В 1783 году Екатерина II сочинила по-русски совместно с Львом Нарышкиным «Письмо каноника» и «Ежедневную записку общества незнающих» и опубликовала их в журнале «Собеседник любителей российского слова» (1783, т. VII и VIII), который выходил под руководством княгини Екатерины Романовны Дашковой. Между тем «Записка» пародировала заседания Российской академии, председателем которой была та же самая княгиня Дашкова; отношения между ней и Нарышкиным после этой публикации испортились, и продолжения публикаций не последовало[575]. Екатерина писала об этом Гримму: «Чтобы Вас посмешить, хотела я Вам послать переводы кое-каких шуток из журнала со всякой всячиной: среди прочего рассказано там про „общество незнающих“, на две палаты разделенное <…>. В палатах этих толкуют обо всем вкривь и вкось: вторая рассуждает, а первая ей материи подбрасывает; и все сие так серьезно, так натурально, что читатель может со смеху лопнуть, а кое-какие фразы войдут в пословицы: но слишком уж хорошо написано, и авторы с издателями повздорили; издатели тем сами себе повредили: ведь прежде веселил их журнал и город, и двор» (19(30) декабря 1783)[576]. Тем не менее в 1787 г. Екатерина вернулась к идее создания игрового литературного общества и основала вместе с теми, кто сопровождал ее в путешествии в Тавриду, эрмитажный кружок, в рамках которого было сочинено несколько комедий и драматических пословиц.
Пред лицом знатоков незнания всем незнающим привет.
Изучили мы распорядок дня великой государыни и, удостоверившись, что помимо познаний своих не знает она ничего, полагаем, что можем выдать ей аттестат, о коем она нас просила. И вот почему.
Встает она в 6 утра и чем занята? Только и делает, что читает, сочиняет безделки вроде кодексов, уставов и законов, в малом своем хозяйстве наводит порядок и по временам взгляд на него бросает. Все сие дело нехитрое. Обедает в полдень и о чем беседует? Об одних лишь пустяках, вроде вещей, каких сроду никто не говорил и не делал, ибо ежели, пользуясь свободой, ею предоставляемой, на хитрость пойти и заставить ее о себе самой говорить, станет она отвечать, и понимая, что слова и дела ее сплошь вздоры, незнание свое охотно обнаружит.
Два часа она тому доказательства предоставляет, а затем в свои покои возвращается. О чем там говорит? что там делает? Ничего не говорит, потому что пребывает в одиночестве и думает только о безделицах, вроде участи подданных своих, которых, как слышно, желает счастливыми соделать.
В чем же сие счастие заключается? В милостях, благодеяниях, подарках. Хорошо счастие.
Из покоев своих выходит в шесть пополудни. Чем занята? Только и делает, что всем угождает, ибо незнающих ищет: но кто ж ее в том превзойдет?
Так велика ее простота, что сочли незнающие делом самым почтенным незнанием щеголять: но в том не преуспели, и коль скоро лишились мы незнающих в том же роде и ей немногим уступающих, как то Монтескье, частенько подобными же вздорами забавлявшийся, Вольтер, к ее незнанию ревновавший, Руссо, вялости ее слога могший позавидовать, принуждены мы от их имени выписать ей сей аттестат в незнании, не надеясь никогда с нею сравняться: однако ж льстим себя надеждой, что в деле сем знаем толк.
Вследствие чего объявляем ее не знающей вовсе ничего и братьям и сестрам ее возлюбленным ставим в пример, дабы следовали они по ее стопам. Ибо так нашей душе угодно.
Людвиг Кобенцль. А. Д. Мамонов. Линь. Нассау. Сегюр
Верным друзьям нашим, незнание привечающим, а от дверей любой академии удаляющимся, привет. Получив от славной незнающей прошение об аттестате, потребном для того, чтобы вступить в пользование правами, привилегиями, прерогативами и льготами, нашей августейшей корпорацией предоставляемыми, предписали мы ей вручить нашему секретарю доказательства и грамоты, на коих она оное прошение основывает. И коль скоро следует из сих подлинных документов, что:
1) вышеозначенная незнающая ни читать, ни писать не умеет;
2) ни на одном языке говорить красно не способна;
3) в малых владениях своих насадила незнание самое удовлетворительное, загасивши яркий свет нетерпимости, заменивши древние и почтенные обычаи такими законами и указами для дворянства, купечества и стражей, ее земли охраняющих, какие по вкусу могли бы прийтись только незнающим вроде Монтескье, Локка и проч.;
4) мысли об истории ее прихода, под ее диктовку записанные[579], чуждаются благородного педантства и изящного многословия, какое отличает все истории мира, монахами и отцами церкви сочиненные;
5) вместо того чтобы приходы свои охранить от шарлатанства и безумств мистических ученою методой и властным произволом, ограничилась она тем, что сии заразительные безумства высмеяла в комедиях[580], где морали, веселости и острого ума полно, а учености нет ни капли;
6) составила она словарь на двух-трех сотнях языков[581], с благородной целью множество других толстых книг отменить и сделать так, чтобы никто их не читал;
7) наконец, предоставила тысячу других доказательств полного незнания всего, что касается до практической философии, которую по незнанию своему предпочитает она философии умозрительной, и стремления мораль почерпывать в собственном сердце, а не в книгах преподобных отцов-доминиканцев,
по всем этим причинам, желая прошение истицы удовлетворить, мы ей выдаем, даруем, уступаем, жалуем аттестат в незнании и желаем, чтобы вследствие сего смогла она принимать участие в наших собраниях и после нас в оных председательствовать, невзирая на протесты всех академий европейских.
Как мы наше имя написать не умеем, вместо сего ставим крест.
Я, из незнающих самая незнающая, имею два аттестата подписанные: под первым подписи поставили пять владетелей, себя незнающими объявивших, под вторым — почтенный собрат, утверждающий, что имя свое написать не умеет и посему ставит вместо подписи крест, однако ж утверждает он сие в двух строках весьма четко выведенных и без единой ошибки против орфографии, а креста никакого в конце сего аттестата не видать, по каковой причине объявляю я свои права незнающей стесненными по вине секретаря или составителя оного аттестата, ибо говорит он, что имеет доказательства и грамоты, на коих я свое прошение основала. Но как не представляла я ему никогда ни доказательств, ни грамот, ни прошений, сомнительно, чтобы он их видеть мог. Засим заблагорассудилось ему мои права не на том основать, на чем должно. Права мои во мне самой заключаются и нигде кроме. Вот в чем состоят:
1) Родилась я незнающей.
2) Никогда ничему не училась, разве что читать и писать, да и то недолго.
3) Сама только то и делаю, что с пятого на десятое перескакиваю, а сие для науки отнюдь не сподручно.
4) Никогда не случалось мне чужие речи слышать без того, чтобы не взяла меня охота из сих речей кое-что исключить или кое-что к ним прибавить, не оттого, Бог свидетель, что желаю себя знающей выставить, но исключительно оттого, что желаю сбыт этого товара, который, признаюсь, может нам порой очень сильно пригодиться, облегчить для себя и собратьев своих.
5) Наивернейшее доказательство незнания моего сводится к шести бесценным словам; сей Палладиум незнающих в том заключается, что там, где недостает мне образования, говорю со всем смирением: Я об сем ничего не знаю[583].
6) Никакой ученый лучше не скажет.
7) Сказанные ученые на мои вопросы отвечать не умеют.
8) Нет у меня грамот о познаниях и учености ни от какой компании, которая ими промышляет.
9) Я спорить не люблю.
10) Других слушаю охотно.
11) Надеюсь, что все доказательства сии вместе собранные за меня говорят со всею очевидностью[584].
12) Вверяю судьбу свою праведному судье, которого на сей случай изберут.
NB. Само собой разумеется, что покорюсь любому решению, какое он вынесет, и приму его с радостью.
Екатерина Великий (надеюсь, что согласится Европа с сим именованием, какое я ей присвоил), Екатерина Великий преставилась[586]. Страшные эти слова с трудом произнести можно. Вчера не сумел бы я их вывести; но сегодня стеснение одолею, чтобы ее изобразить, как должно.
Сей набросок ее черт или, вернее сказать, все сии маловажные черты на звание анекдотов не притязают: только для того их здесь привожу, чтобы ее портрет хоть сколько-нибудь сходный набросать; вот что мне на ум приходит нынче, когда стремлюсь сердце, сим ужасным происшествием уязвленное, чем-либо занять.
Фигура ее известна по картинам и реляциям и почти повсюду воспроизведена достоверно. Еще шестнадцать лет назад была она очень хороша собой[587]. Заметно было, что скорее красива она, чем миловидна; величие чела ее смягчали глаза и приятная улыбка, но чело было всего красноречивей. Не стоило Лафатером быть[588], чтобы на нем прочесть, точно в книге, гений, справедливость, правоту, отвагу, глубину, ровность, кротость, спокойствие и твердость; широкое сие чело обличало богатство памяти и воображения; заметно было, что в сей голове для всего есть место; подбородок слегка заостренный вперед не слишком выдавался, но и втянут не был и вид имел благородный[589]. Правда, овал лица обрисован был нечетко, но не мог не нравиться бесконечно, ибо на устах прямота и веселость обитали. Надо полагать, была она некогда свежа и с красивой грудью: впрочем, не в ущерб талии, тоненькой и хрупкой; но в России быстро женщины полнеют. Была она опрятна, и когда бы не стягивала волосы слишком туго, а позволила им свободно падать, имела бы вид куда более привлекательный.
Не заметно было, что она малого роста[590]; сказала мне однажды очень неторопливо, что отличалась прежде чрезвычайной живостью, — однако ж в сие поверить не было никакой возможности. При входе в гостиную неизменно делала по-мужски три русских поклона: направо, налево и вперед. Все в ней размеренно было и продуманно. Искусством слушать владела в совершенстве, а ума имела столько, что даже когда думала о другом, казалось, что все слышит. Никогда не говорила ради того, чтобы говорить, а тех, кто с нею говорил, возвышала. Впрочем, у императрицы Марии-Терезии чар пленительных больше имелось: с первого взгляда всем угождала и всех покоряла: увлекалась сама желанием нравиться всем на свете, а изящество ее давало к тому средства более естественные.
Наша императрица восхищала. Российская производила поначалу впечатление менее сильное и покоряла постепенно.
Обе в том сходствовали, что даже при конце света, когда impavidas ferient ruinae[591], остались бы непреклонны. Великие их души от превратностей броня защищала: энтузиазм предшествовал одной и следом шел за другой.
Не будь Екатерина Великий женщиной, имей она возможность мужскими делами заниматься и все самолично видеть, повсюду бывать, во все подробности входить, не осталось бы в ее империи ни единого злоупотребления. В остальном же была без сомнения более великой, нежели Петр I, и никогда бы позорный прутский мир не заключила[592]. Напротив, из Анны и Елизаветы мужчины получились бы посредственные, но родившись женщинами, правили они не без славы[593]. Екатерина II их достоинства присоединила к другим, которые ее соделали не столько самодержицей, сколько созидательницей собственной империи. Политиком была несравненно более великим, нежели сии две императрицы; в отличие от Петра Первого, никогда на риск не шла и хоть воюя, хоть миротворя, из всех испытаний победительницей выходила.
Были у императрицы все прекрасные, то есть все великие свойства Людовика XIV. Сходствовала с ним щедростью, празднествами, пенсиями, приобретениями, роскошью. Двор свой содержала лучше, ибо ничем театральным и преувеличенным не грешила. Зато смесь мундиров военных c пышными азиатскими нарядами тридцати различных народов вид имела внушительный. Не столько тратя, Людовик себя почитал nec pluribus impar[594], а Александр — сыном Юпитера Амона[595]. Речи ее без сомнения драгоценны были. Но сама она им по видимости значения не придавала. Внешнего обожания не требовала. При виде Людовика XIV все трепетали. При виде Екатерины II все успокаивались. Людовик от славы хмелел: Екатерина ее искала и добывала, но головы не теряла. А было от чего во время триумфального нашего и романического путешествия по Тавриде — нескончаемой феерии с сюрпризами, эскадрами, эскадронами, иллюминациями на каждом шагу, волшебными замками, садами, ради императрицы разбитыми за одну ночь; было от чего посреди побед и почестей, когда видела она у своих ног валахских господарей, кавказских царей, лишившихся престола, семьи гонимых государей, которые у нее помощи или убежища просили. Не вскружилась у нее от всего того голова; на поле Полтавской битвы[596] услышал я от нее: «И вот на чем держатся империи: один день все решает. Не сделай шведы той ошибки, на какую вы, господа, мне указали, мы бы здесь не стояли».
Ее Императорское Величество о роли рассуждала, какую должна в мире играть, но знала, что сие всего лишь роль. Пришлось бы ей другую роль играть в другом звании, так же хорошо бы ее исполнила благодаря своему здравому уму. Но роль императрицы лучше шла к лицу ее, к походке, к величию ее души и к огромности ее гения, столь же обширного, что и империя, коей она управляла. Она себя знала и знала цену заслугам. Людовик людей выбирал по вдохновению или склонности. Екатерина выбор совершала на свежую голову и каждого человека на место ставила, ему подобающее. Часто мне говорила: «Не могу без смеха видеть, как пугается генерал или министр, когда я с его врагами милостиво обращаюсь. Но мне-то, думаю, они не враги. К их услугам прибегаю, потому что есть у них таланты: а прочие мне смешны, коли полагают, будто откажусь я от услуг тех, кого они не любят».
Часто даже милости оказывала попеременно то одним, то другим, и оттого все они усердие удваивали и за собой больше следили. Именно насчет всех этих способов себе покорять, но самой никому не покоряться, написал я ей однажды: «Сколько разговоров о кабинете петербургском! Между тем не знаю я кабинета более крошечного, ведь всего-то в нем несколько дюймов. Простирается он от одного виска до другого, от переносицы до лба»[597].
Покидая одну из губерний, ею посещенных, и уже садясь в карету, продолжала императрица осыпать тамошних жителей похвалами, благодарностями и дарами. Я ей сказал: «Кажется, Ваше Величество всеми этими людьми премного довольна. — Вовсе нет, — отвечала она. — Но я хвалю очень громко, а браню очень тихо»[598].
Всегда произносила она добрые слова, и я могу таковых тысячу привести: но никогда острых слов не произносила[599]. «Разве не правда, — спросила она у меня однажды, — что вы от меня никогда игры словами не слышали? Вы не ожидали, что я так глупа?» Я ей отвечал, что, по чести говоря, почитал нужным в разговоре с ней всегда ум свой брать на изготовку, что она себе все позволяла и с истинным фейерверком сходственна: и что больше мне по душе ее небрежная беседа, которая возвышенной становится, лишь только доходит дело до прекрасных страниц истории или государственного управления, до эпизодов трогательных или великих.
«Какой вы себе меня представляли?»[600] — «Высокой, сильной, с глазами, как звезды, с большими фижмами». Она об сем вспоминала со смехом: и частенько меня в сем упрекала. «Думал, — прибавил я, — что надобно Вами только восхищаться. А сие дело очень скучное». Именно в сем контрасте простоты во всех ее речах с великими ее деяниями и был источник ее пленительности. Смеяться могла над убогостью, над цитатой, над глупостью, забавляться разным вздором. Запоминала самую ничтожную шутку и пускала ее в ход самым курьезным образом. Рассказал я ей, как ответил одной петербургской даме, которая меня тем попрекнула, что я у нее в гостях говорил мало и вид имел скучный. Сказал, что узнал о тяжелой болезни тетушки, которая меня воспитала: мол, она уже одной ногой в могиле. С тех пор когда императрица в дни больших празднеств начинала скучать, говорила мне порой: «Я вот-вот лишусь дядюшки». Тотчас за моей спиной слышался шепот: «При дворе объявят траур». Принимались искать сего дядюшку в альманахе, но найти не могли.
«Не правда ли, — сказала она мне однажды, — что для Парижа у меня бы остроумия не хватило? Уверена, что если бы туда отправилась, по примеру соотечественниц моих, меня бы на ужин не позвали». В разговорах со мной себя порой называла «Ваша непоколебимая», потому что однажды, когда мы о душевных свойствах рассуждали, я ее таковой назвал[601]. Слово сие, которое она в течение четверти часа нарочно произносила, подчеркивая его звучность и величавость, ее забавляло, особенно когда она, чтобы оно еще длиннее сделалось, говорила так: «Во мне, следственно, много непоколебимости».
«Как быть? — говорила она мне, — я только то знаю, чему меня выучила мадемуазель Кардель[602]. Она была старая гувернантка из французских беженок. Она меня выучила тому, что для брака с соседом требовалось. К иному мы с мадемуазель Гардель не готовились».
В одном из писем ко мне, писанном во время последней войны со Швецией, когда шел морской бой: «Ваша непоколебимая пишет Вам под гром пушек, от которых дрожат стекла моих покоев»[603]. Никогда не видел я ничего более разумного и стремительного, чем ее распоряжения во время сей неожиданной войны, собственной ее рукою писанные и отсылаемые князю Потемкину во время нашей осады Очакова. Внизу приписка стояла: «Верно ли я поступила, учитель?»[604].
Императрица себя всегда в незнании винила[605]: однажды со мной о сем предмете разговорилась, а я ей доказал, что знает она наизусть Перикла, Ликурга, Солона, Монтескье, Локка, знает все про Италию и Францию недавних времен и вообще про историю всех стран; сказал ей: «Коль скоро Вашему Величеству угодно, скажу о ней то, что слуга отца Гриффе[606] о нем говорил, когда мне жаловался, что никогда не знает его господин, куда положил свою табакерку, перо и носовой платок: „Право слово, сей муж не такой, как вы думаете: кроме науки, ничего не знает“».
Императрица своим мнимым незнанием пользовалась, чтобы насмехаться над врачами, академиями, полуучеными и лжезнатоками. Я с ней соглашался в том, что в живописи и музыке она познаний не имеет[607]; однажды даже ей доказал чуть убедительнее, чем она хотела, что и в архитектуре у нее вкус посредственный. «Согласитесь, — сказала она мне, показывая свой новый дворец московский[608], — что эта анфилада великолепна». «Красива, как больница, — отвечал я, — но для царской резиденции ничтожна: для каждых покоев двери слишком велики, но малы для такого длинного ряда комнат, которые все, как в Вашем Эрмитаже, одна на другую похожи».
Несмотря на некоторые изъяны в архитектуре и пристрастие ее, хорошо мне известное, к одиннадцати домам готическим[609], публичные и частные здания, при ней выстроенные, сделали Петербург красивейшим городом мира. Собственные ее вкусы заменяли ей тот вкус, какого я за ней не признаю, чтобы не восхищаться ею беспрестанно. Однако ж собрала она в своей резиденции совершенные творения всех родов. Хвалилась, что в медалях сведуща. Я за то не поручусь.
Но слух ее антимузыкальный препятствовал ей механизмом стиха овладеть, хотя мы с графом де Сегюром[610] во время плавания по Борисфену[611] пытались ей в том помочь, а она нам в ответ: «Видите, господа, вы меня только оптом хвалите, в розницу же незнающей находите». А я ей возразил, что одной наукой овладела она в совершенстве. — «Какой же?» — «Наукой впопадности»[612]. — «Этого мне не понять». — «Ни единого разу Ваше Величество ничего такого не произнесли, не повелели произнести, не переменили, не приказали, не начали и не закончили, в чем бы в ту минуту нужды не было». — «Быть может, — отвечала она, — это дело недурное. Но приглядимся получше. Блеском части своего царствования обязана я князю Орлову: это он присоветовал мне флот в Архипелаг отправить[613]. Тавридой обязана я князю Потемкину[614], а равно и изгнанием всякого рода татар, которые вечно империи угрожали. Лишь одно сказать можно: я этих господ воспитала. Победами обязана я фельдмаршалу Румянцеву. Вот что я ему сказала: господин фельдмаршал, будет схватка; лучше самому бить, чем битым быть. Захватом Пугачева, который едва до Москвы не дошел, а то и дальше, обязана я Михельсону[615]. Поверьте, все дело в том, что я в людях счастлива; а если подданные мною сколько-нибудь довольны, то лишь оттого, что я в правилах своих тверда и со всеми обхожусь ровно. Тем, кого на службу принимаю, даю много власти. Если в губерниях, граничащих с Персией, Турцией и Китаем, кое-кто сие во зло употребляет, тем хуже для них. Я про то разузнать стараюсь.
Знаю прекрасно, что там говорят: покарают нас Господь и императрица. Но один высоко, а другая далеко. Вот каковы мужчины, а я всего только женщина». Еще сказала она: «В Вашей Европе, ручаюсь, меня терпеть не могут. Только о том и толкуют, что я разорюсь: слишком, мол, много трачу. А в моем малом хозяйстве между тем дела идут потихоньку».
Она эти слова любила, и когда хвалили ее за порядок и трудолюбие, ответствовала часто: «Надо же за малым своим хозяйством приглядывать».
Слова же ее «я этих господ воспитала» напомнили мне о тех, коих ради отдохновения или разделения своих трудов удостаивала она самого сокровенного доверия и кого из сочувствия во дворец приглашала. Сила ума ее сказывалась в том, что именуют неточно слабостью сердца. Никто из сих людей никогда ни власти, ни влияния не получал, но Ее Императорское Величество самолично их к делам приобщала, когда почитала доверия достойными; приносили они пользу. Право же получали почетное говорить правду и правду выслушивать. Так, видел я, как граф Мамонов[616], этой доблестью обладавший в совершенстве, всегда готов был милости лишиться: противоречил, покровительствовал, советовал, настаивал, возражал. И видел я, что были ему за это благодарны, что восхищались его верностью дружбе, честностью и постоянным желанием творить добро и добрым быть.
Говорила мне: «Мотовство мое, о коем так много говорят, есть не что как бережливость; все потраченное остается в России и однажды ко мне воротится. Кое-что еще у меня осталось; но как вы мне открыли, что продадите, проиграете или потеряете брильянты, кои я вам подарю, вот вам кольцо с портретом моим, которое всего лишь сто рублей стоит».
Одаривала она по самым разным причинам: помимо той щедрости государя великого и могущественного, о которой я уже говорил, дарила еще из благородства прекрасной души, из благотворительности доброго сердца, из женского сострадания и из желания наградить верных слуг. Не знаю, в уме ли тут было дело или просто в стиле ее души, но она всему удивительный вид сообщала. Например, написала графу Суворову: «Вы знаете, что я без очереди не произвожу в чины. Но вы сами произвели себя в фельдмаршалы»[617].
В путешествия всегда с собой брала табакерку с портретом Петра I и мне говорила: «Сие ради того чтобы в каждую минуту спрашивала я себя: Что бы он приказал, что бы он отстаивал, что бы сделал, будь он на моем месте?»[618]. Уверила она меня, что Иосифа II любила не только потому, что он в каждодневном общении с нами любезен был, но и потому, что Петра I напоминал деятельным своим нравом и желанием учиться и учить, а равно и преданностью государству. «У него ум серьезный, говорила она мне, и однако же приятный. Занят он всегда вещами полезными, и ум его никогда трудиться не прекращает. Горе тем несправедливым людям, который не поняли, чего он стоит».
Императрица своим духовенством была горячо любима, хотя часть могущества и богатства у него отняла[619]. Когда Пугачев поднял свой бунт, он вместе со своей шайкой врывался с саблей наголо в церкви и требовал, чтобы священники молились за него; один священник при виде его взял Святые Дары и двинулся ему навстречу со словами: «Доверши свои злодеяния, негодяй, убей меня, когда у меня в руках тело Господа нашего Иисуса Христа. Отруби мне голову, если посмеешь. Я сейчас молился за великую нашу императрицу».
Невозможно было при императрице ни о Петре I, ни о Людовике XIV дурное слово сказать, не говоря уже о религии и нравственности. Разве что острое словцо можно было себе позволить, но, однако ж, под покровом, чтобы она посмеялась тихонько. Себе никогда острословия не позволяла в этом роде, и никаких личностей; но порой в присутствии той особы, которой шутка касалась, отпускала словцо совсем не обидное, которой самой особе этой удовольствие доставляло.
Вырвалось у меня однажды замечание насчет Людовика XIV, когда мы с императрицей в Царском Селе прогуливались; еле вымолил себе прощение. «Все же, — сказал я ей, — не может Ваше Величество не признать, что великому сему королю для прогулок требовалась всегда прямая аллея не менее 120 футов ширины вдоль канала столь же широкого: в отличие от вас, не знал он, что такое тропинка, ручей и луг».
Имел я случай убедиться в ее отваге. Перед въездом нашим в Бахчисарай[620], дюжина лошадей, чересчур слабых для нашей большой шестиместной кареты, понесли, а вернее сказать, нас понесли к оврагу. Сомнений не оставалось, что мы свернем себе шею. Я бы сильнее испугался, когда бы не захотел проверить, испугалась ли императрица. Она безмятежна была, как давеча за завтраком.
С книгами для чтения нелегко было ей угодить. Ни слишком грустных не желала, ни слишком тонких, где ума и чувства в избытке. Любила она романы Лесажа; любила Мольера и Корнеля. «Расин не по мне, — говорила она, — исключая „Митридата“». Некогда смеялась над Рабле и Скарроном; но после об том не вспоминала. Она все легкомысленное или внимания не достойное в памяти не держала, но достойное не забывала никогда. Любила Плутарха в переводе Амио[621], Тацита в переводе Амело де ла Уссе[622] и Монтеня. «Я галльская жительница Севера, — говорила она, — я только старый французский язык понимаю. Новый мне непонятен. Захотела я попользоваться Вашими господами-остроумцами на — ист[623], испробовала их. Иных к себе пригласила, с иными переписку завела[624]. Они мне наскучили, а меня не поняли[625]. Другое дело — мой добрый покровитель Вольтер. Знаете ли вы, что это он меня в моду ввел? Отплатил мне сторицей за то, что я его всю жизнь с охотой читала: он, забавляя, множеству вещей меня научил»[626]. Императрица современную литературу не любила и не знала, и в логике сильнее была, нежели в риторике. Легкие ее сочинения, как, например, комедии, имели цель нравственную, как то критика путешественников[627], модников, мод, сект и, главное, мартинистов, коих почитала она опасными[628]. Все письма ее ко мне полны великих идей, могучих и на редкость светлых, порой критических и даже язвительных, особливо когда что-либо в Европе ее возмущало, а равно веселости и добродушия. В слоге ее больше ясности, нежели легкости. Ее «История России»[629] не уступает, на мой вкус, «Хронологическим таблицам» президента Эно[630]. Но мелкие оттенки, прелестные детали, колорит ей не давались. Фридрих II с колоритом тоже не был в ладу, но зато все прочее в его сочинениях нередко обнаружить можно; литератором он был лучшим, чем Екатерина.
Порой говорила она мне: «Все бы вам надо мной насмехаться. Что я такого сказала?» — «Старое французское слово, которое нынче уже не в ходу, а другое слово произнесли неверно. Ваше Величество, например, вахханка говорит вместо вакханка». Обещала она мне исправиться, а потом опять меня смешила, когда, например, очень любезно кому-то любезность делала и биток посылала прямо в лузу, отчего я дюжину рублей выигрывал.
Самый главный ее обман в том заключался, чтобы не все говорить, что она думала и знала: но никогда ничего двусмысленного, ничего лукавого с ее уст не слетало. Была она слишком горда, чтобы обманывать: а когда обманывалась сама, то, чтобы сие исправить, на свою удачу полагалась и на власть над событиями, кои себе покорять любила. Правда, мелькали у нее кое-какие мысли касательно изъянов, какими конец царствования Людовика XIV был омрачен, но рассеивались, как дым. Я один в целом свете видел, что когда турки ей войну объявили, сие заставило ее заподозрить ненадолго, что нет в мире ничего прочного, а слава и успех суть вещи зыбкие[631]. Но спустя четверть часа вышла она из своих покоев с таким же ясным лицом, как и до получения известий, и уверенностью ее вся Империя прониклась.
Я над нею суд произвел при ее жизни такой, какой вершили над царями египетскими после их смерти[632]: раздирая тот покров невежества и злобы, что частенько историю скрывает. Иначе утратил бы я все очарование ее общества, или, вернее сказать, с ним бы не свыкся. Человеколюбие выказывала она постоянно. Однажды мне сказала: «Чтобы слуг не будить слишком рано в такой холод, я сама огонь в камине разожгла. Мальчишка трубочист думал, что я только в половину шестого встану, и в то время трубу чистил. Завопил, как черт. Я огонь скорее погасила и у него прощения попросила».
Известно, что почти никого она в Сибирь не отправила, а если и отправила, обращались там с ними очень хорошо; никогда никого на смерть не осудила[633]. Частенько судей просила приговоры смягчить. Советовала им проверить, не ошиблась ли она, и нередко обвиняемым подсказывала способы защиты. Впрочем, видел я в ней и мстительность особого рода: чтобы смутить тех, кто ее прогневил, но, однако ж, достоинств не лишен, бросала она на них взгляд, исполненный доброты, или даже милость им оказывала; случалось сие с вельможами, на ее счет злословившими. Вот черта ее деспотизма: запретила она особе, вхожей в ее общество, в собственном доме обедать; сказала: «Дважды в день будет для вас у меня накрыт стол на двенадцать персон. Вы гостей любите; будете их теперь у меня принимать: я вам разоряться запрещаю, но кутить приказываю, как прежде, раз вам это по сердцу».
Клевета, не пощадившая самую прекрасную, самую лучшую, самую чувствительную из королев[634], за чью душу и поведение вправе я вступиться, не пощадит, может статься, и память славнейшей из государынь, и могилу ее терниями забросает. Истребила клевета цветы, которые подобали могиле Антуанетты. Потщится вскорости сорвать лавры с могилы Екатерины[635].
Захотят, может статься, ее славу умалить так называемые искатели анекдотов, сочинители пасквилей, проныры, повсюду истории вынюхивающие, или же равнодушные наблюдатели, жаждущие изречь что-нибудь острое или денег заработать, или же недоброжелатели, или же записные негодяи[636]. Но она над всеми восторжествует. Вспомнят потомки о том, что видел я своими глазами, когда вместе с ней 2000 лье проехал по ее владениям: любовь и восхищение подданных, любовь и энтузиазм солдат. Видел я, как они, презирая и пули неверных, и разгул стихий, утешались и ободрялись в окопах, твердя имя Матушки, кумира своего.
Наконец, видел я то, чего об императрице не сказал бы никогда при ее жизни, но что любовь к истине заставила меня написать на следующий день после того, как узнал я, что блистательнейшее светило полушария нашего закатилось.