Нет его более с нами, Государыня, нет того монарха, который делал честь званию человека, нет человека, который делал честь званию монарха[970]. Сей деятельный гений угас, точно источник света, чья оболочка погибла в пламени; сие деятельное тело меж четырех досок заключено, которые ему двигаться мешают. Ехал я в карете подле драгоценного сего тела, после одним из четверых стал, кои его к капуцинам отнесли, а те на него набросились, точно хищные птицы, чтобы в свой склеп упрятать[971]. Вчера не достало мне сил Вашему Императорскому Величеству отчет дать, но нынче решимости призанял у того, кто с нею жил, с нею и умер. Также и ум его методический при нем оставался с начала до самого конца. Погребальный кортеж свой сам составил; с постели встал, дабы проверить, все ли по слову его исполнено. Когда удар самый для него тяжкий, последний удар судьбы[972] несчастия его довершил, спросил: куда положите Вы тело сей принцессы? Отвечали ему: в часовню. Ни в коем случае, возразил Иосиф II, это мое место. Там ее потревожат; найдите ей другое место, где бы покоилась она бестревожно.

Вижу, что все сии воспоминания бодрости прибавляют. Не думал я, что достанет мне силы продолжать. Входил он во все подробности молитв, от людей уединившись; сам выбрал те, какие над ним читать и в какое время. Покамест в состоянии был, сам кое-какие читал и все обязанности христианина исполнял, словно хотел душу свою приуготовить, так же как желал все самолично приуготовить кругом. Врача, который ему последнюю правду открыл, сделал бароном[973]; так его любил, что хотел его с собой в могилу взять; спрашивал его о дне и едва ли не о часе, когда придется туда лечь.

Сказал он мне незадолго до своей смерти и моего приезда (я венгерскую армию в Силезию вел): вчера не в силах я был вас видеть. Убила меня ваша страна. Взятие Гента моей агонией стало, а оставление Брюсселя — моей смертью[974]. Какое для меня унижение! Повторил он несколько раз это скверное слово. От сего умираю; только деревянный чурбан бы не умер. Благодарю вас за все, что вы для меня давеча сделали. Лаудон мне об вас много доброго сказал. Благодарю вас за верность. Ступайте в Нидерланды. Сделайте все, чтобы вернулись они к своему государю: а если не сумеете, оставайтесь там. Интересами вашими для меня не жертвуйте, ведь у вас дети.

Слова сии такое на меня впечатление сделали и так четко в память впечатались, что может Ваше Императорское Величество не сомневаться: ни единого слова не написал, какое бы ему не принадлежало. Поведение мое моим ответом стало. Бесполезно слова, со слезами мешаемые, сообщать. Плакал ли хоть кто-нибудь, когда меня соборовали? спросил он у госпожи де Шанкло[975], которая тотчас после меня зашла. Да, отвечала она. Видела я, например, принца де Линя в слезах неутешных. — Не думал я, что того удостоюсь, отвечал император едва ли не весело.

Впрочем, Государыня, скажу ли, к стыду рода человеческого? Видел я смерть четырех великих государей; много об том читал. Об них сожалеть принимались не прежде, чем через год. В первые полгода надежды рождаются; во вторые фрондировать начинают; все сие после смерти Марии Терезии произошло. Поначалу потерю очень слабо ощущают. Любопытствующие, равнодушные, неблагодарные, интриги плетущие — вот кто при новых царствованиях вперед выступает. Только через год солдат скажет: Иосиф II выстоял под пушечным обстрелом на плотине близ Бешании[976]и обстрелом ружейным в окрестностях Сабача: выдумал он медали за отвагу[977]; путешественник скажет: какие прекрасные выстроены здания для школ, больниц, тюрем! Промышленник скажет: сколько поощрений! Земледелец: он сам землю пахал; еретик: он нам защитником был; директора всех департаментов, начальники всех канцелярий: он был нам разом и первым секретарем, и приказчиком, и надзирателем; министры: он жизни не щадил ради государства, в коем, по его собственным словам, был первым подданным; больной: он нас навещал беспрестанно; мещанин: он наши города украшал площадями и променадами; крестьянин, слуга: мы с ним говорили, сколько вздумается; отец семейства: он нам советы давал; светское его общество: он был собеседник верный, любезный, рассказывал забавно, шутил остроумно; можно было ему все что угодно открыть.

Итак, Государыня, говорю я с Вами о жизни Его Императорского Величества, а ведь располагал говорить только о его смерти. Лишь нескольких черт достанет, чтобы портрет его завершить; но сегодня нет у меня на то сил; быть может, через несколько дней сие исполню. Ваше Императорское Величество две такие черты отыскали. Сказали Вы мне в карете по дороге в Царское Село десять лет назад: у государя Вашего на уме только полезное, ничего легкомысленного. Он точь-в-точь Петр I. Позволяет, чтобы ему противоречили; на противоречия не обижается и не только приказать, но и убедить хочет.

Прежде чем портрет дальше продолжать, шлю Вашему Величеству письмо, которое задушевный друг Ваш написал позавчера, в день своей смерти фельдмаршалу де Ласси[978]. Сие о двух персонах сразу представление даст.

Ах, Государыня, какое счастье, что ради утешения и чести рода человеческого Вашему Императорскому Величеству возраст, диета, здоровье и веселость позволят еще четыре десятка лет с нами оставаться.

Пребываю и проч.[979]