сказала, что у них есть дома, куда можно брать с собой все, что хочешь. Вот я и перебралась сюда. Ко мне каждый день заходит помощница узнать, все ли в порядке. Тут я как у себя — все мои пожитки со мной.

— Да, все отовсюду, — промолвила миссис Оливер, оглядываясь вокруг.

— Вот этот медный столик капитан Уилсон прислал мне из Сингапура. А эта вещица — из Бенареса. На пепельнице стоит египетская штучка — скребей или что-то вроде того. Звучит как чесотка, но на самом деле это жук — он сделан из какого-то ярко-голубого камня. Его считают драгоценным. Лапи… лазу…

— Ляпис-лазурь, — подсказала миссис Оливер.

— Да, верно. Красиво, правда? Это прислал один из моих мальчиков, который стал археологом.

— Все это — ваше прекрасное прошлое, — заметила миссис Оливер.

— Да, мои мальчики и девочки. Одних я нянчила с самого рождения, других — с месячного возраста, третьи были еще старше. Некоторые были под моим присмотром в Индии и в Сиаме. Это мисс Мойя в своем придворном наряде. Красавица, правда? Дважды разводилась — сначала с лордом, потом с каким-то поп-певцом, — затем вышла замуж за какого-то богача в Калифорнии — у них была своя яхта, и они путешествовали на ней по всему миру. Умерла два или три года назад — ей было всего шестьдесят два. Жаль, когда умирают еще совсем не старые люди.

— Вы ведь тоже побывали в разных частях света, не так ли? — осведомилась миссис Оливер. — В Индии, Гонконге, Египте, Южной Америке.

— Да, я многое повидала.

— Помню, — продолжала миссис Оливер, — когда я была в Малайе, вы служили там в семье какого-то генерала. Как же их звали?.. Ах да, генерал и леди Рэвенскрофт.

— Нет, нет, вы ошибаетесь. Вы гостили у Барнеби, когда я у них работала. Он был судья, а вы дружили с его женой.

— Да-да, — кивнула миссис Оливер. — Я вечно путаю имена.

— У них было двое славных детишек, — продолжала миссис Мэтчем. — Конечно, их отправили учиться в Англию — мальчика в Хэрроу, а девочку в Роудин. После этого я перешла в другую семью. В наши дни многое изменилось. Китайских служанок стало гораздо меньше. Конечно, с ними бывали неприятности, но я отлично ладила с одной из них, когда жила у Барнеби. Так о ком вы говорили? О Рэвенскрофтах? Да, я их помню. Забыла название места, где они жили в Малайе — недалеко от нас. Барнеби были с ними знакомы. Тогда я еще оставалась у них, хотя дети уехали в школу, присматривать за миссис Барнеби и за ее вещами. Да, я была там, когда это произошло. Я имею в виду не Барнеби, а Рэвенскрофтов. Никогда этого не забуду, хотя, конечно, я не была в этом замешана. Жуткая история, верно?

— Разумеется, — согласилась миссис Оливер.

— Это случилось уже после того, как вы вернулись в Англию. Рэвенскрофты были такой приятной парой. Для них это явилось страшным потрясением.

— Я уже не все помню, — сказала миссис Оливер.

— Знаю — со временем многое забываешь. Говорили, что она всегда была странная — даже в детстве. Вроде бы она вытащила ребенка из коляски и бросила его в реку. Одни говорили, что из ревности, а другие — что ей хотелось, чтобы малыш поскорее попал на Небеса.

— Вы имеете в виду леди Рэвенскрофт?

— Конечно нет. У вас такая же дырявая память, как у меня. Это была ее сестра.

— Ее сестра?

— Теперь я уже не уверена, ее это сестра или его. Говорили, что она с одиннадцати или двенадцати лет была в сумасшедшем доме. Ее там держали очень долго, а потом выпустили, сказав, что с ней все в порядке. Она вышла замуж за какого-то военного, но опять что-то натворила, и ее снова упрятали в заведение для душевнобольных. С ними там хорошо обращаются — дают им хорошие комнаты и все такое. Генерал с женой навещали ее. Дети воспитывались у кого-то еще. Потом она вроде бы снова поправилась и вернулась к мужу, но он вскоре умер. Кажется, сердце или давление. Она была очень расстроена и поселилась с генералом и его женой. Казалось, она была счастлива там и очень любила детей. По-моему, это случилось не с мальчиком — он был в школе, — а с девочкой, к которой в тот день пришла играть другая девочка. Я не помню подробностей — прошло так много лет. Некоторые говорили, что это сделала не она, а няня-китаянка, но няня очень любила детей и сильно горевала. Она хотела забрать их из дома, говорила, что им там небезопасно, но, конечно, ей никто не верил.

— Ну и что же произошло затем с сестрой генерала или леди Рэвенскрофт?

— По-моему, доктор отправил ее в Англию — наверное, в то же заведение, что и раньше, но теперь за ней хорошо присматривали. В семье ее мужа было полно денег, так что уход ей обеспечили. Может быть, она снова поправилась. Я не думала об этом, пока вы не пришли и не спросили меня о генерале и леди Рэвенскрофт. Интересно, где они сейчас. Генерал, должно быть, давно в отставке.

— С ними случилась печальная история, — вздохнула миссис Оливер. — Возможно, вы читали об этом в газетах.

— О чем?

— Ну, они купили дом в Англии, а потом…

— Да, теперь я вспомнила. Действительно, я что-то читала в газете. Думаю, тогда фамилия Рэвенскрофт показалась мне знакомой, но я не понимала почему. Они упали с утеса, не так ли? Что-то в этом роде.

— Да, — промолвила миссис Оливер. — Что-то в этом роде.

— Так приятно было повидать вас, дорогая. Позвольте угостить вас чашечкой чаю.

— Спасибо, я не хочу чаю.

— Что за глупости — конечно, хотите. Если не возражаете, пойдем в кухню. Теперь я провожу там большую часть времени. Правда, гостей я принимаю в этой комнате, потому что горжусь своими вещами и детьми, которых нянчила.

— Наверное, у вас была удивительная жизнь, — заметила миссис Оливер. — Вы присматривали за столькими детьми.

— Да. Помню, когда вы были маленькой, то любили слушать истории, которые я вам рассказывала. Одна из них была про тигра, другая про обезьян.

— Да, — кивнула миссис Оливер. — Я тоже их помню, хотя это было так давно.

Ее мысли перенеслись к тому времени, когда ей было шесть или семь лет, она ходила в ботинках на кнопках, слишком жестких для английских дорог, и слушала рассказы няни об Индии и Египте. Этой няней была миссис Мэтчем. Миссис Оливер окинула взглядом комнату, выходя следом за хозяйкой. Дети и взрослые, перед тем как сфотографироваться, надевали на себя все самое лучшее и присылали няне фотографии в красивых рамках вместе с другими подарками, потому что они ее не забывали. Возможно, благодаря им у няни была обеспеченная старость. Миссис Оливер ощутила внезапное желание расплакаться. Это было совсем не похоже на нее — ей удалось сдержаться усилием воли. Она направилась в кухню вместе с миссис Мэтчем и вручила ей подарок.

— Господи, банка лучшего чая «Тэтемс»! Я всегда его любила больше других. Забавно, что вы это помните. Теперь его нелегко раздобыть. И мое любимое печенье! Вы в самом деле ничего не забываете. Помните двух мальчуганов, которые приходили играть? Один называл вас леди Лебедь, а другой леди Слон — он садился вам на спину, а вы ходили на четвереньках по комнате и притворялись, что подбираете вещи хоботом.

— Вы тоже многое помните, не так ли, няня? — сказала миссис Оливер.

— Да, — отозвалась миссис Мэтчем. — Слоны не забывают — это старая поговорка.

Глава 8 Миссис Оливер за работой

Миссис Оливер вошла в аптеку широко популярной фирмы «Уильямс и Барнет», торгующую также косметикой. Она задержалась у стенда со средствами от мозолей, посмотрела на гору резиновых мочалок, рассеянно подошла к рецептурному отделу и наконец направилась к прилавку, где продавали косметику от «Элизабет Арден», «Хелены Рубинстайн», «Макса Фактора» и других известных фирм.

Остановившись напротив полноватой девушки и попросив у нее губную помаду определенного сорта, миссис Оливер с удивлением воскликнула:

— Да ведь это Марлен!

— Миссис Оливер! Как я рада вас видеть! Наши девочки с ума сойдут, когда я им расскажу, что вы пришли сюда за покупками.

— Вовсе незачем им рассказывать.

— Я уверена, что они попросят у вас автограф.

— Предпочитаю обойтись без этого, — сказала миссис Оливер. — Как поживаете, Марлен?

— Ничего, спасибо.

— Я не знала, что вы все еще здесь работаете.

— Ну, тут не хуже, чем в других местах. Обращение хорошее, а в прошлом году мне повысили зарплату, и теперь я вроде как старшая в отделе косметики.

— А как ваша мать?

— С мамой все в порядке. Она обрадуется, когда услышит, что мы с вами встретились.

— Она по-прежнему живет в том доме рядом с больницей?

— Да. Мы все там живем. Папа в последнее время неважно себя чувствует — даже лежал в больнице, — а мама держится молодцом. Вы здесь у кого-то гостите?

— Нет, — ответила миссис Оливер. — Я приезжала навестить старую приятельницу и зашла по дороге в аптеку… — Она посмотрела на часы. — Ваша мама сейчас дома, Марлен? Я хотела бы немного поболтать с ней.

— Ну конечно! Она так обрадуется! Я бы с удовольствием пошла с вами, но должна работать еще полтора часа.

— Ничего, поболтаем в другой раз. Кажется, у вашего дома номер 17? Не помню, как он называется.

— Лорел-Коттедж.

— Да, да, разумеется. Как глупо, что я забыла. Ну, приятно было вас увидеть.

Положив в сумку ненужную помаду, миссис Оливер вышла из аптеки, села в свою машину, поехала по главной улице Чиппинг-Бартрам и, миновав гараж и больницу, свернула на узкую дорогу, по обеим сторонам которой стояли аккуратные домики.

Оставив машину у калитки, она подошла к двери и постучала. Дверь открыла худощавая энергичная женщина лет пятидесяти, которая сразу же узнала посетительницу.

— Миссис Оливер! Не помню, сколько лет мы с вами не виделись.

— Очень давно.

— Входите же! Могу я предложить вам чашку чаю?

— Боюсь, что нет, — ответила миссис Оливер, — так как я уже пила чай с приятельницей и должна возвращаться в Лондон. Я просто случайно зашла в аптеку и увидела там Марлен.

— Да, у нее хорошая работа. Ее там очень ценят — говорят, что она проявляет инициативу.

— Приятно слышать. А как вы поживаете, миссис Бакл? Выглядите вы хорошо — едва ли старше, чем когда я видела вас в прошлый раз.

— Ну, я бы так не сказала. У меня прибавилось седины, и я здорово потеряла в весе.

— Сегодня мне везет на старых друзей, — промолвила миссис Оливер, проходя в маленькую и довольно захламленную гостиную. — Не знаю, помните ли вы миссис Джулию Карстерс.

— Конечно, помню. Должно быть, она уже очень старая.

— Да, но мы с ней говорили об очень старых временах — даже о той трагедии, которая произошла, когда я была в Америке. С людьми по фамилии Рэвенскрофт.

— Да, я хорошо это помню.

— Вы когда-то работали у них, не так ли, миссис Бакл?

— Да, приходила по утрам три раза в неделю. Приятные были люди — настоящая офицерская семья старой школы.

— Печальная с ними случилась история.

— В самом деле.

— Тогда вы еще работали у них?

— Нет. Ко мне приехала жить моя старая тетя Эмма, которая плохо видела и неважно себя чувствовала, поэтому я больше не могла ходить прибираться в чужие дома. Но за месяц или два до несчастья я еще приходила к ним.

— Кажется, считали, что это самоубийство по уговору, — продолжала миссис Оливер.

— Я этому не верю, — заявила миссис Бакл. — Не такие они были люди. И ладили хорошо друг с другом. Конечно, здесь они прожили недолго.

— Да, — согласилась миссис Оливер. — По-моему, приехав в Англию, они сначала жили где-то возле Борнмута?

— Верно, но там им казалось слишком далеко от Лондона, поэтому они перебрались в Чиппинг-Бартрам. Хороший у них был дом и с приятным садом.

— Когда вы к ним приходили, у них все было в порядке со здоровьем?

— Ну, возраст генерала давал о себе знать. У него пошаливало сердце, а может, был небольшой удар. Он принимал таблетки и часто полеживал.

— А леди Рэвенскрофт?

— Думаю, она скучала по жизни за границей. Здесь у них было не так уж много знакомых, хотя люди такого класса обычно поддерживают отношения с хорошими семьями. Конечно, здесь не то что в Малайе. Там у них наверняка было полно слуг и часто устраивали веселые вечеринки.

— По-вашему, ей не хватало вечеринок?

— Ну, точно я не знаю…

— Кто-то говорил мне, что она носила парик.

— Да, у нее было несколько париков, — улыбнулась миссис Бакл. — Красивые и, конечно, дорогие. Время от времени она отсылала их назад в Лондон, там их причесывали заново и присылали обратно. Парики были разные. Один с золотистыми волосами, другой с седыми локонами — он ей был очень к лицу, — а еще два не такие красивые, зато удобные для ветреной или дождливой погоды. Она заботилась о своей внешности и много тратила на одежду.

— Как вы думаете, что явилось причиной трагедии? — спросила миссис Оливер. — Понимаете, будучи в Америке, я не виделась со своими друзьями, а спрашивать о таких вещах в письмах как-то не хотелось. Кажется, их застрелили из револьвера генерала Рэвенскрофта?

— Да, у него в доме было два револьвера — он говорил, что без них не чувствуешь себя в безопасности. Возможно, он был прав. Хотя до того, насколько я знаю, у них не было никаких неприятностей. Правда, как-то раз в дверь постучал один тип, который мне очень не понравился. Сказал, что хочет повидать генерала, так как в молодости служил у него в полку. Генерал задал ему несколько вопросов, но, по-моему, счел его… ну, не слишком надежным и отправил восвояси.

— Значит, вы думаете, что это дело рук постороннего?

— А что же еще тут можно подумать? Правда, мне не слишком нравился их приходящий садовник. Репутация у него была неважная — насколько я поняла, он успел побывать в тюрьме. Но генерал видел его рекомендации и хотел дать ему шанс.

— Вы считаете, что их мог убить садовник?

— Вообще-то я так думала. Но, может, я была не права. Некоторые болтали, будто у них произошла какая-то скандальная история и то ли генерал застрелил жену, то ли она его. Но это, конечно, чепуха. Нет, это работа постороннего. В наши дни насилия хоть отбавляй. Газеты все время пишут, как молодые люди — еще совсем мальчишки — накачивают себя наркотиками, а потом стреляют в кого-нибудь ни за что ни про что или приглашают девушку выпить в пабе, провожают ее домой, а после ее труп находят в канаве. Детей крадут прямо из колясок. Вот вам и результат: такая приятная пара, генерал и его жена, вышли вечером прогуляться и получили по пуле в голову.

— Разве в голову?

— Ну, я точно не помню, да и сама-то я этого не видела. Но это случилось на прогулке.

— А генерал с женой ладили друг с другом?

— Ну, у них иногда случались ссоры, но с кем не бывает.

— И не было никаких других мужчин или женщин?

— Сплетни ходили разные, но все это ерунда. Людям всегда нравится болтать о таких вещах.

— Возможно, кто-то из них был… болен?

— Ну, леди Рэвенскрофт как-то ездила в Лондон консультироваться у доктора и, по-моему, собиралась ложиться в больницу на операцию, хотя она мне ничего не рассказывала. Но вроде бы ее удалось подлечить — она недолго пробыла в больнице и, кажется, обошлась без операции. А когда вернулась, то выглядела гораздо моложе. И морщин меньше стало, и эти парики с кудряшками очень ей шли. Да и вообще, она словно воспрянула духом.

— А генерал Рэвенскрофт?

— Он был очень приятным джентльменом. Никогда я не слышала о нем никаких скандальных историй, да и не думаю, что они с ним случались. Конечно, когда происходит трагедия, люди разное болтают. Говорили, будто его в Малайе по голове ударили или еще что-то в таком роде. У меня был дядя, который упал с лошади и с тех пор стал очень странным. Полгода держался, а потом захотел убить свою жену — утверждал, что она шпионка какого-то государства и следит за ним. Пришлось отправить его в сумасшедший дом. В семьях всякое бывает.

— Но вы не думаете, что есть какая-то доля правды в сплетнях, которые до меня доходили, — будто у супругов были плохие отношения и кто-то из них застрелил другого, а потом себя?

— Конечно нет.

— А их дети были тогда дома?

— Нет. Мисс… как же ее звали… Рози? Нет, Пенелопа…

— Селия, — подсказала миссис Оливер. — Она моя крестница.

— Да, я вспомнила. Вы как-то к ней приезжали и куда-то ее водили. Девчушка была с характером, но, по-моему, очень любила отца и мать. Нет, когда это случилось, она находилась в школе в Швейцарии. Я была очень этому рада — для нее явилось бы страшным потрясением, если бы она тогда была дома и видела их.

— Кажется, у них был и мальчик?

— Да, мистер Эдуард. Генерал вроде бы немного из-за него беспокоился. Он как будто недолюбливал отца.

— Ну, мальчики часто проходят через эту стадию. А мать он любил?

— Думаю, она чересчур хлопотала над ним, и это его раздражало. Знаете, мальчикам не по душе, когда мать требует, чтобы они надевали теплый жилет или лишний свитер. А отцу, по-моему, не нравилась его прическа. Тогда, правда, не носили патлы до плеч, как теперь, но уже начали отращивать их подлиннее.

— Но мальчика во время трагедии тоже не было дома?

— Да, не было.

— Наверное, для него это был сильный шок.

— Очевидно. Конечно, тогда я к ним уже не ходила, поэтому толком ничего не знала. Но мне все-таки был не по душе садовник. Забыла, как его звали… по-моему, Фред Уизел — что-то вроде того. Возможно, генерал застукал его на каком-то мошенничестве и решил уволить, а он…

— Застрелил и мужа и жену?

— Ну, он мог хотеть застрелить генерала, но жена оказалась рядом, поэтому пришлось убить и ее. В книгах часто читаешь про такое.

— Да, — задумчиво промолвила миссис Оливер. — В книгах можно прочитать про что угодно.

— Был еще репетитор — он тоже мне не слишком нравился.

— Что за репетитор?

— Мальчик не мог сдать экзамен в начальную школу — он был в подготовительном классе, — и ему наняли репетитора. Он пробыл у них около года. Леди Рэвенскрофт репетитор очень нравился — она любила музыку, и он тоже. Кажется, его звали мистер Эдмундс. Довольно жеманный молодой человек — думаю, генерал его не особенно жаловал.

— В отличие от его жены?

— Ну, у них было много общего. По-моему, она его и выбрала. У него были приятные манеры и язык хорошо подвешен.

— А мальчику он нравился?

— Эдуарду? Он его просто обожал. Как бы то ни было, не верьте никаким слухам о скандалах в семье, о том, будто у леди Рэвенскрофт была связь с каким-то мужчиной или у генерала с этой довольно чопорной девицей, которая выполняла для него секретарскую работу. Кем бы ни был этот жестокий убийца, он пришел со стороны. Какую-то машину видели поблизости, но полиция так ничего и не обнаружила. По-моему, нужно отыскать кого-нибудь, кто знал их в Малайе или еще где-нибудь за границей, а может, когда они жили в Борнмуте.

— А что думал об этом ваш муж? — спросила миссис Оливер. — Конечно, он знал о них меньше вас, но мог кое-что слышать.

— Наверняка он многое слышал вечерами в пивной. Говорили, будто леди Рэвенскрофт пила и из дома ящиками выносили пустые бутылки. Но я точно знаю, что это вранье. Иногда к ним приезжал племянник, у которого были какие-то неприятности с полицией, но это было раньше, так что полицейские им не интересовались.

— Значит, в доме фактически никто не проживал, кроме генерала и леди Рэвенскрофт?

— Ну, у них бывала ее сестра — кажется, единокровная или единоутробная. Она была очень похожа на леди Рэвенскрофт. Мне всегда казалось, что, когда она приезжала, между супругами начинались нелады. Она была из тех, кому нравится сеять раздоры.

— Леди Рэвенскрофт любила сестру?

— По-моему, не очень. Сестра набивалась им в гости, а леди как будто это раздражало. Зато генералу она нравилась, потому что играла с ним в карты и шахматы. Вообще, она была женщина забавная. Звали ее миссис Джеррибой или как-то похоже. Кажется, она была вдова и часто занимала у них деньги.

— А вам она нравилась?

— Откровенно говоря, мэм, совсем не нравилась. Эта женщина была из тех, кого называют возмутителями спокойствия. Но в последний раз она приезжала за некоторое время до трагедии. Один или два раза она привозила с собой сына. Мне он тоже не понравился — уж больно у него глаза бегали.

— Полагаю, — промолвила миссис Оливер, — никто никогда не узнает правду. На днях я видела свою крестницу.

— Вот как, мэм? Ну и как дела у мисс Селии?

— Как будто у нее все в порядке. Думаю, она собирается замуж. Во всяком случае, у нее есть…

— Дружок, — закончила миссис Бакл. — Ну что ж, у всех нас они когда-то были. Правда, девушки редко выходили замуж за первого, на кого положили глаз. В девяти случаях из десяти такого не бывало.

— Вы не знаете миссис Бертон-Кокс? — спросила миссис Оливер.

— Бертон-Кокс? Фамилия вроде знакомая… Она жила здесь или приезжала к кому-то в гости? Нет, не припоминаю. Может, старая приятельница генерала Рэвенскрофта, которую он знал в Малайе? — Женщина покачала головой.

— Ну, довольно сплетничать. — Миссис Оливер поднялась. — Было приятно повидать вас и Марлен.

Глава 9 Результаты поисков «слонов»

— Вам звонила миссис Оливер, — сообщил Эркюлю Пуаро его слуга Джордж.

— Да-да, Джордж. И что она сказала?

— Миссис Оливер спрашивала, сэр, не могла бы она прийти повидать вас сегодня вечером, после обеда.

— Это было бы превосходно, — отозвался Пуаро. — Встреча с миссис Оливер — хорошее стимулирующее средство после утомительного дня. Ее непредсказуемость иногда очень забавляет. Между прочим, она не упоминала «слонов»?

— Слонов, сэр? Не думаю.

— Возможно, «слоны» ее разочаровали.

Джордж с сомнением посмотрел на своего хозяина. Временами он не вполне понимал смысл его замечаний.

— Позвоните ей, — велел Пуаро, — и скажите, что я буду рад принять ее.

Джордж удалился выполнять поручение и вернулся, сообщив, что миссис Оливер придет около без четверти девять.

— Приготовьте кофе и petits-fours[1707], — распорядился Пуаро. — Кажется, я заказывал его недавно у Фортнама и Мейсона.

— А ликер, сэр?

— Пожалуй, не стоит. Сам я буду пить sirop de cassis.

— Да, сэр.

Миссис Оливер явилась точно к назначенному времени. Пуаро радостно приветствовал ее:

— Как поживаете, chère madame?

— Очень устала. — Миссис Оливер опустилась в кресло, на которое указал Пуаро. — Совсем без сил.

— Еще бы! Qui va à la chasse… забыл эту поговорку.

— Я помню ее с детства, — сказала миссис Оливер. — Qui va à la chasse perd sa place[1708].

— Уверен, что это неприменимо к той охоте, которой вы занимались. Я имею в виду поиски «слонов», если это не было всего лишь риторической фигурой.

— Конечно, не было, — отозвалась миссис Оливер. — Я гонялась за «слонами» как безумная. Только подумать о том, сколько бензина я израсходовала, на скольких ездила поездах, сколько отправила писем и телеграмм… Вы не представляете, как все это утомительно.

— Тогда отдохните и выпейте кофе.

— Хороший, крепкий черный кофе — как раз то, что мне нужно.

— Могу я узнать, добились ли вы каких-либо результатов?

— Результатов великое множество, — ответила миссис Оливер. — Беда в том, что я не знаю, есть ли от них какая-то польза.

— Но вы выяснили факты?

— В общем, нет. Я узнала немало вещей, которые люди, сообщавшие их мне, считали фактами, но сильно сомневаюсь, являются ли они таковыми в действительности.

— Значит, это слухи?

— Скорее воспоминания. Но, к сожалению, люди не всегда правильно помнят события прошлого.

— Все же это можно считать какими-то результатами, не так ли?

— А чем занимались вы? — осведомилась миссис Оливер.

— Вы всегда так строги, мадам, — улыбнулся Пуаро. — Требуете, чтобы я бегал взад-вперед и что-то предпринимал.

— Ну так вы бегали?

— Нет, но провел несколько консультаций с представителями моей профессии.

— Звучит куда менее хлопотно, чем то, что проделывала я, — заметила миссис Оливер. — Кофе великолепный… Вы не поверите, как я измучилась и какой сумбур у меня в голове.

— Ну-ну, давайте надеяться на лучшее. Вы ведь многое узнали.

— Только сплетни и предположения. Не уверена, что какие-либо из них правдивы.

— Они могут не быть правдивыми, но тем не менее оказаться полезными, — промолвил Пуаро.

— Да, я знаю, что вы имеете в виду, — кивнула миссис Оливер. — Я сама так думаю. Когда люди что-то вспоминают и рассказывают вам, то это часто не соответствует действительности, но им кажется, что все именно так и было.

— Но у них для этого должны иметься какие-то основания, — указал Пуаро.

— Я принесла вам целый перечень. Не стану вдаваться в подробности, где я побывала, что говорила и почему. Я старалась получить информацию от людей, которым что-то было известно о Рэвенскрофтах, даже если они знали их не слишком хорошо.

— Вы имеете в виду сведения из-за границы?

— Некоторые из-за границы, а некоторые от людей, знакомых с Рэвенскрофтами или чьи тети и кузины были с ними знакомы.

— И каждый из них рассказывал вам какую-то историю о трагедии или о людях, замешанных в нее?

— Да, — подтвердила миссис Оливер. — Конечно, я буду передавать вам их сообщения приблизительно.

— Хорошо. Возьмите petit-four.

— Благодарю вас. — Миссис Оливер взяла сладкое печенье и стала энергично его грызть. — Я всегда считала, что сладости придают жизненных сил, — сказала она. — Так вот, все мои собеседники обычно начинали рассказ словами: «Какая печальная история», «Думаю, все знают, что произошло на самом деле» — и тому подобное. Эти люди полагают, будто им известны причины трагедии. Но никаких весомых аргументов у них нет. Некоторые говорят, что генерал Рэвенскрофт писал мемуары о своей жизни в Малайе, диктовал их миловидной молодой женщине, которая была у него за секретаршу, и между ними наверняка что-то было. Якобы он хотел жениться на этой девушке и поэтому убил свою жену, но сразу же ужаснулся содеянному и застрелился.

— Понятно, — кивнул Пуаро. — Романтическое объяснение.

— Другая версия касается красивого молодого репетитора, дававшего уроки сыну Рэвенскрофтов, который болел и не посещал подготовительную школу около полугода…

— Да-да, и жена влюбилась в молодого наставника. Между ними существовала связь?

— Снова романтическое предположение без всяких доказательств, — ответила миссис Оливер.

— И следовательно?

— Следовательно, генерал застрелил жену из ревности и покончил с собой в припадке угрызений совести. Другой вариант — что связь была у генерала, его жена узнала об этом и застрелила его и себя. Но в действительности никто ничего не знает. Конечно, у генерала могла быть связь с одной или несколькими девушками, а может, с замужней женщиной. Столь же вероятно, что у его жены была связь с каким-то мужчиной. Но нет доказательств ни того, ни другого. Это всего лишь сплетни двенадцати— или тринадцатилетней давности, о которых многие уже забыли. Но у некоторых память получше — они называют имена и рассказывают о случившемся без особых ошибок. В доме жили садовник с сомнительной репутацией и глуховатая и подслеповатая кухарка-экономка, но ее вроде бы никто не подозревает. Я записала все имена и версии. Трудно было разобраться, какие имена названы верно, а какие нет. Насколько я поняла, жена генерала какое-то время болела — нервы или что-то еще. У нее выпадали волосы, поэтому она приобрела парики. Среди ее вещей обнаружили по меньшей мере четыре новых парика.

— Да, я тоже об этом слышал, — кивнул Пуаро.

— От кого?

— От одного моего друга из полиции. Он просмотрел отчеты о расследовании и вещах, найденных в доме. Четыре парика! Я бы хотел выслушать ваше мнение об этом, мадам. Четыре парика кажутся вам излишеством?

— Пожалуй, — согласилась миссис Оливер. — У меня была тетя, которая носила парик и имела запасной, которым пользовалась, когда отдавала первый перечесывать. Но я никогда не слышала, чтобы у кого-нибудь было четыре парика. — Она вытащила из сумки записную книжку и стала листать страницы. — Миссис Карстерс — ей семьдесят семь лет, и она уже впадает в слабоумие — предположила, что кто-то из Рэвенскрофтов был болен раком, но не знала, кто именно. Она припомнила, что леди Рэвенскрофт ездила в Лондон на консультацию с врачом и собиралась оперироваться, но вернулась домой и что муж очень за нее волновался. Конечно, из-за этого он застрелил ее и себя!

— Это была ее теория или она что-то знала?

— Думаю, что только теория. Насколько я понимаю по опыту моих расследований, — миссис Оливер подчеркнула последнее слово, — когда люди слышат, что кто-то из их не очень близких знакомых внезапно заболевает или консультируется у врача, они всегда считают, что это рак. Впрочем, люди и о себе часто так думают. Кто-то еще — не могу разобрать фамилию, вроде бы начинается на «Т» — сказал, что рак якобы был у мужа. Генерал и его жена очень переживали, обсудили это друг с другом и решили покончить с собой.

— Печально и романтично, — заметил Пуаро.

— Да, но я не думаю, что это правда, — отозвалась миссис Оливер. — Люди начинают вспоминать и при этом многое придумывают сами.

— Они придумывают объяснения известных им фактов, — сказал Пуаро. — Допустим, им известно, что кто-то ездил в Лондон консультироваться с врачом или провел некоторое время в больнице…

— Да, — подхватила миссис Оливер. — А когда они говорят об этом позже, то сами придумывают объяснение. От этого мало пользы.

— Вовсе нет, — возразил Пуаро. — Вы были правы насчет слонов. Важно знать определенные факты, застрявшие в памяти людей, хотя сами они могут не понимать, что эти факты означают, каковы их причины и к чему они ведут. На основе воспоминаний у них возникают теории супружеской измены, болезни, ревности, самоубийства по уговору — все предположения, о которых вы упоминали. Нам предстоит выяснить, насколько вероятны эти теории.

— Людям нравится говорить о прошлом, — сказала миссис Оливер. — Они говорят о давних событиях больше, чем о происшедшем год назад или происходящем теперь. Это как бы возвращает им ушедшее время. Конечно, они заодно сообщают массу абсолютно ненужных сведений. Поэтому вряд ли я добилась полезных результатов.

— Вы не должны так думать, — покачал головой Пуаро. — Я уверен, что некоторые вещи в вашей очаровательной записной книжечке имеют отношение к той давней трагедии. В результате моих расспросов я выяснил, что эти две смерти остаются для полиции полнейшей тайной. Рэвенскрофты казались любящей парой, вроде бы не было никаких сплетен и слухов относительно каких-то осложнений между ними на сексуальной почве, никто из них не был настолько болен, чтобы лишить себя жизни. Разумеется, я говорю лишь о времени, непосредственно предшествовавшем трагедии. Но ведь существовали и более ранние периоды.

— Я знаю, что вы имеете в виду, — кивнула миссис Оливер, — и слышала кое-что об этом от моей старой няни. Возможно, она уже дожила до ста лет, хотя, по-моему, ей около восьмидесяти. Я помню ее с детских лет. Она часто рассказывала мне о людях, служивших за рубежом — в Индии, Египте, Сиаме, Гонконге и других местах.

— Что-нибудь вас заинтересовало?

— Да. Няня упоминала о какой-то трагедии. Правда, я не уверена, что речь шла о Рэвенскрофтах, так как она путает имена и события. Дело касалось душевной болезни сестры не то какого-то генерала, не то его жены. Якобы она по нескольку лет проводила в психиатрической больнице, потому что то ли убила, то ли пыталась убить своих детей. Потом она как будто вылечилась и уехала к родственникам в Египет или Малайю. Но затем случилась еще одна трагедия, тоже связанная с детьми, которую вроде бы замяли. Но я подумала, не было ли в семье генерала Рэвенскрофта или его жены психических заболеваний. Не обязательно это родная сестра — возможно, кузина. Но мне это показалось перспективной линией расследования.

— Да, — задумчиво произнес Пуаро. — Бывает, что какое-то несчастье, коренящееся в далеком прошлом, вновь дает о себе знать. Кто-то напомнил мне поговорку: «У старых грехов длинные тени».

— Конечно, — продолжала миссис Оливер, — старая миссис Мэтчем могла многое перепутать. Но, возможно, это как-то связано с тем, что говорила мне та ужасная женщина на литературном завтраке.

— Когда она просила вас узнать…

— Узнать у моей крестницы, кто из ее родителей убил другого.

— Она думала, что девушка может это знать?

— Ну, такое достаточно вероятно. Конечно, во время трагедии от Селии многое скрывали, но ей могли быть известны обстоятельства в жизни родителей, способные объяснить, кто из них скорее всего виновен в убийстве, хотя она, по-видимому, никому об этом не упоминала.

— Вы говорите, что эта женщина — миссис…

— Опять забыла ее фамилию — Бертон и еще что-то там. Она сказала, что у ее сына есть подруга, на которой он собирается жениться. Естественно, ей хотелось знать, есть ли в семье будущей невестки преступники или наследственные психические заболевания. Возможно, она полагала, что если мать Селии убила отца, то ее сыну не следует на ней жениться, а если наоборот, то это не так страшно.

— Вы имеете в виду, что она считает, будто наследственность передается только по женской линии?

— Ну, эта миссис Бертон думает, что много знает, но в действительности она не слишком-то умна, — ответила миссис Оливер. — Вы бы сразу это поняли, если бы были женщиной.

— Интересная точка зрения, — заметил Пуаро. Он вздохнул. — Нам еще нужно многое сделать.

— У меня есть еще одна случайная информация, правда из вторых рук. Якобы кто-то сказал: «Рэвенскрофты? Это не та пара, которая усыновила ребенка, когда один из их детей умер в Малайе? Потом мать ребенка потребовала его назад и обратилась в суд. Но суд решил, что Рэвенскрофты имеют право на опеку, и мать попыталась похитить ребенка».

— Я предпочитаю более простые моменты, вытекающие из вашего сообщения, — сказал Пуаро.

— А именно?

— Парики. Четыре парика.

— Ну, — промолвила миссис Оливер, — мне это тоже показалось интересным, хотя не знаю почему. Вроде бы это ничего не значит. То же касается и версии с душевной болезнью. Всегда есть люди, которых держат в сумасшедшем доме, потому что они убили своего или чужого ребенка без всякой причины. Не понимаю, почему генералу и леди Рэвенскрофт могло понадобиться убивать себя из-за этого.

— Если только таким душевнобольным не был один из них, — заметил Пуаро.

— Вы имеете в виду, что генерал Рэвенскрофт мог убить ребенка — возможно, незаконнорожденного ребенка жены или своего собственного? По-моему, это чересчур мелодраматично. Или, может быть, леди Рэвенскрофт убила своего ребенка или ребенка мужа.

— Едва ли, — отозвался Пуаро. — Обычно люди таковы, какими кажутся.

— Вы хотите сказать…

— Они казались счастливой и дружной парой. Вроде бы у них не было никаких серьезных заболеваний, если не считать предположений об операции и поездке в Лондон для консультации с медицинским авторитетом по поводу рака, лейкемии или чего-то столь же фатального. Все это, конечно, возможно, но не слишком вероятно. По какой-то причине эти двое не захотели больше жить. По какой же?

— Я знала одну пару во время Второй мировой войны, — сказала миссис Оливер. — Они не сомневались, что немцы высадятся в Англии, и решили покончить с собой, если это произойдет. Я говорила им, что это очень глупо, но они заявляли, что в таком случае не смогут продолжать жить. Мне до сих пор это кажется глупостью. Нужно иметь мужество жить при любых обстоятельствах. От вашей смерти никому не станет лучше. Интересно…

— Что — интересно?

— Когда я это сказала, то внезапно подумала: «Что, если от смерти генерала и леди Рэвенскрофт кому-то стало лучше?»

— Вы имеете в виду, что кто-то унаследовал их деньги?

— Ну, нечто менее очевидное. Возможно, кто-то получил шанс преуспеть. Или в жизни Рэвенскрофтов было нечто такое, о чем ни в коем случае не следовало знать их детям.

Пуаро вздохнул:

— Вся беда в том, что вы чаще думаете о том, что могло произойти. Вы подаете мне идеи — возможные идеи, но хорошо, если бы они при этом были еще и вероятными. Почему была необходима смерть этих двух человек? Судя по всему, они не были серьезно больны или несчастливы. Тогда почему же они отправились погожим вечером на прогулку к утесу, взяв с собой собаку?..

— Какое отношение имеет к этому собака? — осведомилась миссис Оливер.

— Просто меня заинтересовало, взяли они собаку или она сама побежала за ними. Каким образом собака вписывается в картину происшедшего?

— Полагаю, таким же, как парики, — ответила миссис Оливер. — Всего лишь еще одна вещь, которая вроде бы не имеет смысла и которую вы не можете объяснить. Один из моих «слонов» говорил, что собака любила леди Рэвенскрофт, а другой — что она кусала ее.

— Вечно одно и то же, — снова вздохнул Пуаро. — Хочется побольше узнать о людях, которых отделяет от нас пропасть лет.

— Один или два раза вам это удавалось, — заметила миссис Оливер. — Помните художника, которого застрелили или отравили? Вы раскрыли, кто это сделал, хотя не знали ни его, ни его жену.

— Да, но я узнал о них от других людей, которые там присутствовали[1709].

— Ну, именно это я и пытаюсь сделать, — сказала миссис Оливер, — только я никак не могу подобраться к тому, кто знает хоть что-то существенное. По-вашему, мы должны бросить это дело?

— По-моему, это было бы весьма разумно, — ответил Пуаро, — но бывают моменты, когда никто не желает быть разумным, а хочет узнать как можно больше. Теперь меня обуял интерес к этой симпатичной паре с двумя приятными детьми. Полагаю, дети действительно приятные?

— Мальчика я не знаю, — отозвалась миссис Оливер. — Не думаю, чтобы когда-нибудь его встречала. Хотите познакомиться с моей крестницей? Я могла бы прислать ее к вам.

— Да, пожалуй, мне хотелось бы на нее взглянуть. Не исключено, что она не захочет приходить ко мне, но встречу как-нибудь можно организовать — она может оказаться интересной. Но я бы взглянул на кое-кого еще.

— На кого же?

— На вашу назойливую приятельницу, с которой вы познакомились на приеме.

— Никакая она не приятельница, — возразила миссис Оливер. — Просто подошла и заговорила со мной — вот и все.

— Я бы хотел выяснить, почему она так стремится разузнать об этом.

— Да, это могло бы принести пользу. — Миссис Оливер вздохнула. — Как бы то ни было, мне пора отдохнуть от слонов. Старая няня, о которой я вам рассказывала, упомянула, что слоны ничего не забывают. Эта глупая фраза начинает меня преследовать. Теперь ваша очередь искать «слонов».

— А чем займетесь вы?

— Ну, я могла бы для разнообразия поискать лебедей.

— Mon Dieu[1710], при чем тут лебеди?

— Няня напомнила мне о двух мальчиках, с которыми я играла. Один называл меня леди Лебедь, а другой — леди Слон. Когда я была леди Лебедь, то притворялась, будто плаваю по полу, а когда я была леди Слон, мальчики ездили у меня на спине. Так что в нашем деле лебеди действительно ни при чем.

— Это хорошо, — заметил Пуаро. — Нам вполне достаточно слонов.

Глава 10 Дезмонд

Спустя два дня Эркюль Пуаро за чашкой шоколада читал письмо, доставленное с утренней почтой. Он читал его вторично. Почерк был сносный, но едва ли отмеченный печатью зрелости.

«Дорогой мсье Пуаро!

Боюсь, Вы сочтете мое письмо довольно странным, поэтому ссылаюсь на Вашу приятельницу. Я пытался связаться с ней, чтобы попросить ее устроить мне встречу с Вами, но ее не оказалось дома. Я имею в виду писательницу, миссис Ариадну Оливер. Ее секретарша сказала, что она вроде бы уехала на сафари в Восточную Африку. Если так, то она вернется не скоро, а мне необходимо повидать Вас, так как я нуждаюсь в совете.

Насколько я понимаю, миссис Оливер познакомилась с моей матерью на литературном завтраке. Если бы Вы позволили мне посетить Вас в назначенное Вами время, я был бы очень признателен. Не знаю, может ли это что-нибудь объяснить, но секретарша миссис Оливер упомянула слово «слоны». Полагаю, это как-то связано с поездкой миссис Оливер в Африку. Секретарша произнесла это слово как пароль. Меня это озадачило, но Вы, возможно, все поймете. Я очень тревожусь и был бы Вам благодарен, если бы смог с Вами увидеться.

Искренне Ваш

— Nom d’un petit bonhomme![1711] — воскликнул Эркюль Пуаро.

— Прошу прощения, сэр? — осведомился Джордж.

— Так, ничего, — отозвался Пуаро. — Некоторые вещи привязываются раз и навсегда. В моем случае это слоны.

Поднявшись из-за стола, он вызвал свою преданную секретаршу мисс Лемон, вручил ей письмо Дезмонда Бертон-Кокса и дал указание организовать встречу с его отправителем.

— В настоящее время я не очень занят, — сказал Пуаро, — так что можете пригласить его завтра.

Мисс Лемон напомнила ему о двух уже назначенных встречах, но согласилась, что времени остается достаточно.

— Это как-то связано с зоопарком? — спросила она.

— Едва ли, — ответил Пуаро. — Пожалуйста, не упоминайте в вашем письме слонов. Они занимают слишком много места и, несомненно, снова будут фигурировать в моей беседе с Дезмондом Бертон-Коксом.

— Мистер Дезмонд Бертон-Кокс, — доложил Джордж, вводя ожидаемого гостя.

Пуаро поднялся и встал рядом с камином. Некоторое время он молча изучал посетителя. Довольно нервный юноша, явно ощущающий себя не в своей тарелке, но успешно это скрывающий.

— Мсье Эркюль Пуаро? — заговорил он, протянув руку.

— Совершенно верно, — кивнул Пуаро. — А вы Дезмонд Бертон-Кокс? Пожалуйста, садитесь и объясните причину вашего визита.

— Ее довольно трудно объяснить, — сказал Дезмонд.

— Как и многое другое, — промолвил Пуаро, — но у нас много времени. Садитесь.

Дезмонд с сомнением взирал на стоящую перед ним фигуру. Довольно комичный субъект, думал он. Яйцевидная голова, огромные усы. Выглядит не слишком внушительно. Во всяком случае, совсем не так, как он ожидал.

— Вы детектив, не так ли? — продолжал Дезмонд. — Я имею в виду, вы… ну, все выясняете. Люди приходят к вам с просьбами что-то разузнать для них.

— Да, — подтвердил Пуаро, — это одно из основных моих занятий.

— Сомневаюсь, чтобы вы многое знали обо мне…

— Кое-что я знаю.

— От вашей приятельницы миссис Оливер? Она что-то вам рассказала?

— Она рассказала, что беседовала со своей крестницей, мисс Селией Рэвенскрофт. Это верно, не так ли?

— Да, Селия мне говорила. Эта миссис Оливер… она хорошо знает мою мать?

— Не думаю, чтобы они хорошо знали друг друга. Согласно миссис Оливер, она познакомилась с миссис Бертон-Кокс недавно на литературном завтраке и имела с ней краткую беседу. Насколько я понял, ваша мать обратилась к миссис Оливер с просьбой.

— Это не ее дело! — Юноша сердито сдвинул брови. — Матери…

— Да, да, — кивнул Пуаро. — Подобные чувства усилились в наши дни, хотя, возможно, существовали всегда. Матери часто делают то, что, по мнению их детей, им лучше было бы не делать. Я прав?

— В общем, да. Но моя мать вмешивается в дела, которые ее абсолютно не касаются.

— Как я понимаю, вы и Селия Рэвенскрофт — близкие друзья. Со слов вашей матери миссис Оливер сделала вывод, что стоит вопрос о браке. Возможно, в ближайшем будущем?

— Да, но моей матери незачем задавать вопросы и беспокоиться о вещах, не имеющих к ней никакого отношения.

— Все матери таковы, — улыбнулся Пуаро. — Вы очень привязаны к вашей матери?

— Я бы так не сказал, — ответил Дезмонд. — Лучше говорить откровенно — она мне не родная мать.

— В самом деле?

— Я был усыновлен, — объяснил Дезмонд. — У нее был сын, который умер в раннем детстве. Она захотела усыновить ребенка и выбрала меня. Мама всегда думает и говорит обо мне как о родном сыне, но мы абсолютно не похожи. Мы смотрим на вещи по-разному.

— Вполне естественно, — заметил Пуаро.

— Кажется, я никак не могу перейти к цели моего визита.

— Вы хотите, чтобы я что-то выяснил, провел какое-то расследование?

— Очевидно, да. Не знаю, много ли вам известно… ну, о том, из-за чего весь сыр-бор…

— Очень немного, — ответил Пуаро. — Я не знаю никаких подробностей, почти ничего не знаю о вас и мисс Рэвенскрофт, которую ни разу не видел. Мне бы хотелось с ней встретиться.

— Я подумывал о том, чтобы привести ее с собой, но потом решил сначала поговорить с вами сам.

— Это кажется разумным, — одобрил Пуаро. — Вы чем-то встревожены? У вас какие-то затруднения?

— Не совсем. Никаких затруднений не должно возникнуть. Ведь это произошло много лет назад, когда Селия была еще школьницей. К тому же подобные трагедии случаются практически ежедневно. Два человека, чем-то расстроенные, совершают самоубийство по уговору. Никто не знает, в чем причина, но их детям незачем из-за этого беспокоиться. Во всяком случае, это не касается моей матери.

— Проходя жизненный путь, — заметил Пуаро, — все чаще сталкиваешься с людьми, интересующимися вещами, которые их не касаются, куда больше, чем своими собственными делами.

— Но эта история давно в прошлом. Никто толком ничего об этом не знал. Однако моя мать не желает угомониться — пристает с вопросами и довела Селию до такого состояния, что она уже не уверена, хочется ли ей выходить за меня замуж.

— А вы? Вы уверены, что все еще хотите на ней жениться?

— Конечно, уверен! Я твердо решил жениться на ней. Но теперь она обеспокоена, хочет все знать о происшедшем с ее родителями и думает — хотя я уверен, что она не права, — будто моей матери что-то об этом известно.

— Я вам очень сочувствую, — сказал Пуаро, — но мне кажется, что, если вы разумный молодой человек и хотите жениться, у вас нет никаких причин этого не делать. Я раздобыл кое-какую информацию об этом печальном событии. Как вы говорили, о нем толком никто ничего не знал и не знает до сих пор. Но ведь не все трагедии поддаются объяснению.

— Это могло быть только самоубийством по уговору, — настаивал юноша. — Но…

— Вы хотите знать причину, не так ли?

— Да, так. Это тревожит Селию, значит, и меня тоже. Мать также беспокоится, хотя, как я уже сказал, это совершенно не ее дело. Не думаю, что кто-то виновен в случившемся, — ведь не было никаких ссор или скандалов. Беда в том, что мы ничего не знаем. Собственно говоря, я и не могу ничего знать, так как меня там не было.

— И вы не знали ни генерала, ни леди Рэвенскрофт?

— Как вам сказать. С Селией мы знакомы с детства. Когда мы были маленькими, ее родители и родственники, к которым я приезжал на каникулы, жили совсем рядом. Мы с Селией часто вместе проводили время. Но после этого я не встречал ее много лет. Однако мои родители, как и ее, жили в Малайе и могли видеться друг с другом. Мой отец уже умер, но мать, очевидно, что-то слышала в Малайе, а теперь припомнила это, начала выдумывать всякие небылицы и зря беспокоит Селию. Поэтому и я и Селия хотим знать, что случилось в действительности. Как все произошло и почему.

— Да, — кивнул Пуаро, — ваши чувства вполне естественны — особенно Селии. Ее это должно волновать больше, чем вас. Но имеет ли все это значение сейчас, в настоящее время? Вы с Селией собираетесь пожениться, так для чего вам копаться в прошлом? Так ли уж важно, покончили ли ее родители самоубийством, договорившись об этом, погибли ли они в авиационной катастрофе, был ли кто-то из них убит случайно, а другой после этого застрелился или же их сделали несчастными какие-то любовные связи?

— То, что вы говорите, разумно и правильно, — отозвался Дезмонд Бертон-Кокс, — но я должен быть уверен, что Селия удовлетворена. Она ведь все равно будет думать об этой истории, даже если не станет о ней говорить.

— А вам не приходило в голову, — спросил Эркюль Пуаро, — что может оказаться очень трудным, если не вовсе невозможным, выяснить, что произошло на самом деле?

— Вы имеете в виду, кто из них застрелил другого, а потом застрелился сам и почему? Нет, если существовала какая-то причина.

— Даже если она существовала в далеком прошлом, имеет ли это значение теперь?

— Не имело бы никакого, если бы моя мать не совала всюду свой нос. Едва ли это сильно волновало бы Селию. Во время трагедии она была в школе в Швейцарии, никто не сообщал ей никаких подробностей, а в таком возрасте все воспринимается значительно проще.

— Но вам не кажется, что вы требуете невозможного?

— Я хочу, чтобы вы все выяснили, — заявил Дезмонд. — Конечно, если вы не можете или не хотите…

— Нет-нет, у меня нет никаких возражений, — быстро прервал Пуаро. — В конце концов, существует такая вещь, как любопытство. Горести, потрясения, болезни — все это человеческие трагедии, естественно привлекающие к себе внимание. Я всего лишь задаю вопрос: разумно ли ворошить прошлое?

— Может быть, нет, — ответил Дезмонд, — но…

— И согласны ли вы со мной, — снова прервал его Пуаро, — что после стольких лет эта задача может оказаться невыполнимой?

— Нет, — покачал головой Дезмонд. — Тут я с вами не согласен. Я считаю эту задачу вполне осуществимой.

— Интересно, — заметил Пуаро. — Почему вы так думаете?

— Потому что…

— У вас есть на то причина?

— Думаю, существуют люди, которые могут многое рассказать, если захотят. Возможно, они не захотят рассказывать мне или Селии, но вы могли бы все у них узнать.

— Интересно, — повторил Пуаро.

— До меня доходили кое-какие слухи, — продолжал Дезмонд. — Кто-то в их семье провел несколько лет в сумасшедшем доме — по-моему, леди Рэвенскрофт. С ней в молодости, если не в детстве, произошла какая-то трагедия — что-то связанное со смертью ребенка.

— Но сами вы ничего не знаете?

— Нет. Об этом слышала моя мать — очевидно, в Малайе. Знаете, как все эти мем-сахиб собираются вместе и начинают сплетничать.

— И вы хотите выяснить, правда это или нет?

— Да, но не знаю, как это сделать. Прошло много лет, и я не имею понятия, к кому мне обращаться. Но пока мы не выясним, что произошло и почему…

— Хотя это всего лишь догадка с моей стороны, но думаю, что я прав, — сказал Пуаро. — Вы имеете в виду, что Селия Рэвенскрофт не хочет выходить за вас замуж, пока не убедится, что не унаследовала от родителей — предположительно от матери — какое-то психическое расстройство. Это так?

— Думаю, она вбила это себе в голову не без помощи моей матери. Очевидно, мама этого опасается, хотя у нее нет никаких оснований, кроме злобных сплетен.

— Разобраться в этом будет нелегко, — предупредил Пуаро.

— Да, но я многое о вас слышал. Говорят, что вы умеете задавать вопросы таким образом, чтобы люди вам все рассказывали.

— Кому, по-вашему, я должен задавать вопросы? Думаю, что когда вы упомянули Малайю, то не имели в виду малайцев. Вы говорили о времени, когда там существовали английские общины, и жены офицеров — «мем-сахиб», как их называли, — сплетничали между собой.

— Я не утверждаю, что от этого может быть какая-то польза. Кто бы ни распространял эти сплетни, они наверняка либо умерли, либо обо всем забыли. Думаю, моя мать многое неверно поняла, а остальное напридумывала сама.

— И вы по-прежнему считаете, что я способен…

— Я не прошу вас ехать в Малайю и кого-то расспрашивать. Тех людей там давно уже нет.

— И вы не можете назвать мне имена?

— Их имена — нет.

— Тогда какие?

— Мне кажется, есть два человека, которые жили у Рэвенскрофтов и могут знать, что произошло и почему.

— Но сами вы не хотите к ним обратиться?

— Ну, я мог бы, но не думаю, что они… Мне бы не хотелось расспрашивать их об этом, и Селии, по-видимому, тоже. Они очень славные женщины — вовсе не сплетницы и не любительницы совать нос в чужие дела — и именно поэтому могут что-то знать. В свое время они наверняка старались помочь, как-то разрядить ситуацию, но не смогли… Простите, я говорю непонятно.

— Напротив, — возразил Пуаро. — Вы меня очень заинтересовали, и думаю, у вас на уме нечто конкретное. Скажите, Селия Рэвенскрофт согласна с вами?

— Я почти не говорил с ней об этом. Понимаете, она очень любила Мэдди и Зели.

— Мэдди и Зели?

— Да, так их называли. Когда Селия была маленькой и я только с ней познакомился, — я говорил, что в деревне мы жили по соседству, — у нее была — теперь это называется девушка au pair[1712], но тогда их именовали гувернантками — гувернантка-француженка. Она была очень добрая — играла с нами и другими детьми, — и Селия, а следом за ней вся семья называла ее Мэдди.

— Понимаю — сокращенно от «мадемуазель».

— Да, вы ведь француз. Поэтому мне и пришло в голову, что она может рассказать вам то, что знает и не хочет рассказывать другим.

— Допустим. А другое имя, которое вы упомянули?

— Зели — тоже сокращение от «мадемуазель». Мэдди пробыла там два или три года, а потом вернулась во Францию или Швейцарию. Пришлось нанять другую гувернантку — Селия вместе с родителями звала ее Зели. Она была моложе Мэдди — очень хорошенькая и забавная. Тоже играла с нами, и мы все страшно ее любили. Генерал Рэвенскрофт очень к ней привязался — играл с ней в шахматы, в пикет и так далее.

— А леди Рэвенскрофт?

— Она тоже любила ее, и Зели была ей предана. Поэтому она и вернулась после отъезда.

— Вернулась?

— Да, когда леди Рэвенскрофт заболела и попала в больницу, Зели стала как бы ее компаньонкой и ухаживала за ней. Я точно не знаю, но почти уверен, что она была там, когда произошла трагедия. Поэтому она должна знать, что случилось на самом деле.

— А вам известно, где она сейчас? Вы знаете ее адрес?

— Да, я узнал адреса их обеих. Мне пришло в голову, что вы могли бы расспросить их. Я понимаю, что прошу слишком много… — Юноша умолк, не окончив фразу.

Некоторое время Пуаро молча смотрел на него.

— Пожалуй, из этого может что-то выйти, — сказал он наконец.