Не слишком я доволен письмом Вашего Императорского Величества, в коем слово печать чересчур часто, пожалуй, повторяется. Не стоит на такого человека дуться, который вместо объяснения может всего-навсего 400 тысяч человек направить.

Однажды один из наших любезнейших повес, барон де Безенваль[982], который с господином герцогом Орлеанским[983] кутил, свою лестницу в Баньолé принялся поджигать. Попытался герцог ему помешать. «Вот что такое принцы, — сказал барон, — вечно принцами остаются; с ними не поиграешь».

Впрочем, я, Государыня, не играл и не поджигал. Я, должно быть, всего позволил себе нечаянно на Вас через плечо мое с восхищением заглядеться.

Нынче, Государыня, горжусь я собой; бунтую. Счастлив я, что предано печати то, что впечатление должно сделать на всю Европу.

О нет, Государыня! В отчаянии я, коль скоро Ваше Императорское Величество прогневил. Впрочем, не у великого мужа прощения прошу. А у великой императрицы. Вышла у меня эпиграмма! Простит ли мне ее Ваше Величество? Неважно, главное, что я отмщен: а теперь опять к Вашим стопам себя повергаю с преданностью фанатической Екатерине Великому.