Хотите загадку? Вот она. Вы увидите самый неумелый в мире и при этом чрезвычайно похожий портрет самой восхитительной на свете женщины; портрет готов: могу на этом остановиться. Вы находите его занимательным? Что такое портрет без теней? Мне нравится и китайская бумага[380]. Вы все же хотите знать, что собой приблизительно представляет госпожа Абажай?[381]
У нее вид и нимфы, и богини. Первая — всего лишь милая, вторая — всего лишь величественная. Госпожа Абажай всего лишь женщина; но какая! Выражение ее лица — словно просьба о прощении за его полные благородства черты; сладостная нега в ее глазах, которую ей хотелось бы скрыть, также молит о пощаде; зато ее плавные, мягкие движения ей нравятся. Она и не против своих плечей и шеи, на коей так прочно высится ее красивая головка. Непостижимая умеренность и такт, мною ни у кого не виданный, руководят ее поведением, тогда как ум, не нанося урона душе, управляет ее внутренним миром. Ум не властвует над ней, но служит упорядочению ее жизни и не остановил бы ее, завладей им кто-нибудь достойный ее. Тем, что называют добродетелью, она обязана всего лишь обстоятельствам; но, потеряй она добродетель, ее репутация не пострадала бы. Ею восхищаешься невольно, и об этом не догадываются в особенности женщины, рядом с коими столь явно ее превосходство. Ее искусство состоит в том, чтобы придать ценность другим, и она обращается с ними с такой мягкостью, что быть ей за это благодарным даже не приходит в голову. Непринужденно и словно не помышляя об этом, более или менее весело или просто, с большими или меньшими затратами она находит способ проводить всех своих гостей довольными. Она распределяет их по разрядам, прекрасно судит о них и, не принимая скучающего вида, очаровывает тех, кто нагоняет скуку, или избегает их.
Когда все столь необычным образом сочетающиеся с грацией и красотой таланты производят слишком сильное впечатление, так что какой-нибудь восторженный поклонник не отстает от нее, что ей немного досаждает, она списывает это на свою страну и говорит (с видом, который я всегда предвижу и над которым всегда потешаюсь): «мы рано выходим в свет», «мы приучены ко всем этим невзгодам»; «женщины Севера, их манеры… не знаю, что Вам сказать…».
Вы можете сказать: «Мы, госпожа Абажай, милостию Божией и милостию Граций»; ибо кто подобен Вам на Вашем Севере и на европейском Западе? У Вас, конечно, в изобилии прелестные манеры, очарование и обольстительность, свойственные жительницам Франции, но в Ваших чарах есть добродушие (если можно так сказать), которого там не знали. Стань француженка такой, как Вы, она бы смутила и была невыносимой. Госпожа Абажай, дабы простить ее за то, что она так нравится, прибегает, быть может, к чему-то азиатскому, восточному, являет нам нечто весьма необычное. Я посмеиваюсь над госпожой Абажай: я вижу, что ее скромность, отнюдь не наигранная, — не более, чем ее немного забавная черта. Не замечает ли она и того, что она добра к своему мужу, к своим детям, друзьям, что она сама — душка, галантный человек, славная княгиня, уживчивая, надежная, ни безудержная, ни восторженная? Ее возвышенная натура, как и ее чувствительность, скрыты до той поры, когда они должны проявиться. Госпожа Абажай, между нами говоря, Вы — истинное совершенство: но я о том никому не скажу.
Я готов, дражайшая княгиня, выдать Вам и свидетельство о Вашем превосходстве над всеми женщинами, если Вы станете одной из них[384]. Я видел, как Вы появились на свет, явились в свете и стали той, какая Вы сейчас[385]. Эту великолепную голову ничто не взволновало, не вскружило. Лицом Вы стали краше, а разумом еще краше. Усыпанный розами, он оградил Вас от их шипов.
Ваша жизнь была нескончаемым торжеством. Всегда было модным восхищаться Вами, и Вас более боготворили, нежели любили.
Именно эти три вещи Вы испытаете со мной. Красив, как амур, и восемнадцати лет, в Вашем присутствии я бы даже не рассчитывал обольстить Вас. Ваш ум тут же указал бы Вам на опасности. Ничто Вас не ослепило. Вы побоялись отречься от престола, если воспользоваться выражением госпожи де Куаньи[386], а если Вам и приходила в голову сия фантазия, Вы не нашли никого, кто был бы этого достоин.
Я не могу объясниться с Вами взглядом. Надо быть похожим на Вас. Я не могу говорить с Вашей душой. Бог весть, какие струны надо было бы задеть, чтобы найти в ней отзыв. Я могу только обратиться к Вашему слуху и проникнуть через него в Ваш разум, тот самый, который некстати уберег Вас от стольких очаровательных, но рискованных ловушек, и должен был бы в этот самый момент не выдержать собственной тяжести[387]. У Вас на голове явно был громоотвод, отводивший молнии.
Именно Ваш покой, Вашу безмятежность я предлагаю Вам нарушить. То была бы русская баня с резким переходом из сильнейшего холода в сильнейшую жару, что укрепляет здоровье и делает Ваш народ превосходящим другие. Со всей Швейцарии сбегались посмотреть на вулкан, извергавшийся посреди прекрасного озера Леман. Какой повод для удивления, если бы это произошло в Вашем сердце. Поскольку завистники самого безоблачного счастья могли бы его нарушить, я бы предпочел взять в качестве нашего девиза стих, который я Вам вчера цитировал: «любовь, но без молвы, и нега без тревог»[388]. Дражайший, любезный Платон Московский[389] освободит Вас от обетов, данных Вами Платону Греческому[390]. Порой Вы сами, быть может, думаете о том, чтобы покинуть его школу. Вы отнюдь не ищете кого-нибудь, кто подал бы Вам руку, дабы выбраться из нее. К счастью, ради счастья господина С. и П. Вы бы пожертвовали своим счастьем [1 слово нрзб.][391].
Я бы рассердился, кабы Вам пришла в голову эта ничтожная мыслишка, что новое счастье заставляет пройти прежнее[392]. Но мне-то, некогда следовавшему за знаменами славы, остается еще много чести. Она бы стала основой моего удовольствия. Это как если бы я устал одерживать победы над нашими врагами[393]. Последняя доставила бы мне столько же удовольствия, сколько и первая. Удивление и радость от первой победы не заставили бы меня немедленно начать блистать на поле битвы. Я бы решил, что это сон. Но, весьма пристально глядя на Вас, я бы убедился, что это не обман. Пастушок Парис дарит всего одно яблоко. А я подарил бы Вам три, ибо в Вас сочетаются три богини, коих он судил и долго разглядывал[394].
Нисколько не унижусь, уверяя Вас, до какой степени я почувствовал бы и оберегал свое счастье. Только взаимные интересы заставляют заключать союзы. В моих интересах было бы сохранить мою добродетель, а в Ваших — потерять свою. Было бы забавно одурачить свет, который не догадался бы о Вашем благоразумном безумстве, и Вашей добродетели добавилось бы пряности. Ни единого дня однообразного, пресного или проведенного в дурном настроении. Господин Нинон не был бы вправе быть требовательным. Он позволил бы Вам играть по-крупному. Вы отдавали бы ему отчет о Ваших успехах. Он радовался бы им вместе с Вами. Он, возможно, управлял бы ими и был бы Вам полезен во многих отношениях. Я любил бы себя в Вас. Я любил бы Вас в себе.
О![395] Как мы оба были бы счастливы! Не отвечайте мне. У Вас нет ни единого возражения. То был бы курс нравственности, спекулятивной и практической философии и непрерывного удовольствия, коего недостает, дражайшая княгиня, Вашему воспитанию. Вы добавите весьма приятный эпизод в историю Вашей жизни: и Вы завершите мою всем тем, что может наиболее украсить весьма благородную и удачную карьеру.
Наша жизнь была бы как ни у кого другого. Ибо мы ни на кого не похожи. Когда Вы только вступали в свет, у меня не было бы больше надежд, чем сейчас. У Вас явно громоотвод на голове, который предохраняет от гроз. Впрочем, молния редко ударяет в сердце. У меня уже тогда не было юношеской одержимости, которая мешает изучить внешность.
Не моя в том вина[397]. Я искал женщину, более достойную любви, дражайшая княгиня. Я ее не нашел. Потому приходится возвернуться к Вам.
Не довольно ли Вы были красавицей во всей Европе? Приезжайте сюда и станьте душкой[398]. Любовь, а вернее то, что, как Вам известно, является ее наградой, заставит меня примчаться в Берлин; а дружба не может заставить меня проехать далее Дрездена.
Потому поезжайте все же в Дрезден, если здесь Вам не будет лучше. Приезжайте сюда очиститься от всех Ваших пакостей, ежели Вы таковые сотворили, невзирая на Ваши клятвы, что Вы будете верны мне и равнодушны ко всем остальным. Приезжайте пить воды Эгры в Теплице и подготовить небольшой премилый репертуар. Недавно армейским запретили играть в комедиях. Но я добился столь малого на армейском поприще и мне так славно помешали играть значительную роль на сцене мира, что, полагаю, меня не осудят за маленькую роль в театре Кристины[399].
Намедни я сам себя дурачил все утро: я не мог поверить, что господин Бейме, секретарь кабинета министров короля Пруссии[400], в карете с восемью лошадьми и восемью людьми, не был самим королем. Мне пришлось разоблачить его инкогнито: я был уверен, памятуя о его благодеяниях и о том, что я не переставал возвещать о моей к нему любви, что сие не придется ему не по нраву.
Как славно королева Неаполя[401] отделала Щербатова[402]! Приезжайте и заставьте меня погоняться за зайцем. Я устрою Вам милое жилище. Я хочу простереться у Ваших ног, кои покамест лобызаю, дражайшая княгиня, и люблю Вас более того, что мне любо.
Вы понимаете, конечно, дражайшая княгиня, что я не нарушу ради Вас моей клятвы никогда не посылать писем тем, кто находится за четыреста или пятьсот шагов от моей постели. Но поскольку Вам, должно быть, смертельно скучно, Вы могли бы отправиться в Вену, а мне бы так хотелось, чтобы Вы прибыли во главе Вашей колонии и устроились на моей горе.
У меня даже нет желания сказать Вам, что я Вас люблю, ибо если сие не похоже на обмен признаниями в любви, то мое письмо превратилось бы в грамоту, жалованную за дурной вкус, а я не хочу посягать на Вашу честь. Ради нашей с Вами чести у меня даже есть желание велеть начертать на моей могиле «Здесь покоится тот, кто был по нраву княгине Долгорукой, супруге князя Василия». Вы советуете мне сие? Разве не лучше сделать так, чем свидетельствовать всему миру о Вашей хладной добродетели и опрометчивой, воплощенной суровости?
После Вашего отъезда Теплице на семь часов без перерыва превратился в звенящий[404] и пляшущий остров, неслыханно блистающий обнаруженными в нем красавицами. Мои австрийские офицеры, руководимые моими валлонскими офицерами, дали вчера великолепный бал. Зал был весь в цветах. Турецкая музыка — в течение ужина, сервированного на столе на восемьдесят приборов и еще на сотне столов вокруг. Наш славный герцог Альберт[405] в качестве сына польского короля танцевал полонез, выделывая все па прежних времен.
Поверьте мне, дражайшая княгиня, вернитесь к нам, не стыдитесь покинуть Эгру как [излишества]. Расстаньтесь и с Вашими заблуждениями и любите меня не умом, ибо таковой отсутствует, но безумно. Обнимаю моих дражайших любезных князей и бесценного аббата. Не желая хвалить Вас, я вынужден признать Ваше благоразумие и сердечное к ним отношение.
Я славно спал. Я не пролил ни единой слезы и на следующий день, то бишь нынче, в ясном уме, проходя мимо домов, где Ваши путешествия давали мне пищу для забав и где последнее из них внушило мне любовь к Вам, я почувствовал нечто необычайное. Люблю ли я Вас еще более, чем могу вообразить? Ну, что ж, в этом нет беды. Судя по тому, как обстоят дела, два-три моих чувства будут всегда удовольствованы в вашем обществе, дражайшая княгиня, и я не соскучусь. Мне будет жаль Вас, если Вам откажут в такте и вкусе: покамест же я скажу себе: она играет с любовью, это месть дитяти. Тут-то она и поймается.
Когда, после того как Вам придется попоститься из‐за отсутствия восхвалений, поскольку мои для Вас — ничто, и, обшарив всю Вену, Вы возьмете меня за неимением лучшего, то будет для меня бесчестьем. Но я не гордец. Я испью мой позор в чаше сладострастия. Вы у меня в голове, в сердце и повсюду. Мне хватает ума остановиться, когда я вижу вещи невозможные; но таковых нет: их заменили бесчисленные возможности, удобные случаи и огромная пустота, о коей я Вам объявляю.
Маловато для всевозможных успехов. У Ваших ног среди прочих будет Пейджет[407]; но наследовать двум-трем козявкам дурного тона не польстит Вашему самолюбию: и потом Вы узнаете, что он любит другую и что на него всякий раз находит причуда жениться. Вы станете прекрасной Арсеной, я стану инкогнито вашим угольщиком[408].
Чем больше Вы будете твердить о странности моей поздней любви, тем легче Вам будет вознаградить ее. Этому никогда не поверят. Никто не знает, что такое купить друга ценой мнимой жертвы, и ценой чего еще? Разделенного удовольствия, доверия и веселья. Вы меня всегда воодушевляли. Я увидел Вас как первую женщину.
Ныне я люблю Вас как самую желанную. Я почитал Вас как мужчину и обожал как божество. Сделайте так, чтобы я любил Вас как друга после того, как чувству дружбы предшествовало другое.
Я попросил бы у Вас любви, если бы мог внушить ее: но она никогда бы не дала мне власти над Вашими прелестями. Сие могло бы быть следствием легкого интереса, благодарности, любопытства, шутки, своенравия, праздности и того, как я Вам говорил, дражайшая княгиня, что должно было произойти лишь три-четыре года назад и чему я окажу честь.
Не ведаете ли Вы, великолепная женщина, счастья от неверности без веры? Напрасно я бы объявлял об этом, никто бы не поверил, а я, коему известна история Вашей жизни, стал бы славен тем, что многому научил Вас.
Я позволяю здесь немного любить меня моему агнцу[409] только затем, чтобы доказать, что еще возможно, не бесчестя себя, даровать мне то, что я прошу. Но все же у меня мало надежды, отчего мне трудно явить то, что я тогда бы почувствовал. Ныне меня вдохновляют честь и желание. Придерживаясь принципа расход сверяй с приходом, я не дерзаю предаться пылу, который сдерживаю в груди. Я говорю Вам обо всем этом рассудительно и не произношу слова любовь, столь пресного и избитого, но я уверен в том, что на два десятка степеней выше этого слова, которое слишком мало для Вас значит, и в страсти, никогда доселе не виданной… как Вы бы удивились и посмеялись, посмеялись, быть может, даже больше, чем предполагаете. А я, Геракл, поразивший чудовищ добродетели, гордости, властолюбия, легкомыслия, равнодушия и превосходства над всем женским полом, сколь был бы я горд! Вашему взору предстал бы новый мир. Иная жизнь придала бы остроты той, коей Вы живете, блистательной, это правда, но каковой в отсутствие иного Вы пресыщены.
Ваши придворные доставят Вам удовольствие, на миг. Вы очаруете их взор, но не их ум, ибо он не сможет оценить Ваш, и бесчисленные оттенки Вашей грации и Вашего совершенства. Только я, дражайшая княгиня, по-настоящему способен на это в мире. Потемкин ничего не смыслил в Ваших прелестных европейских формах. Французы — в восточных. И никто ничего не смыслил в красоте Вашей души, ибо ни у кого нет ни времени, ни желания искать в Вас глубины. Ваша логика, Ваш разум ускользнули от ослепленных Вашими прелестями. Все скорее окаменели, нежели были обольщены. Ваш красивый греческий нос, Ваш римский профиль произвели впечатление, обратное тому, что производила голова Медузы. Европа и Азия упали к Вашим ногам. Там же был бы и я, но дабы в этой позе попытаться достичь вашего сердца. О да, дражайшая княгиня, несмотря на Ваш отсутствующий вид и насмешки всего мира, я буду любить Вас новым образом, по-своему, всю жизнь.
Теплице, сего 30 июля 1805 года
Кристина получила коров и ящики и не думает, что я столь глуп из‐за Вас, во всяком случае столь глуп, сколь на самом деле.
Я все решил с Casoupola, Gasgonapol и Poskapol[411]. Будьте покойны. Я умру с Вами, ибо не могу там жить, и дабы и другие там никогда не жили. Вот что значит то, что Вы попали в их руки вместо того, чтобы оказаться в моих объятиях.
Сударыня, сказать лишь слово мне осталось[412].
Если Вы бессильны или притворяетесь, Бог Вас наказывает. Если Вы прекрасная Арсена, Вас накажет Амур. Богу ведомо, какого угольщика Вы возьмете в Вене.
А покамест мы обедаем в 5 часов. Сказала я — довольно![413]
Прощаюсь с Вами письменно, мой дорогой аббат; Ваша Нинон[414], если только Вы на нее не нападете, больше Вам не напишет.
Завтра — помехи из‐за великолепного празднества, послезавтра — из‐за жестокого отъезда. Потом охота, потом агнцы, а потом — в Вену трех баронесс…
Все сие — с мыслью о Вас, которую люблю более всего земного.
Не ждите того, что старая госпожа де Полиньяк из Пале-Рояля[416] называла сердечным бульоном. Это было письмецо, которое она в течение сорока лет получала от господина де Майбуа[417]. Но я хочу побранить Вас за то, что Вы слишком хорошо отозвались о моем так называемом образчике красноречия.
С ним случилось то же, что с одной хорошенькой парижанкой и молодым аббатом, который исповедовал в первый раз. Красотка, явившаяся в обществе, где он рассказал, что его каявшаяся грешница обвинила себя в самом прелестном в мире грехе, воскликнула: Ах! вот духовник, начавший свое служение с того, что понял меня. Все узнали, что у нее есть любовник.
Вчера Их Сиятельство Титина[418] входит в мою опочивальню со словами: вот бумага, которую я Вам дала. Посмотрим, достойно ли ее то, что Вы пишете; и, не сказав ей, кому я пишу, я читаю ей две-три последние написанные фразы, уже не помню, какие, в том месте, где «увенчанный розами разум» обращается к «Вашей душе», «Вашему слуху», что-то в этом роде и ничего больше.
Вы говорите о моем любовном письме, а она Вам говорит, что знакома с ним. Остальное не было написано, и зачитывать что-либо не следовало.
Не показывайте мой патент и прошение от минувшего дня. Кристина, которая подняла бы меня на смех, если бы узнала, что я говорю с Вами серьезно, их отнюдь не видела.
Приветствую Вас, дорогой и очаровательный аббат Жедуен, любите малость Вашу Нинон, любящую Вас всем сердцем.
Я никогда не отправлял в отставку. Я уходил порой в отставку. Я часто получал абшид: но потому, что был уже занят в другом месте. Ныне сего не скажешь, а я его получаю. Нет, Вы не из цивилизованных русских. Вы до сих пор варвар тех времен, когда вы еще даже не приняли крещения. Вы делаете вид, что верите, будто мои письма и мое чувство к Вам — игра ума. Как раз напротив, сударыня. Не стану более объясняться. Первое впечатление, возможно, против меня. Я не буду ничего должен вкусу. Но я обязан всем размышлению. «Октавиан, в себя вглядись»[420]. Что Вы совершили с тех пор, как появились на свет? Вы столь самодовольны, моя княгиня, что говорите мне: у меня был господин такой-то, после этот, а за ним тот, а после еще другой господин такой-то. Сие неправда. Подобное опровержение должно побудить Вас вступить в необычное сражение. Вспомните о том времени, когда Дамон посоветовал Селианте взять его, дабы «наши распри мы свести на нет смогли», и ответьте вместе с ней: «Что ж, шутка неплоха, по нраву мне она»[421].
Кто говорит Вам о бедной любви, о несчастной страсти? Мое чувство и больше, и меньше всего этого. К оружию меня зовет слава. Вас должно заставить сдаться удовольствие, а подготовить к сдаче — разум. Эгра предвосхищает то, что должен свершить Теплице. Мне было бы желательно, дабы доктор Амбрози[422] прописал меня Вам как необходимое средство Вашего лечения. Многим от сего стало весьма недурно, и вовсе не нужен красивый парк с купальнями, ибо им не дадут воспользоваться ни их владелец, ни его сын[423]. Подумайте о долгих сентябрьских вечерах, когда, придя в себя после кутерьмы Кристины, совершив прелестную прогулку, Вы возлегаете на диван, где Вам надо разобраться в сумятице, царящей в вашем сердце. У Вас никогда не было времени понять, что там происходит. Рассудительная, Вы меня берете. Взбалмошная, Вы меня берете.
Я только что говорил с Вами с семи часов вечера до десяти; но подумайте о плохой погоде, которая мешает прогуливаться с полудня до трех. Побыв доныне матерью, будьте женщиной, галантной дамой, а после — достойнейшим мужчиной, любезным, элегантным, образованным, совершенного тона, тем, кем Вы в конце концов являетесь, превосходя во всем оба эти пола. Вы легендарное божество. Вы принцесса из романа. Станьте той, что войдет в историю. В Вашем лице есть нечто мифологическое и римское, и у Вас подлинно античные черты. Но Ваше изящество — нынешних времен, и у Вас есть все, что надо, дабы появилось желание нарушить почитание, предписываемое сим красивым внушительным видом. Вы великолепны на вершине алтаря, но спуститесь с него и станьте смертной, станьте и впрямь человечной. Великая Екатерина нашла гений в одном Потемкине, красоту — в одном Ланском[424]. Возьмите меня как Ермолова[425] и вознаградите по меньшей мере мою скромность. Сделайте величественно Ваши три реверанса, дважды в день расставаясь с Вашим окружением, и возвращайтесь подобно ей, с таким видом, словно она удалялась лишь затем, чтобы позаботиться о своей империи.
Сколько раз это возвращение смешило меня: я говорил себе: четверть часа тому назад Ее Величество вела себя как простое частное лицо!
Вы полагаете, что я когда-либо беседовал в письмах с другой? Только Вам можно так писать[426]. Так я и говорю Вам, что, несмотря на всю очевидность, что война идет, ее не будет[427]. Так, как и прихода русских войск, о котором постоянно твердят. У Вашего Адама[428], отнюдь не первого человека на земле, достаточно врагов при дворе и он не станет искать их за тысячу лье от дома. У Александра и Гефестиона, хотя они и посылают время от времени кое-какие войска в Персию, никогда не будет Квинта Курция[429], но их будут любить за доброту и умеренность.
Не проходит и дня, чтобы я не провел двух часов с едким, ироничным и остроумным Марковым[430], приятным государственным мужем, говоря с ним о прошлом и будущем, ибо настоящее ему не по нраву. Поспорив немного, мы расстаемся, вполне довольные друг другом.
Я сопроводил моего агнца с ее ягненком к [Мамаке] на корабле в Дрезден. Я встретил там Курляндских[431], все таких же хорошеньких и непотребных. Беласет [?], сохранивший у них свое место, пожелал остаться здесь на службе у Вюртемберга[432], но не вышло, и он уехал. Здесь нынче только на нее приятно посмотреть и на русских дам, вскоре отъезжающих, как и дорогой агнец.
Я почти снял для Вас, дражайшая княгиня, Ваше «Златое сердце»[433] на весь сентябрь; если Вы приедете раньше, чего я желаю, то сможете там сразу же поселиться. Это именно то, что Вам нужно, и мне тоже: если быть только Вашим другом, дистанция вполне благоразумная. Если быть Вашим возлюбленным, Тора и Шлосберг[434] меня не испугают.
Пишите мне, вернее приезжайте; и проявите, моя дражайшая пантера, чувства, если не нежные, то более человечные и благоразумные. Ручаюсь, что Вы не сделаете меня очень несчастным, только видеть Вас — для меня величайшее счастье[435].
Судите сами, дражайшая и несправедливая, почитаю ли я Вас. Верните мне немедля мое письмо. Я еще люблю Вас как достойнейшего господина, перестав любить Вас как достойнейшую женщину, ибо Вы не галантная дама. Я не люблю Вас, когда Вы строите глазки, притом отнюдь не добрые, когда Вы говорите о клюве и когтях, когда, не слушая, Вы полагаете, что Ваше самолюбие оскорблено. Я буду любить Вас на свой манер, пока буду видеть Ваше упоительное личико, а на Ваш манер, когда перестану Вас видеть. А если Вы купите ценой того, о чем Вы знаете, мою дружбу, она будет столь же пылкой в ваше отсутствие, сколь мои желания пламенны, когда Вы поблизости.
Приходите же сегодня на обед. Вы мне совершенно необходимы нынче в течение восьми часов.
Вчера я был почти доволен. Я видел Вас в течение восьми часов, но одну — ни единого мгновения. Я не смог проворковать Вам по моему обыкновению миллион раз «Я люблю Вас», полуподавленных, полуслышных. Что это было бы, коли между нами было возможно «Я люблю тебя»? Известно ли Вам, что моя любовная переписка близится к концу? Будь Вы благоразумны в Вене, у нас было бы время любить друг друга, а не писать об этом в письмах.
Свои дротики только со всеми предосторожностями. Я не говорю с Вами, сударыня, на чужом языке. Мой Арриан[439] уже слышал любовный говор. Мои слова не бросаю на ветер и потому не потеряю их на свежем воздухе во время прогулки. Если бы я стал счастливым, во что вовсе не верю, ведь пришлось бы рассчитывать на Ваш разум, я бы по-прежнему писал Вам письма бедняка, просящего милостыню, полные отчаяния из‐за вашей суровости, дабы продолжать сочинять Вам патенты на добродетель.
Счастливые или несчастные, только глупцы скучают, когда любят друг друга. Говорят: гляньте, как они зевают. Это пресыщенность удовольствием. Понравившись друг другу, больше не стараются нравиться. Вовсе нет, это значит, что господин или дама — животные. Когда счастлив, сколько блесток ума! Сколь подлинно милыми тогда становятся! Какое доверие! Какая непринужденность! Сколь приятно красивой женщине видеть восхищение ее прекрасными формами и неизменно возрождающиеся желания!
Будь я таковой, мне было бы грустно, ложась спать и глядя на себя, сказать: «Увы! Никто их не видел, эти прелестные формы, эти красивые очертания бедер и умеренную округлость, возбуждающую сладострастие. Никто их не видит. О! Будь я уверена в ком-нибудь…»
Подумайте об этом, моя любезная. Зовут юного Ипполита[440]. Он отправляется в леса и любит Вас до безумия.
Посмотрите, как Вы небрежете письмами, сердцами и временем. Не прелестным ли было вчера вечером зрелище двух статных княгинь (не в объятиях, к несчастью для них), но опиравшихся на руку двух принцев дома Линей? Не говорит ли Вам картина не Парижа Мерсье[441], но Вены, представленная этими господами, что ничего лучше Вам не сотворить, кроме как потщиться полюбить меня или взять меня, ничуть себя не утруждая.
Вы погибли, дражайшая княгиня, если Вам на время подвернется любезный первый встречный. Сего не скроешь. Если то будет страсть, Вы станете страдать. Используйте меня как поручни, чтобы не упасть в пропасть.
Прощайте, всех благ, аббат. Я отправляюсь на охоту и все еще остаюсь Ипполитом, который не бросит своего лука. Хочу, чтобы Вашей первой мыслью была Нинон, как ее последней будете Вы, подобно тому как последней мыслью Генриха была Габриэль[442]. Нынче, мой дорогой аббат, я пошлю Вам дружеский поцелуй и паду к Вашим ногам из почтения к Вам. Вам не нужно мне отвечать. Передайте только мне, когда Вы пробудитесь, и я сделаю всего один скачок с моего ложа к Вашему. Отдыхайте себе на славу и далее почти весь день. А вот распорядок моего дня. В половине одиннадцатого я пойду встречать моего агнца и привезу его в город, потом мы расстанемся с одиннадцати до часа дня, в час мы будем обедать в саду: я обещал ей сие, потому что она одна, и потом я думал, что моя княгиня приедет только третьего, как она мне сообщила. Ее муж уехал вчера, и я должен оказать ей в последний день малую толику внимания. В три часа я направлюсь к моей княгине, где бы она ни была. В шесть часов — на спектакль. В восемь прощаюсь с агнцем, который уезжает завтра, поскольку я предписал ей отъехать третьего сентября, и возвращаюсь к моей княгине на весь вечер и на весь вечер моей жизни.
Знаете ли Вы, что вчера, глядя на Вас, я испытал два или три разных чувства? Я должен был дважды убедиться, не открыли ли Вы самые прекрасные в мире глаза.
Приветствую Вас, дражайшая и бесценная для меня.
А знаете, весь вчерашний день я не слишком Вас любил. Вы ни на миг не оставались одна. Вы совершали долгие, утомительные и смехотворные прогулки. Вы не пришли на спектакль. Вечером Вы были прекрасной спесивицей. Вы ничего не слушали и не слышали. Вы зачем-то уселись за стол. В общем, все утро, послеобеденное время и вечер ничего не стоили. Нынче Вы будете трястись два лье, отправившись на ужин. Мне по-прежнему не придется увидеть Вас, как мне того хочется, но хотя бы доверьте ухабам заботу о том, чтобы выпитые воды прошли легко. Не оставляйте валяться на Вашем столе мои бедные записочки. Они не стоят того, чтобы их прочитали. Нынче Вам будет весьма жарко. Оставайтесь спокойно дома, как обычная женщина, не очень нежная, по правде сказать, но благодарная. Довольно того, что Вы теряете Ваши ночи; не теряйте же Ваших дней. А терять их означает не слышать и не видеть, что Вас обожают даже в те дни, когда Вас не любят.
Я люблю чудеса. А Вы одно из них: но я люблю и чудесное и изрядно верю в него. Вот, к примеру. Нынче — девятое сентября, и мне приснилось, что Бонапарте умер. О чем мне сказали три человека. Один тому радовался, другой о нем сожалел. Сие можно увидеть повсюду. Поговорим о моем процессе, покамест я его еще не выиграл. Вы полагаете, сие доставляет мне удовольствие? Я бы лучше предпочел написать одной даме, всего один раз:
Я счастлив был! Люблю тебя и обожаю,
а потом поговорить о чем-нибудь другом.
Найдите же мне ту, что похожа на Вас, и я пошлю ей тысячу «Люблю», тысячу «Обожаю». Вы же — словно кивот завета, к коему нельзя прикасаться, иначе тебя поразит молния. Отчего Вы не похожи на тетку доброго Генриха[445], о которой я рассказывал Вам вчера? Вы могли бы стать божеством, как она, в глазах своего возлюбленного (ибо Вы и впрямь похожи на божество), и в то же время простой смертной, как гласят ее два стиха.
Вместо моих патентов на добродетель (не на суровость, что было бы смешно) не хотите ли еще один на веленевой бумаге с моей гербовой печатью и зачином «Мы, Божьей милостью…» от Того, кто превыше всех мертвых и живых? Посылаю его Вам. Когда я перестану быть последним, приобретите мои посмертные сочинения. Вы найдете его (даю слово чести) во «Фрагментах истории моей жизни»: я недавно написал относящийся к Вам пассаж[446]; Вы найдете и все то, что случилось со мной веселого, необычного и достойного внимания с тех пор, как я появился на свет. Все сие будет напечатано у братьев Вальтер. Не хочу уязвлять мое самолюбие и винить Вас или быть нескромным и потому беру только нынешней момент и больше ничего не скажу о моей глупой химерической страсти: я и впрямь верю, что она такова, если это не несчастье, коему я не позволяю причинить мне боль.
Мне пришло на ум, восхитительная во всех отношениях женщина (если только у Вас достанет ума поверить, что я признаю Ваш), что Вам надо выписать при помощи Катиш[447] из Вашего Мийо[448] анекдоты и случаи из жизни Карла Великого, Франциска I, Карла V, Людовика XII и Генриха IV вроде тех, что мы читаем у Франшвиля[449] и выписываем из Вольтера.
Что Вы об этом думаете? Пусть она составит такие же выписки о жизни ваших великих князей, наименьших варваров, а также Петра I и четырех императриц. Я поищу самые забавные царствования Империи[450] и Англии, и Вы увидите: Катиш будет знать больше прелестных и занятных анекдотов, чем Базиль и Николя. Нам во славу и какую!
Тьфу, пропасть! Надо встать ни свет ни заря, чтобы Вас поймать. Держу пари, что Вы уже в полях.
Добрый день, дурной друг (Вы могли бы отдаться мне по дружбе), дурная возлюбленная (ведь тот, кто обладал бы Вами, никогда бы Вас не бросил), дурная мать (ибо Вы всегда затмите Катиш), но отнюдь не дурная точка над i… (ибо природа Вас всем одарила). Я люблю Вас такой, как Вы есть, и дабы Вас изловить, приятным манером, не пугая Вас, мне не хочется нынче говорить Вам об этом.
Хотите знать, что происходит? Я буду счастлив видеть Вас всю эту зиму, порой несчастлив, ежели Вам взбредет в голову не уступить мне, но понравиться какому-нибудь остготу или же какому-нибудь пустомеле, коему перепадет от изобилия Ваших прелестей. В Вене Вас будут боготворить и женщины, и мужчины. Когда Вы соберетесь уезжать, то весь в слезах, не понимая, что делаю, и больше ничем не рискуя, я буду сжимать Вас в объятиях целый час, пока Вы не сядете в карету. Вы растрогаетесь не ранее первой почтовой станции, размышляя о моем разбитом сердце. На второй почтовой станции Вы пожалеете обо мне и полюбите на третьей. Я не выеду из города, как Вам известно. Вы не узнаете, что со мной творится, и Вас сие не озаботит. Выстрел из ружья на войне (если у них хватит наконец ума пустить меня в дело), или на охоте какого-нибудь неловкого охотника-недотепы вроде Уинна[452], или же падение с лошади отправят меня в мир иной.
Тогда с моей княгиней, случайно узнавшей об этом из «Журналь де Франкфор», случится нервный припадок, она придет в себя, только чтобы лить по мне слезы, вспомнит, что ей следовало любить меня и что она способна приехать из Петербурга и Москвы утешить мою бедную безутешную Кристину. Вы скажете себе: «Он так любил меня. Я его тоже немного любила. Но недостаточно. Никто не любил меня так, как он. Ах! если бы он был жив…» Дражайшая княгиня, будет поздно. Земля покроет безжизненную оболочку самого пылкого сердца: и только два-три кипариса осенят тяжелый камень на моей горе в Вене, под который я уже велел меня положить. Вы придете туда всплакнуть и отправитесь весело отобедать в «Мое убежище», как тогда, когда Вы побывали на могиле шевалье де Сакса[453].
Мне приятно, что вчера Вы спросили, опубликую ли я мои письма к вам. Или Вы думаете, что у писем, продиктованных сердцем, бывают черновики? Если бы эти письма были плодом ума или я писал их для публики, то бумага пылала бы, я бы сочинял красивые фразы, избитые или столь вычурные от избытка чувств, о бремени жизни, ее крутом склоне, неодолимой тяге и т. п., что никто бы ничего не понял.
Придам даже грубый тон моим письмам и скажу Вам по поводу вашей сдержанности, лишающей меня прикосновения к Вашей руке, колену и прочих маленьких невинных милостей, вроде попыток взять Вас под руку или коснуться Вашего плеча, что я предпочитаю торговцев оптом, а не в розницу. Я бы простил Вам отказ от розницы, если бы Вы согласились на другое.
«Что знаем мы?», как я всегда говорю. Быть может, Вы любите меня больше, чем Вам кажется.
Как я добр! Я слишком милосерден. Я забыл побранить Вас за то, что Вы хотели помешать мне вчера проводить Вас. Похоже, то было мне в угоду. Вы не только не умеете быть нежной, но и не хотите, чтобы другой выказывал нежность, и не замечаете, если, несмотря на это, Вас ею окружают.
Катиш должна внести в свои выписки об угодничестве герцога д’Антена[454] то, каким оно было: «Спиленные деревья», «свист» и т. п., а не то, что говорится у Франшвиля[455].
Мой 19‐й том[456] расскажет ей историю за 170 лет, при том, что о последних годах никто не писал.
Вот письмо щелкунчика. А вот другое, которое намарала Кристина и которое сильно рассердило бы маленького великого человека[457], будь оно напечатано. Каждую минуту я ловлю себя на том, что почитаю Вас. Решайте сами, когда Вы придете, но я отправлюсь на охоту и обедать буду в пять часов, я смогу Вас увидеть только с половины одиннадцатого до полудня.
Известно ли Вам, что весь вчерашний день я был у Вас всего лишь полторы минуты? Трепещите. Исправляйтесь, моя княгиня. Иначе я расскажу о Вашей холодности всему свету. И помешаю любить Вас.
Хочу взять Вас измором или заставить сдаться из чувства благодарности. Курфюрстина[459] поручила мне пригласить Вас на ужин и сопроводить на прогулку, со всей решительностью. В особенности не пропустите ужина. Что до прогулки, то доколе я у Вас не под прицелом, она мне безразлична. Не отказывайтесь побаловать Ваш желудок. Довольно того, что Вы не балуете кое-что другое.
Бедняжка, Вы отказываетесь от меня! Меня поддерживает мое собственное желание. Со мной происходит противоположное тому, о чем сказано в сонете «Мизантропа», и мне «надежду дарит безнадежность»[460].
Вы не представляете, какой восхитительной делала Вас вчера вечером Ваша столь милая, столь мягкая, столь простая манера держаться. Я никогда Вас так не любил. Попробуйте только завлечь этой зимой кого-нибудь другого. О! как я Вас возненавижу!
Золото течет к Вам без всяких с Вашей стороны затрат. Вы меня этим бесите, но я покамест безумно влюблен.
Сия записка предназначена также для архивов Киферы, но не для разделов, посвященных любви или благодарности. А для раздела, посвященного упрекам.
Я не собираюсь ехать в Айзенберг с тремя камердинерами, потому скажите мне, прошу Вас, предполагаете ли Вы по дороге сесть в коляску господина Уинна.
Мне было жаль видеть вчера, как господин Кинар[462] выбрал неподходящее место возле трех малышек, проявив так мало любезности и так худо понимая свои обязанности.
Это должно отвратить от поездки в Англию или с англичанами. Если нынче сие не возобновится, то я найду мою княгиню столь же прекрасной и достойной любви, как обычно.
Если не добился женщины в течение трех недель, то не добьешься никогда. Если тебя больше не опьяняет надежда — на наслаждение или благодарность, то в письмах совсем мало души, а ума и подавно не видать.
Потому душа ваша вовсе не затронута. А ум ничто не веселит. Вы пресыщены похвалами и не различаете, лесть то или нет и не восхищение ли знатока заставляет воздавать их Вам.
В то время, как Вы проезжаете через Тироль, занимаетесь здесь Франшвилем, векселем, дочерью, а там сыновьями и родней, и с радостью сообщаете мне, что у Вас нет ни минуты и что я преследую Вас своими визитами, я почти не могу с Вами поговорить.
Подумайте вновь об этом в Эйзенберге, где я буду проводить скучные утра и отнюдь не веселиться вечерами. Посмотрим, будете ли Вы добры и смогу ли я видеть Вас четверть часа каждый из этих четырех мрачных дней. Не поджимая губ, как Исмена[464], Вы не щадите Ваших друзей. Отчего Вы не столь же великолепны и справедливы, сколь прекрасны, неизменно, а порой столь же достойны обожания, сколь обожаемы!
Вчера отдыхала моя рука, но не сердце. Вы сего вовсе не заметили и выпили шоколад, словно прочитали мое письмецо. Вы заслуживаете наказания: вчера Вы богохульствовали, уверяя, что никто Вас не полюбит, как наш Полифем[466]; стал бы он писать Вам стихи? Вот мои, сочиненные на охоте, когда я глядел на небо, вдохновившее меня; речь в них лишь о силе владычества и о Вас, ибо для меня это едино.
Прекраснее зари рассветная звезда,
Блистанье всех светил затмившая собою,
Вы властны над моей и жизнью, и судьбою,
И милостей от вас одной я жду всегда.
Украсьте мой закат красою неземною.
Как стрелкой компаса руководит магнит,
Надежней на морях став путеводной нити,
Так и ваш взор мой путь и правит, и хранит.
Бег времени остановите.
Светило жаркое, что нам явил восток,
Вы сердце бросили мое в костер желанья,
Ведь для него любовь — пылающий поток.
Закатных дней моих ловите же сиянье!
Не находите ли Вы, что сие отдает чем-то турецким? Ведь я становлюсь турком, стоит мне Вас увидеть. Это я пришлец с Востока, а Вы — северянка; отчего Вы обитаете не там, где проходит линия экватора, как в моем случае[467]? У Вас глаза афинянки, грация парижанки, ум римлянина и сердце обитателя Тобольска. А у меня сердце Овидия. У Вас же сердце казака, княгиня-улан. Я бы пристрелил двух-трех кабанов, вероятно пробежавших неподалеку от меня, но в это время я марал на моих дощечках приведенные выше стишки, кои мне было нынче так трудно расшифровать.
Читайте и храните меня как «Курс любовной литературы». Я Ваш Лагарп[468]; а Вы, бросив взор на мой сердечный Лицей, больше о нем не думаете. Если бы я перестал Вас любить, Вы, быть может, влюбились бы в меня безумно; хотелось бы попробовать. Но, к сожалению, сие для меня невозможно. Я не могу сказать:
Что ж, притворюсь лишь раз, и боле — никогда[469].
Но что знаем мы? Я лучше Азора, а Земира при виде такой нежности полюбила его[470]. Она лишь возмущалась, если их колени случайно встречались. Покажите, что Вы не придаете сему значения и что Вы верите: я поступаю так же; и будьте столь же доброй, ровной и великодушной в любви, что и во время ваших путешествий, женщиной, почти совершенной, столь же обожаемой, сколь достойной обожания.
О женщины, о женщины! И женщина![471]
Под тем предлогом, что она желает спросить у меня совета, она хочет меня поразить. Поскольку до Тюренна мне весьма далеко, не знаю, поведаете ли Вы о моей смерти, как госпожа де Севинье[472]; но она бы не написала так хорошо письмо, в коем столько сердца, ума, вкуса, верного тона, скромного достоинства и нежной любви, сколько в этом.
Да. Да, отправьте его. Аббат одобрит его. И вашему беспокойству тотчас же придет конец. Вот по меньшей мере четыре стрелы для Вашего лука. А на луке моего амура всего одна.
Вчера я забыл Вам сказать, что на Вас невыносимо было смотреть, когда Вы удалялись от меня на würst’е[474], не дозволяя мне приблизиться и помешать Вам упасть. В этих повозках седоки обычно тесно прижаты друг к другу. Предуведомление моей княгине, прежде чем мы в первый раз отправимся на охоту.
А знаете, хотя Вы не влюблены в меня, но почитаете меня более достойным любви, чем я заслуживаю, этого в три раза более достаточно, дабы соединиться. Говорят о страсти. Ее почти не бывает.
Это вроде бешенства. В обществе немного покусанных. Им не дают разойтись, а следовало бы дать волю страстным господам и дамам. Я первым установил этимологию этого слова (сие в духе вашего Великого Могола Потемкина). Оно происходит от латинского глагола pati, что значит «страдать». Когда страдаешь, перестаешь быть любезным: и Вы видели, что эта горячка привела к тому, что он впал в детство. Победитель мусульман носил одежду пастушка и вел себя соответствующим образом. Вы весьма снисходительны, Сударыня, уверяя нас, что красота, возраст, брови, волосы не играют для Вас решающей роли. Что касается меня, то признаюсь, что в моем случае все решают лоб, глаза, нос, уста, изящество, благородство, фигура, грация, великосветский вид, тон, такт, вкус, ум и то, что внушает восхищение или желание.
Самый красивый мужчина, самый молодой и даже самый остроумный — ничто в сравнении с обычной женщиной. Итак, судите сами, найдете ли Вы во всем мире кого-нибудь, кто приблизится к Вам. Вы будете долго ждать, чтобы вскружить головы. Мою голову я с каждым днем все больше теряю, но я-то знаю причину. Это происходит с моего полного согласия. У меня нет горячки, иначе я бы Вам смертельно наскучил: и я бы огорчился, если бы не заразил ею Вас.
Я противлюсь тому, чтобы стать из‐за Вас несчастным. Вчера, к примеру, на ужине я был доволен. Я становлюсь доволен, как только вижу Вас и слышу. Если бы у меня была горячка, я бы стоял сейчас перед Вами и тяготил Вас. Я бы стеснял себя и Вас, когда Вы пьете Вашу воду. Вода Эгры сделала бы Вас кислой[475]. Вы бы сказали: повсюду один он. Если бы мы были вместе, тогда другое дело. Два часа, что длится спектакль, я бы провел у Ваших ног. Сколько всего Вы не изучили, не определили и оставили на полпути! Моя княгиня всегда была опьянена успехами. Пусть ее опьянят утехи, и она станет совершенной.
Скажу Вам, как в «Никомеде»: «Порой остер ваш ум, что ж сердца нет подчас!»[477] Я столько раз клялся никогда не любить женщину, у которой будет ум, ведь он всегда у нее в ущерб сердцу. Хорошо известно, что любовь — глупость, а страсть — безумие. Но первая столь очаровательна, что перед ней не устоишь. Потому я не раскаиваюсь и не расстаюсь с ней. Мне жаль, что у Вас нет стольких радостей, как у меня. К примеру, для меня большая радость видеть Вас, писать Вам, встречать Вас, ждать, когда пробьет час, приближающий меня к Вам, а моя бедная княгиня ничего подобного не чувствует, и одинаково обращает ко всем свои прекрасные взоры и свои слова.
Когда Вы говорите мне: «я это уже слышала», я не верю. Мне известны все Ваши говоруны. Ни один не разобрал досконально Ваши совершенства и Ваши недостатки. У Вас отрицательные недостатки, представляющие собой отсутствие некоторых достоинств. Вы нечасто слушаете и потому полагаете, что Вам пытались доказать то же, что и я, который всю жизнь изучал свое сердце и не только свое.
Вот что спасло бы нас от вечного проклятия, на каковое обрекло нас съеденное яблоко. Как и Ева, Вы первая в мире женщина: но Вы не стали бы, как она, слушать змия. Быть может, в качестве наказания Вы оказались бы однажды порабощены, но отнюдь не соблазнены. Вы сами скорее поработительница, нежели соблазнительница. А если Вы все же таковой являетесь, то времени не хватает, дабы в этом убедиться. Стоит только Вас увидеть, услышать, и дело сделано. В Вас нет того прямодушия, той воли, которые с каждым днем незаметно, искусно все более покоряют волю другого. Не бываешь доволен ни Вами, ни собой. Вы в большей мере околдовываете, чем очаровываете. Мы скорее похищены, чем восхищены. Еще лет пятнадцать Вы будете одерживать победы, но не столько потому, что Ваши поклонники питают к Вам нежную любовь, сколько потому, что для них это дело чести, той чести, о которой я поведал Вам вчера в моем маленьком куплете-экспромте. Я и впрямь думаю, что в смысле духовном моя любовь к Вам — всего лишь любовь к славе, а в смысле физическом — всего лишь любовь к изящным искусствам.
В Вашем уме, манерах, в Вашей очаровательной беседе есть прелестнейшая непринужденность, которая покорит Вам весь мир; но если бы с такой же непринужденностью Вы дали волю Вашим чувствам, в том числе чувству благодарности, Вашей склонности и более или менее ощутимому, более или менее явному расположению, Вы стали бы тем, чего никогда не существовало: смесью божественного, что в Вас есть, и человеческого, чего в Вас нет, и это вознесло бы Вас над всеми созданиями.
Ныне Вы такая же женщина, как все другие: живущая без любви. Другие — потому что они никому не нравятся. А Вы — потому что слишком нравитесь: но результат один и тот же. Скажут: сия княгиня не столь добродетельна и потому ей нечего терять; она устояла отчасти из долга, отчасти из опасения, отчасти из недоверия, а также от того, что репутация дороже ей, чем тот, чья нежная привязанность была бы с ней неизменно.
Ах! боже мой! Сколько мне еще надо Вам сказать! Но я жду Кристину и ее лошадей. И отправляюсь на мою гору[478], откуда, быть может, прокричу Вам, как вчера, еще одну великую истину:
Дражайшая княгиня, я Вас обожаю.
Хочется не расставаться с моим сердечным бульоном, хотя, боюсь, Вы им пресыщены, подсматривать в замочную скважину и перестать этим заниматься. Если, протерев глаза, потянувшись, справившись о том, который час, и побранив Вашу милую француженку[480], Вы небрежно берете мое бедное письмецо, со свойственной Вам грацией держите его в руках, читая с конца или просто бездумно пробегая глазами, я хотел бы знать об этом. Дозволяю Вам немедля дать мне ответ на сей счет.
Я тут же откажусь от сих любовных излишеств, каковые стоят мне дороже, чем бессарабские канонады и молдавские оркестры[481].
Пусть Вас утешит то, что у Вас нет ко мне любви. У Вас ее не будет ни к кому, ибо Вы не способны понять ту радость, что я испытал вчера и испытаю нынче, пробыв с Вами, не считая четвертьчасового перерыва, четырнадцать часов. «Ах! Боже мой, — говорят две мои принцессы, вольнодумицы в любви. — Не следует долго видеть своего воздыхателя. Это плохой ход в игре». Так, слегка обуздывая свое сердце, оставаясь милыми, произнося столь смелые фразы, становятся неисцелимыми еретичками.
Из сих четырнадцати часов Вы ни на минуту не уступили в любезности Вашим старицам старого режима и красоткам нового, и каждое Ваше слово делало Вас еще прекрасней. Держу пари, что Вы не столь соблазнительны, когда хотите нравиться. Вы знаете, что я против того, чтобы Вы были матерью. Потому нынче не надо материнских забот. Нынче воскресенье. Пусть хорошенькая головка Катиш отдохнет. Так она сможет заметить, что моя голова работает и что я не такой уж пустой забавник, прочитайте ей мое письмо и мой упрек.
Я не обхаживаю женщин на немецкий манер, пачкая туфли моей возлюбленной, вешаясь ей на шею и марая грязью ее чулки. Я проделываю сие только с офицерскими женами. Но если мое колено, рука или плечо случайно касаются Ваших, Вы тут же впадаете в гнев.
Вы воистину невыносимы. Но нечто, чуждое разуму, треклятое влечение привязывает меня к Вам. Я спешу предаться на его волю, ибо Ваша столь великодушная любезность или Ваше кокетство, даже неумышленное, не рассчитанное на датчан и остготов, станут лоханями воды на мою жаровню.
Что ж, покамест будем пить воды Эгры. Будем прогуливаться, писать друг другу письма, хотя я не люблю ни того, ни другого: и продолжим попытки. Вы заметили, как я был почтителен вчера в охотничьем домике? Я могу выступить в любом жанре. Впрочем, одному Богу ведомо, в какое состояние Ваш небесный лик и Ваше неотразимое очарование повергают меня с утра до вечера и с вечера до утра, когда я, к несчастью, думаю о Вас.
Я отнюдь не против потерять сердце. После Вас оно мне больше не понадобится; но я не хочу растрачивать мой ум, коль скоро мой дрезденский издатель мне за сие не платит.
Перепишите, дражайшая княгиня, мои стихи, обличающие Вас, и пришлите мне их.
Да, несомненно, дражайшая княгиня, каковую я обожаю сыздавна, сегодня в храме[483], где хотел бы заставить Вас пить до положения риз.
Как же великий визирь[484] не испробовал сие средство? Ему не хватило утонченности. Но о нем с приятностью читается в «Туберозе»[485]. Ежели он не мог сравниться с ним в любезности, то отчего он не попробовал китайский опиум? Хотел бы я, чтобы Вы услышали пальбу из пушки от отчаяния. Вы бы напрасно стали звать на помощь.
От Вашего оскорбительного доверия, Вашей невыносимой самоуверенности не осталось бы и следа.
Но Вы боитесь пуститься в большую авантюру. Вы храбритесь только на словах. Вы способны только на крайности. Потому возьмите меня сперва, а потом малыша Вюртемберга[486], коего мы видели вчера вечером.
Я горжусь тем, что, объявляя о том, какая Вы есть, я доставляю Вам друзей; но таким путем я не могу доставить Вам любовников. Поверьте, дражайшая княгиня, в сии времена всеобщего голода Вы можете насмехаться над собой и надо мной, но последуйте моему совету: полюбите меня. Только тогда я и впрямь стану немного достойным любви.
Мой сердечный бульон не по вкусу Вам так же, как и бульон в таверне. Вы вкушаете оба с презрением. Воздать Вам должное, восхваляя Вас, было бы лестью. Упрекнуть Вас за мелкие провинности было бы оскорблением. Не делать ни того, ни другого означало бы пренебрежение. Тем не менее добрый день, обожаемая глупышка. Вы, несомненно, являетесь таковой, полагая, что я настолько глуп, что принимаю Вас за таковую. Я все еще люблю Вас, как если бы Вы сего заслуживали. Вы напишите в Раудниц[488]. Непременно нынче, не так ли? Съешьте только одну котлету[489]. Двор ужинает в половине седьмого.
Пусть мы станем Вашим шоколадом.
Вы обо всем догадываетесь и потому отлично знаете, что я начну мое письмо с Agapos[491]. Догадались ли Вы, великая угадчица, почему я пишу к Вам каждый день и проявляю такой пыл и настойчивость? Я делаю это не для моего блага или удовольствия, или ради выгоды, на каковую почти не рассчитываю, не будучи уверен в Вашей рассудительности, но дабы навредить другим влюбленным в Вас, кои покажутся Вам весьма холодными и сухими, поскольку явно не пишут Вам каждое утро.
Мне сие весьма досадительно, но помимо той причины, о коей я Вам сказал, я просто не могу перестать писать Вам. Мне кажется, что я с Вами говорю. И предаюсь иллюзии. Меня по-прежнему переполняют нежность и изобилие чувств.
Вы для меня вторая жена, мой сердечный бульон; был еще один, другого рода, коим я потчевал до Вас всего одну-единственную.
В обоих случаях не было ни риторической логики, ни метафизики, но, к примеру, сие:
Ваши прелести вчера вечером были еще неотразимее! Я видел Вас столь же прекрасной лишь в восторгах сладострастия. Ваши прерывистые слова казались мне более полными гармонии, чем самая прекрасная ария Глюка; а наше последующее воркование — слаще наипрекраснейших стихов Расина и т. п., и т. п.
Писать так легко: и за это получаешь награду, но каждый день давать Вам уроки, коими Вы не пользуетесь, нестерпимо.
Оцените и мою любовь, и мой разум. Вчера я не ревновал к красивому, любезному, остроумному англичанину, человеку хорошего тона; такие могут питать к Вам страсть, и со всем этим роман тянется весьма долго. Но Ваш великий человек, невесть кто, невесть откуда, ничем не рискует и может приглянуться Вам и быть законченным авантюристом.
Я видел весьма добродетельных и умных женщин, которые были весьма удивлены и весьма раскаивались в том, что поспешили принять немного дерзкие предложения. Дьявол хитер. «Дух бодр, плоть же немощна», — говорится в Евангелии[492] и, полагаю, было сказано и раньше, в Священном писании. Не стану ничего добавлять. От сильного желания и стараний понравиться путь не так долог, как думают. Наконец, если этой зимой собаке садовника не дадут есть, то Вы услышите, как она захлебнется от лая.
Погладьте покамест сего бедного пса, столь привязанного к Вам, самого преданного из всех зверей, всегда готового дать Вам лапу, прыгнуть Вам на колени и исполнить всевозможные трюки для своей обожаемой хозяйки, стараясь, как и все остальные псы, прочитать дозволение на сие в ее глазах.
Прекрасно знаю, что не могу ждать еще одного ответа на мое письмо. Но разве написать мне по прибытии не было вашим долгом? Прекрасно знаю, что Вы бы вновь дивились, не верили, шутили. Но я-то не шучу, дражайшая княгиня, и дам Вам понять, что пишу сие не для смеха. Но и слез не будет, ибо питать несчастную страсть невозможно. В любви я финансист и всегда сверяю приход с расходом. Разумеется, я не могу полностью привести первый в соответствие со вторым; но вместо большой нежности, каковой я не вправе требовать, проявите некоторое расположение, что утешило бы меня и возместило бы отсутствие нежного чувства. Предайтесь чувству благодарности и чувству удовольствия, каковое испытывают, делая приятное тому, кто полностью Вам принадлежит, любит Вас, пишет Вам, думает о Вас, чувствует радость и восторг. Я пресыщен восхищением, каковое Вы мне внушили. Ныне нужно то же в другом роде, восхищение вкупе с истовым преклонением, и я Вам таковое обещаю, дражайшая княгиня, ежели оно будет вознаграждено. Чего Вам боле? Я обещаю Вам радости, доставляемые пороком, и почести, доставляемые добродетелью. Кто поверит, что у Вас плохой вкус и Вы выбрали человека с дурной репутацией, Нерона? Повторюсь: возьмите меня. Каким рабом я стану! Какими заботами окружу Вас! В том числе в возвышенном роде. Я воздам хвалу моей княгине. Восхвалю ее прекрасные глаза, и свидетельство такого знатока, как я, доставит ей тысячу поклонников. Появятся один-два приемлемых. Тогда я отойду и подожду их ухода, ибо я не опасаюсь местных жителей. Подумайте, сколь мы будем счастливы! Вы отречетесь от меня столько раз, сколько Вам будет угодно, и вновь прогоните, вновь возьмете, вновь прогоните, вновь возьмете, когда захотите. Я своего рода подчиненный, который может стать Вашим ровней? Мне досадно, что вдова[494] (надеюсь, она уже ею стала, поскольку ее Константин был при смерти после падения) развлекает Вас и, возможно, удерживает. Без нее Вам будет скучно, а Вам всегда нравится очаровывать женщин, мужчин, детей, собак и кошек. Лишь бы Ее Высочество царствовала, тогда она была бы довольна и украсила бы трон и королевства Ивето[495], и более обширной империи. Увы! это уже не империя Екатерины. Это империя отжившей свой век и коронованной на нашу голову Жозефины[496]. Я почти вижу в Вас ту, которая не захотела стать царицей Савской тигра Соломона. Вы бы его обожали и придали новый облик вселенной. Я упрекаю себя за столько потраченных усилий. Я себя бесчещу. До такой степени преклониться перед Вашими прелестями Вы заставили меня не как творящая чудеса Святая Дева, коей поклоняетесь вы, суеверные варвары, христиане-язычники, но как женщина-чудотворица, чудо сама по себе. Конечно, меня очаровывает Ваше лицо. Ибо грацию и ум так не любят. Нежно целую мысленно их прелестную оболочку.
Было бы превосходно, если бы Вы там были, ибо у нас будут прелестные и великие персонажи.
Знаете ли Вы, что лучше быть досточтимым мужчиной, нежели досточтимой женщиной? И вот надобности быть таковыми у женщин, живущих без любви, нет. Вам не хватает только набожности, чтобы стать совершенной, но Вы слишком горды и не станете целовать грязную руку архиепископа. Для Вашего странного поста у Вас нет прованского масла, и Вы не станете нагонять скуку на одного из Ваших бородачей Вашей пресной исповедью, ибо и ему Вы захотите понравиться. Я словно вижу, как вокруг Вас увиваются два-три поклонника. Будь они любезны, я отойду и подожду, когда они исчезнут, ибо я не опасаюсь местных жителей. Вы отречетесь от меня столько раз, сколько Вам будет угодно, и вновь прогоните меня, вновь возьмете, когда захотите. Я своего рода подчиненный. Продолжайте очаровывать женщин, мужчин, детей, собак и кошек. Лишь бы Ее Высочество царствовала, тогда она была бы довольна и украсила бы трон и королевства Ивето, и более обширной империи. Я упрекаю себя за столько потраченных усилий, я себя бесчещу. До такой степени преклониться перед Вашими прелестями Вы заставили меня не как творящая чудеса Святая Дева, которую вы, суеверные варвары, христиане-язычники, храните у себя в постели, но как женщина-чудотворица, чудо сама по себе.
Вот все, что я мог сделать, любезная княгиня. Времена тяжелые, надо довольствоваться малым. Я решил не наряжаться и провести за столом не более получаса, дабы не отпугнуть того, кто явится. Беру на себя труд дать ему прочитать Ваш портрет и Ваше прелестное письмо от третьего дня, коего нет ничего милее. Если никто не придет, то Вы знаете, как поступить на худой конец. Я весь Ваш, ибо я уверен, что Вы не уморите меня Вашей любовью. Меня всегда слишком любили или любили слишком мало. Вы станете временно золотой серединой.
Покончим еще с одним делом, важным в сем случае. Я приеду в конце месяца и обязуюсь найти жилье за 1200 или 1500 флоринов, а также объяснить вашему бывшему обожателю, что еще одно вице не должно освобождать его от признательности и угодливости. Если он о сем забудет, я его пристыжу; и скажу о том в лицо самому вице и всей его вице-канцелярии[499], а также Разумовскому[500]. Это уж очень по-австрийски. Я покончу со всем этим до 15 ноября. Так что приезжайте сразу после.
Я Вас abajey и loublou, как все то, что на мой вкус в высшей степени превосходно и достойно любви.
Знаете ли Вы, что только от меня зависит разгневаться на Вас за то, что Вы не умираете от моей суровости? Следует прибегнуть к иному способу избавиться от Вас, ибо нынешней зимой Вы станете нестерпимы, ежели я вознамерюсь больше понравиться одному, чем другому. Вот тут надо будет непременно последовать Вашему совету. Впрочем, если Вы перестанете требовать, чтобы Вас обожали, было бы смешно не вознаградить Ваше преклонение.
За те восемнадцать лет, что мы знакомы друг с другом[502], я не видела, чтобы Вы кого-нибудь так обхаживали, как меня, были с кем-нибудь так нежны, как со мной, и беспрерывно заботились о том, чтобы кому-нибудь так понравиться, как мне.
Вы бы покорили весь мир, если бы направили на других столько усилий сердца и ума, как на меня. Я вглядываюсь в себя и признаю также, что сие почтительное расстояние, на коем я всегда держу Вас, является следствием неосознанного недостатка воспитания. Словно я Вас опасаюсь или опасаюсь себя самой. Чрезмерная благопристойность означает ее нехватку, ибо внушает мысль о том состоянии, когда более невозможно сопротивляться.
Дружба в силу своей холодности оберегает от опасности. Вы не любите этого слова, которое ущемляет Ваше застарелое самодовольство. Ну что ж, пусть будет так, раз Вы сего хотите. Сближение оправдывают, и его же требуют взаимный интерес, своего рода склонность, сходство, общие вкусы, наше общение, наше удовольствие видеть друг друга.
В худшем случае не будет большой беды от последствий вашей неистовой любви ко мне. Я не раз предлагала Вам исправиться: потому, ежели случайно приступ веселости или что-то другое заставит меня совершить оплошность, мне не в чем будет себя упрекнуть.
Те, с кем я слишком хорошо обращаюсь, полагают, что я над ними насмехаюсь, и уходят. Я могу рассчитывать только на тех, с кем я плохо обращаюсь, и, по правде сказать, мне хочется и впрямь любить Вас круглые сутки.
Мое сердце и голова были неуязвимы, как Вам известно. Но обоих постиг недуг. Голова мешает мне явиться к Вам рассказать о том, что у меня на сердце. Кристина хочет, чтобы Вы научили меня, как исцелить хотя бы лицо, и потому приглашает Вас на ужин.
Матильда[504] не оказала бы мне такого сопротивления, как Вы: она дозволяет прикосновения, похлопывания рукой, сближения и объятия.
Малек мог дважды поиметь ее до того, как они оказались в пустыне, а там — каждый день. Отчего Вы не столь чисты, не столь доверчивы, как Матильда!
Отлично видно, что в любви, как и в религии, Вы православная и раскольница. Если у меня есть надежда Вас обратить, я подарю Вам ладанку с мощами, которую ношу на шее.
Госпожа Коттен в этом знаток. Она великолепно описывает самыми яркими красками те мгновения, когда героиня готова сдаться. Я бы не стал, подобно ее знаменитому Аделю, отнимать жизнь у стольких христиан, мусульман и бедуинов, но вдохнул бы жизнь в такое прелестное маленькое существо, как Вы.
Дозволяю Вам, любезная княгиня, мне ответить.
Нет, нет, я не стану писать Вам, любезная княгиня, тем паче, что я люблю Вас на этом расстоянии, но я все же хочу немного поболтать с Вами и Вас побранить. Как можно быть такой безмозглой курицей? Пуститься в бегство по полям, военным лагерям вслед за беспорядочно отступающими войсками? А после этого отправиться в Дрезден и провести там зиму. Вам следовало поехать с нами в Пресбург[506]. Мы там жили очень спокойно. Но Вы ищете тревог и досадуете, если с Вами не приключится какая-нибудь беда. Французы бы Вас не побеспокоили, они не потрудились выяснить, кто здесь, равно как и в Венгрии, находился, из какой страны, какого ранга. Они даже не удостоили нас, никчемных генералов[507], чести взять в плен.
Они воспользовались лишь теми, кто был им полезен, обесчестив себя, равно как и министров, которые тех выбрали, и глупейшую, бездарнейшую коалицию.
У меня нет желания платить за проигранные пари, что войны не будет, поскольку все продолжается и пари недействительны. Состоялся всего один забег, в котором одни люди столкнулись с другими. И было сказано, что более не надо сталкиваться. Более не надо сталкиваться.
Вот история шести недель, которые не стоят шести недель кавалера де Фобласа[508]. На то, чтобы описать ее иначе, ушло бы больше времени, чем на совершенные глупости. Если бы Пруссии не угрожали и в Эгере[509] состоялась бы встреча, на чем я в свое время настаивал, то не пришлось бы встречаться в Аустерлице. Славный Пейджет, прочитавший напечатанные депеши, сказал мне: «Никаких военных действий, если нет уверенности в кабинете Берлина», и был прав. Его отозвали, к моей досаде.
От стыда, от коего никак не избавлюсь, я ни у кого не бываю, ни у посла, ни у кого-нибудь на ужине, ни при дворе, ни в собрании. Занимаю себя чтением до трех часов ночи записки к одной баронессе[510], составленной из сих оборотов, в коих блещет острый ум и дышит любовь. «В котором же часу узрю мою красу?»
Славный Борис[511] и почтенная Шувалова[512] не будят меня звуком своих голосов. Неугомонная Демидова пребывает в восторге от того, что приехал ее разлюбезный[513], неизвестно откуда. «Какое счастье — говорит она — вновь увидеть своего мужа!» Кобенцль и его сестра[514] говорят, что они счастливы. Следует, конечно, им верить. Поговаривают, что Клеменс[515] станет послом в Париже, а Мероде[516] (что более странно) в Петербурге. Говорят, что Наполеон отказал и велит отказывать и впредь в паспорте госпоже де Сальмур[517], собиравшейся приехать сюда к своему любезному послу[518] (коего я еще не видел), поелику он блюдет нравы. Только, умоляю, чтобы эта новость не дошла благодаря мне до ушей ее мужа[519].
На протяжении четырнадцати лет Вы слышали, что неприятель не может появиться ни там, ни здесь, ни, как о том недавно говорили, в Вене, ни в Калабрии, где его разобьют наголову; теперь говорят, что он не двинется в Сицилию. Но если он все же туда двинется, несчастная королева[520] прибудет к нам со своим адъютантом Елизаветой[521] и их генералом.
Я больше не хочу, чтобы Генц[522] здесь появился, пусть лучше приедет в Теплице, где я приглашу Вас на чай в посвященном Вам храме[523]. Обождите меня, дражайшая княгиня. Велите, дабы туда прибыли два Ваших гельветических чуда вместо того, чтобы ехать за ними, и если Вы будете пребывать в этом умонастроении, другой Ваш храм, воздвигнутый в моем сердце, окажется также в Вашем распоряжении.
Давно знакомый с Вами, я люблю Вас девятнадцать лет, малость или сильно[524], восхищаюсь Вами неизменно и обожаю время от времени. Рано или поздно Вы будете ко мне благосклонной. Мачеха-фортуна, лишив меня славы и богатства, сохранила дар, который другие скорее утрачивают: чувствительность. Приезжайте удостовериться, бахвалюсь ли я. Но только в Теплице. Я призову оттуда Генца в октябре, этим летом он там смертельно скучал. Пусть остается в Дрездене или покамест съездит в Берлин. На спасительных водах Кристины у нас ожидается великолепное общество. Одноименная малышка восхищается Вашей добротой, благословляет ее и заслуживает.
Прощайте, дражайшая, только не друг. Ныне, после Теплице, как Вам известно, ни дружеских чувств, ни равнодушия к Вам. Но либо страсть, либо забвение.
Бог мой! Как меня печалит кончина Ривароля[525]! Почему Вы позволили также убить бедного курляндского графа[526]? Вы знаете, как принц Луи обошелся с Полиной[527]. Думаю, что нежных чувств к Курляндии никто не испытывает.
То, что Вы всегда заставляете меня делать. Я люблю и пишу. Я не узнаю себя. Первое слегка приостановлено за Вашим отсутствием, но возобновится у Вашего камина, ибо таковой у Вас имеется. Как же госпожа Ланскоронская[529] не сняла этот дом для себя? Все потому, что вы обе, мои дамы, ангелы дружбы, готовые к лишениям и т. п.
Ах! Боже мой, эта бедная Мишель![530] Какое лицо! Остерегайтесь, дражайшая княгиня, если Вы пожелаете меня отвергнуть, Вам предстанет нечто подобное.
Говорят только о Вашем прелестном семействе и о том, к чему оно имеет касательство. Я горд, что мне все сие нравится. Меня поздравляют, словно я отец семейства или наставник-аббат. Можете ли Вы поцеловать от меня Ваших домочадцев? Держу пари, что им это понравится и что все обойдется: они только чуть покраснеют, а после три князя посмеются, но Катиш[531] не станет смеяться; Госпожа Жиру[532] улыбнется, а другой аббат заплачет.
Белосельский[533] уехал 5 июня, и мой толстый князь Василий не страдал головной болью. Желал бы я, чтобы молодой князь Василий никогда не заговаривал в Вене с моими близкими знакомками. Ибо вместо того, чтобы сказать ему «Идите спать, дорогой Базиль»[534], ему скажут «пойдем». Проследите за сим как мать или как женщина, на Ваше усмотрение. Что побуждает меня безумно любить прелестную малютку Багратион[535], так это то, что мы все время сравниваем Вас с другими и беспрерывно говорим о дюжине достоинств и полдюжине красавиц. Она мила, и ее общество прелестно. Но, бог мой, какую скуку нагоняют на меня капуцинские носы. И до чего госпожа Демидова похожа на юную дикарку некоего Баллотона[536]!
Дозволяю Вам писать мне и советую меня любить.
Прощайте, достойнейший господин, если бы Вы были вдобавок и галантной дамой, то стали бы не Евой, матерью человеческого рода, но первой в мире женщиной.
В «Златом сердце» я услыхал голос моего нежного сердца. Моей распятой страсти. Я обошел площадь. Вы не хотите иметь дело с моими евреями. Возьмите мою еврейку Кристину. Она проявила доброту: не захотела ничего с Вас взять. Я проявил гордость. Я отказал. И получил за 50 флоринов жилье на ту счастливую неделю, которую Вы мне только что подарили. Израэлитка скинула 30 флоринов с 80, кои она дерзает требовать; но, по правде сказать, жилье сдается с конюшней, в коей у Вас нет необходимости. Так что она нам ничего не уступает.
Генц может там поселиться, и мои кровосмесители тоже, когда прибудут. Я отвечаю за то, что снял. Там девять или десять комнат, а наверху две или три комнаты для Ваших людей.
Вы перестаете что-либо понимать (как только я Вас покидаю) и больше не умеете читать: Колинетта, покинутая Колен-Куром[538], это Ваша знаменитая Мишель[539].
Как приятно вновь увидеть Вас, дражайшая княгиня.
Мои чувства разделяют все в замке и поручают мне передать Вам сие, а Кристина, хотя и прекратила заниматься танцами, подпрыгивает от радости. Скорее уезжайте из Дрездена, ибо я все еще боюсь, как бы Grüne Gevölb[540] не привлек мух, которые повсюду ищут мед. Говорят, король Голландии[541] просит у Вас княжну Катиш. Приезжайте, приезжайте, славный малый, обожаемая женщина. Пейте Вашу Эгру здесь. Ручаюсь Вам, что Вы найдете ее не хуже прежней, а наше общество гораздо лучше.
Две ночи в гостинице для моих юных, любезных князей будут стоить около двух десятков флоринов.
Так вот, ни моральный дух, ни мораль, ни морализирование, высокоморальное к тому же, дражайшая княгиня, не дают мне объяснения, по какой уходящей вглубь веков причине я прозываюсь Шарль Ламораль, как мои предки и мои сыновья. Кто знает? Быть может, дьявол тут вмешается, сам того не ведая, ведь рабу нужен маленький луч надежды, дабы продолжать свое служение. Вечер, весьма долгий и жаркий в нагретой комнате, и оживленная беседа; широкий диван… откровения, соблазнительные истории, полные отчасти сладострастных картин… дерзкие фразы, смешанные с почтением, кое немного сдерживает едва скрываемый пыл…
Наконец с небес снидет справедливость, я на сие надеюсь и заранее их благословляю.
Только приезжайте, если осмелитесь: предупреждаю Вас, что это, как если бы Вы летели на огонь.
Я вовсе не хочу набивать перед Вами цену моей услужливости, моих визитов. Если бы Вы были уродливы, как та датчанка, которую Вы здесь видели, я бы приходил к Вам каждый день из‐за изящества Вашего ума. Если бы Вы были глупы, как госпожа Самойлова[543], я бы видел Вас каждый день из‐за прелести Вашего лица. Отдавать Вам предпочтение и беспрестанно искать встречи с Вами в Теплице и Вене не так трудно; но я бы предпочел Вас и в прекрасные времена Парижа, Рима и Афин, где оставлял бы Вас только на миг ради свидания с Аспазией, если бы Вы не пожелали быть моей.
Я так исправно Вам пишу, что не узнаю себя. Обычно я посылаю куплет, букет. Что-то получаю или не получаю взамен. Неважно. Когда я бываю вознагражден, благодарность мне диктует и сердце пишет. На сей раз есть одно безрассудство и очень мало надежды, хотя, дабы ослепить себя, мне порой хочется ее питать. Я говорю себе: по законам физики, логики и риторики Вы должны были бы стать моей; но любовь — это дитя, не ведающее ни о каких законах, слепое, глухое, но очень любящее все выражать жестами.
Дабы все же доказать Вам, что я во всем разбираюсь, сообщаю, что снял за 40 флоринов то же, что неделю назад сдавалось за 50; и, хоть и против моей воли, предоставляю на одну спальню больше, чем Вам надо, и кухню. Скажу Вам, как императрица, отчитавшись перед князем[544] о диспозиции войск, направленных против Швеции: «Верно ли я поступила, мой учитель?»
Все сие ждет Вас 1 сентября, когда начинается плата за жилье. Потому, дражайшая княгиня, оставьте Ваши беспокойные воды и приезжайте сколь можно быстрее лишить покоя меня. Вы очаруете более, чем обычно, двор Клари, который любит Вас, как и следует. Титина шлет Вам добрые пожелания, что до меня, дорогой аббат, то Вы знаете обещание Вашей Нинон.
Вот я в Вашем предместье, дражайшая княгиня, и люблю здесь Вас в 120 раз больше, чем когда три дня назад находился в 120 лье от Вас.
Буду любить Вас еще в 120 раз сильнее, ежели Вы немного помешкаете, ибо мне стало известно, что мои баронессы, намного более упитанные и умные, чем Вы, уже здесь. Потому трепещите, как бы я не покинул Вас ради них. Мой агнец скоро приезжает. Это серьезнее. А также великолепные сестры великолепной королевы[546] и, наконец, весь театр Праги.
Оказали ли Вы мне большую любезность, не доставив себе удовольствия заловить какого-нибудь посла в Дрездене, где Вы провели зиму? Посмотрим. Я милостив к Вам. И прощу Ваши преступления, ежели Вы их совершили.
Но я отказываюсь чествовать Вас. Я уже весьма навредил Вам в свете, где я клялся, что у Вас никогда никого не было.
Быть может, я бы ныне опасался Федры и Иокасты[547], ибо Базиль не будет столь суров, как Ипполит, а Николя любит… quiproquo. Вы, вероятно, будете их превозносить, но я ничему не поверю, предупреждаю Вас. Наш министр финансов Цихи[548] прибыл поправить дела монархии, ввести налог с почтовых штемпелей на всех моих любовных письмах, посему, дражайшая княгиня, Вы получите только это до Вашего приезда и гораздо меньше, чем обычно, — здесь. Впрочем, надо быть ушибленным, чтобы любить Вас так же, как в прошлом году. Посмотрим все же, хорошо ли Вы будете себя вести.
Но если нас заново погонят, я больше не хочу, чтобы Вы вновь купили место эмигрантки и меня покинули. Впрочем, будьте покойны. Несмотря на некоторые внешние остатки гнева, всеобщий мир, думаю, наступит ранее, чем через полгода.
Обнимаю моих дорогих всесильных князей и славного аббата, чьи такт, вкус и познания столь часто меня восхищали. Они, конечно, велят Вам безумно любить меня. Княжна Катиш, которая не знает, что это такое, сделает тем временем свои выписки и получит мои похвалы. И я отвезу госпожу Жиру на Гору Линя обсудить правительственные дела. Напомните ей обо мне.
В моей же памяти только Вы и Вы, и тот куст, за который мы зацепились: вчера я вновь увидел его с ужасом.
То была неопалимая купина, ибо я пылал к Вам все так же. Привезите с собой или, если Вы не тотчас же приедете, пришлите мне Генца. Как много у нас будет сказать друг другу! о нас с Вами, дражайшая княгиня. Я буду повторяться. Говорить, что Вы не только восхитительное, но и превосходное создание. Я первый открыл и объявил, что Вы сама доброта. Кстати, о недоброте, правда ли, что Колинетта, брошенная своим Колен-Куром, находится в Дрездене и собирается сюда? Будьте осторожны, мне сдается, что нам было плохо вместе. Оттуда едут, чтобы любить друг друга, и, к несчастью, я с Вами ни разу не ссорился.
Поручите мне снять для Вас дом, иначе я приеду к Вам в Дрезден, и сие меня разорит: мы покупаем дукаты по 9 флоринов. Приезжайте к нам из экономии. Но не экономьте на Ваших чувствах ко мне. Будьте щедры. Дайте себе волю. Я готов Вас вновь обожать.
Заставить Вас обожать меня — еще не все, надо не заставлять Вас сожалеть обо мне. К чему Вам служат мое восхищение маленькой юной княжной Барятинской, мое знакомство с ней, затем мое общение с княгиней Базиль[550], затем чувства расположения, дружбы, а потом мое обожание, о коем я не сразу догадался, и моя страсть?
О! Начнем жить заново, и будьте благоразумнее. Вернемся на десять лет назад: подумайте, не лучше ли было бы вместо Ваших треклятых вечных успехов полюбить меня раз и навсегда и доверить заботу о Вашем здоровье климату, в котором по меньшей мере есть какой-то здравый смысл? Быть может, мы бы даже отделались всего одним бегством. Быть может, Вы бы упасли нас от второго, возгласив громогласней тех, кто способствовал этой второй войне, что в ней ничего нельзя выиграть, но можно все проиграть.
Божество, перед коим преклонялся Потемкин, воспитанница великой matuschka[551], Вы должны были парить над нашими головами и помешать нам поверить в испанские и английские басни. Вернитесь к нам. Я пришлю Вам мое меню. Вы бы немного чаще, чем в последний раз, бывали в особняке-гостинице Линя, где почти не появлялись, не знаю, почему, и я бы предложил Вам прекрасное жилище, более светлое, чем в последний раз, возле городских стен или на эспланаде[552].
Обед для четырех-пяти мужчин и порой ужин для четырех-пяти женщин. Затем — Теплице вволю и почитание Вас всем миром, при условии, что мое будет особенным. Я окружу приятным всеобщим вниманием моего дорогого князя Базиля. Привезите его, дражайшая княгиня, и наслаждайтесь обществом Ваших детей. Славного, любезного Николя здесь все очень любят. Мы не устаем его хвалить.
Поздравляю Вас с именинами[553]; я дал бы для Вас небольшой спектакль, если бы Вы были здесь; в моем безразмерном доме я устроил в этом году несколько представлений, и на скамьях и соломенных стульях сидели 22 женщины, а столько же мужчин размещались, как могли.
Не забывайте, обожаемая княгиня, Вашего давнего почитателя, который смог оценить Вас лучше всех.
Извещение, напечатанное в «Журналь де Франкфор» и посланное господам Вальтерам в Дрезден для помещения в других немецких газетах.
Красивая княгиня, еще молодая, хотя она столь прославлена и наделала столько шума в свете, что ей можно дать сто лет, вступившая в свет, будучи ребенком, и уставшая от поклонников, хотела бы завести любовника. От коего требуются лишь красивое лицо, ум и любезность, а также быть весьма обходительным на публике, не слишком хранить верность, если об этом ничего не узнают в обществе, дозволять ей нравиться и не пытаться ни заточить ее в доме, ни стать самому затворником, уметь играть в комедиях, стяжать в свое время разного рода успехи, отличаться приятными талантами, отменным умением вести беседу и не быть чересчур нежным. В особенности нет нужды в его страсти и восторгах. Он даст знать о себе, обратившись в отдел извещений.
Уходите каждый вечер на две-три минуты раньше остальных, дабы доставить мне удовольствие услышать, как о Вас говорят. Вот и вчера вечером раздался всеобщий хор похвал достоинствам Вашего лица, сердца и ума. То я, дражайшая княгиня, знающий Вас, воздал хвалы Вашему сердцу. Что до остального, довольно увидеть Вас всего одно мгновение. Так вот, сие сердце, стань оно податливым, еще более украсит лицо и ум. Больше никаких «Спасибо за ответ», если только Вы не хотите сказать мне, как та глухая дама, которую Ванчура[556] так смешно передразнивал: «Я сдаюсь все же». Вы разменяли, не знаю, как, Ваше сердце на россыпь мелочи. Вы не сможете собрать всю эту россыпь так же, как части нашего тела соберутся вместе в долине Иосафата. Потому Вы не обязаны любить меня более, чем у Вас получается. Но Вы могли бы поступать так, словно Ваше сердце вполне цело, а я бы скрыл от общества, от Вас и от себя мое глупое сердце, то, что, движимое желанием, клянусь Вам, все переполнено нежностью.
Меня разбудили и подали Ваше письмецо, и я не сержусь, хотя мой сон священен. Сие вполне доказывает, что я Вас люблю. Но как оно мило, это письмецо. Милее тех, что я получаю от Вас каждый день. Да, я знаю: Вы меня любите. Зачем Вы оправдываетесь? Мне известна разница между кокетством и желанием нравиться. Вы хотите нравиться всем, и в этом нет ничего плохого. Впрочем, разговор о путешествиях весьма невинен. Этот господин весьма любезен, и я почти заставил его обещать, что он будет в Вене тогда же, когда и мы. Конечно, Тит влюблен, но вовсе не ревнив[558]. Я уверен в Вас, дражайшая княгиня. Репетиция — в час дня. До того времени я надеюсь еще встретить Вас не раз. Но я должен отправиться на завтрак к хорошенькой малышке-еврейке[559], она придет посмотреть, как мы играем.
Ваш ум слишком привык ко мне. Ваши чувства притупляются, хотя и не служат Вам. Ваше сердце пресыщается, хотя его ничто не питает, а Вашему вкусу для пробуждения необходима моя чрезмерная любовь. Нынче, любезная Араминта[561], я хочу, чтобы Вы написали мне в ответ записочку, не оставляющую без надежды, хотя и не подающую ее, и доказывающую, что я не совсем не прав, любя Вас.
Бог мой! Весь день Вы всех околдовывали! Как Вас слушали и восхищались Вами! Видели ли Вы, как все глаза были устремлены на Вас, как Вас слушали, замерев? Мне все сие не нравится; ибо так Вы вскружите голову тем немногим в Вене, у кого она еще на месте.
Ваш голос столь же прекрасен, сколь другой голос мил. Мы и впрямь стоим сей пары, не так ли? Мой приятель одержал блистательную победу, так как Бельмонте[562] не осмелился прийти. Проницательный Кастелафар[563] написал ему, чтобы он не приходил, и что с другим обращаются лучше, чем с ним. Итальянец побежден Бельгией, но Пруссия и Америка не побеждены. Между тем Бельгия принесла бы Вам больше. У моего приятеля более трогательная любовь. Моя всего лишь вызывает сочувствие. Он ничего не получил, а я и того меньше. Сие трудно осознать. Вчера Марков, дав нам понять, что мы ничего не стоим, что нам это известно и что мы хорошо знаем друг друга, собрал нас вместе. Наш кюре благословил наш союз. Наш нотариус составил контракт.
Опасайтесь воздуха Теплице, моя бесценная. От отчаяния травятся. Я не хочу давать жизнь: но я не хочу и терять ее, как та бедная девица, которая, умирая от руки своего любовника, продолжает справляться о его самочувствии, ухудшившемся от того, что на него подействовал тот же яд или с ним случился апоплексический удар от угрызений совести.
Здесь больше великодушия, чем в России. Там больше любезности. Вот разница. Запрещаю Вам быть столь любезной. Но я бросаю вызов той, которую Вы заставите меня любить: мне было бы невозможно повиноваться Вам. Спасибо за ответ.
Я не пишу Вам стихов. Это хуже. Кристина только что вошла. Я закончил мое письмецо. Я не хочу, чтобы подумали, до какой степени я глуп, чтобы так любить Вас; я всегда скажу, что это шутка, что Вы слишком восхитительны, чтобы любить Вас и чтобы я мог когда-нибудь поверить в Вашу благосклонность.
Но это подлинная правда, и не бахвалясь своей любовью, искренней, идущей от сердца, скажу, что третьего дня, не зная, где это сердце успокоить, освободив его от всегдашней заботы, предавшись на волю случая, предпочтя пастораль, я отправился в сад и был очарован встречей со служанкой, очищавшей газон от опавших листьев, которые она складывала в корзину. Любовь (вовсе не к ней) понудила ее освободиться от этой корзины и позволила мне вспомнить о Вас.
Вчера Ваши волосы заставили меня продаться дьяволу, поскольку я не мог отдаться Вам. Бог мой, как милы ваши записки, Ваша и Катиш, сколько в них хорошего вкуса. Я, конечно, прав, но все же я браню себя за то, что вижу Вас такой, какой вижу. Выражение «любить до безумия» было придумано для меня.
Прикажите подать лошадей в половине седьмого, дражайшая княгиня.
Любовный вздор на время прекращен по причине своего рода усталости, выказанной Вами с приятностью по его получении. Есть только одно средство исцелиться, и то, что Вы послали мне, дабы доставить мне радость, повергает меня в страх. Мои недуги меня вовсе не мучают. Вы не услышите меня как томного влюбленного, который говорит с Вами о своей несчастной любви. Оставьте у себя Вашу склянку и заберите у меня подаренный Вами любовный напиток, дражайшая, прекрасная, божественная и невыносимая, которую я устыжаю и обожаю.
«Она гордая, но честная», — говорит Фрипорт о Линдане. «Она часто отказывается от ужина… по причине здоровья», — говорит Полли[566]. Полагаю, Вы и впрямь такая, но надеюсь, что нынче голод выгонит волка из леса и благодаря сему мы будем лицезреть Вас на два с половиной часа дольше.
Если бы Вы были женщиной из плоти и крови, Вас тронул бы сей счет до минуты. Я похож на иудеев, бросивших своего Бога ради идола. Мой идол — Вы, и Вам известно, из чего идолы сделаны. Статуя красива. Я доволен скульптором. Но вот беда. Ее выражение лица не дает к ней приблизиться. Страшно услышать ужасное пророчество. Если бы Вы были только статуей, Вас можно было вертеть, как угодно. И держу пари, что я бы смог Вас полюбить.
Порой, дабы остудить кипящую кровь и утишить буйство чувств, надо уйти от Вас, как вчера, и подумать, не веря в это, что, раз нам было хорошо вместе, стало быть, мы живем, как муж и жена.
К примеру, я был вполне счастлив вчера провести рядом с Вами девять часов кряду. Вам-то это все равно, бездушное тело и бестелесная душа. Кристина велит осведомиться у Вас, не желаете ли Вы прогуляться. Страх остаться без Вас победит мой страх, когда я буду в карете.
Отвечайте поскорее и по оплошности (ибо, как Вы говорите, она не доказывает любви) напишите: да, прогуляемся, люблю тебя.
Порой за вас ходатайствует передо мной Ваше лицо. Порой — Ваш ум. Ваше письмецо, к примеру, — очаровательно. Довожу все же до Вашего сведения, что Лобковиц, когда после ужина она уединяется со своим мужем[569] в амбразуре окна, Вас намного превосходит.
Отчего у Вас не курносый носик? Обладатель черного портфеля пролез бы в окно, и меня бы уже любили или ненавидели.
Ужасно то, что нет ни того, ни другого. Как можно притязать на благоразумие и отправляться гулять по такой погоде?
Ваше сердце похоже на гору Теплице, какой она видится нынче. Гору, покрытую снегом.
Вы, должно быть, не так понятливы, чтобы поверить, что кого-то любят больше, чем Вас? Условимся покамест, что невозможно, чтобы Вы в это поверили. Сей господин и я не сказали ничего, достойного внимания. Мне захотелось потешиться и над Вами, и над ним и посмотреть, станете ли Вы ревновать или останетесь уверенной в себе. Мне немного досадно, что мои обхождения не принесли большего. Отлично видно, что это человек из другого мира. Довлеет Вам быть человеком мира сего, коего я люблю более всех.
Приходите как можно раньше.
Я обещал Кристине быть нынче добрым отцом. Но я поспешу навстречу любви и дружбе, как только вырвусь из рук брадобрея.
Отчего Вы нынче лишаете омовения столько прелестей? Если к Вам придут с визитом, пришлите мне срочно, дражайшая княгиня, жителя полей[573]. Вы заставите меня носиться по ним, дабы Вам понравиться: если бы я его искал, Вы бы меня туда отправили.
Вы уже отходите ко сну? Вы меня ждете? Мой аббат, поскорее, иначе лечу к Вам.
[Приписка по-немецки: приглашение на представление комедии «Барого»[574].]