С. С. Уваров. Принц де Линь (1842)[1551]

В сущности, кроме Вас и меня, не осталось французов.

С недавних пор блещущие умом писатели стараются восстановить в правах восемнадцатый век — не с его вопиющей безнравственностью или филантропическими мечтаниями, приведшими к отвратительным преступлениям, еще менее с его плачевными доктринами, затопившими Европу потоком бед, но с живым и грациозным обликом его все более уходящего в прошлое общества; эти умные и одаренные люди пытаются восстановить разгромленное общество восемнадцатого столетия, подобно археологу, воссоздающему здание по нескольким разбросанным обломкам: к этому семейству любознательных и обращены мои воспоминания об одном из последних олицетворений этого очаровательного, безвозвратно утраченного мира.

Мне довелось увидеть принца де Линя в Вене в 1807 году. Будучи очень молодого возраста, но по традиции и в силу вкуса страстно влюбленный в то, что называли старым режимом, я не мог быть представлен ветерану европейского изящества, не испытав некоего захватывающего дух чувства. Я так часто слышал его имя, встречал его на всех страницах восемнадцатого века рядом с именами Вольтера, Людовика XV, Екатерины, Фридриха и императора Иосифа!

Человек, который в течение столь долгого времени заставлял говорить о себе, представлялся мне, юноше, обветшалым памятником, своего рода дряхлым Нестором. Судите о моем удивлении, когда я увидел, что принц де Линь в 72 года сохранил всю силу зрелого возраста! Будучи высокого роста, держась очень прямо, сохранив зрение и слух, а в особенности прекрасный желудок, оставаясь неизменным завсегдатаем светского общества, дамским угодником, и блистая изысканной фривольностью, принц де Линь ставил себе в заслугу обращаться с молодыми людьми как с товарищами; и можно представить, с какой готовностью я оказался принятым в их число. У него было еще много волос, и, поскольку он их пудрил, его красивое лицо, хотя на нем и были видны морщины, не являло никаких следов дряхлости. Ему прекрасно шла военная форма, и крест Марии-Терезии с благородством переплетался на его груди с орденом Золотого руна. Во время революций в Бельгии он потерял часть своего состояния, а остальное потратил. От огромных владений, отчасти переданных младшему сыну[1552], принц де Линь сохранил только небольшой дом на городском валу в Вене, прозванный по иронии особняком Линя. Там каждый вечер собиралось все его милое семейство, состоявшее из двух замужних дочерей и третьей дочери, в то время канониссы[1553]; там время от времени сходилось все, что в Вене было самого утонченного: и старые женщины изысканного тона, с величественными манерами, и женщины молодые и прелестные; там появлялась то группа англичан, путешествовавших, как говорил принц де Линь, для своего удовольствия, а не для удовольствия других, то русские, к коим он особо благоволил; немцев появлялось немного, разве что обломки времен императора Иосифа или знатные вельможи из Нидерландов, изгнанные, как старец у Вергилия или сам хозяин дома, далече от своих домашних пенатов. К этим всегда почтительным посетителям присоединялись кое-какие эмигранты высокого полета, граф Роже де Дамас, маркиз де Бонне[1554]; и, когда среди этой смеси гостей вы замечали человека с огненным взором и смуглым лицом южанина, то был Поццо ди Борго, прелесть беседы коего, иная, чем та, что отличала беседу принца де Линя, имела притягательную силу и чей оригинальный, пылкий и совершенно современный ум замечательным образом подчеркивал в высшей степени принадлежавший восемнадцатому столетию ум принца де Линя.

В этом маленьком сероватом салоне, скромно обставленном и таком тесном, что в нем, когда собиралось все общество, было трудно найти место, даже чтобы стоять, в один из вечеров появилась госпожа де Сталь, блестящий метеор, привлекавший всеобщее любопытство и впоследствии оказавшийся для нас весьма полезным. Поначалу принц де Линь был не слишком к ней расположен. Театральная восторженность Коринны казалась ему довольно смешной, а ее неологизмы, служившие в качестве салонного остроумия, вызывали у него неприязнь. Во Франции до революции принц де Линь почти не встречался с господином Неккером[1555] и весьма мало ценил его. Госпожа Неккер[1556] нагнала на него ужасную скуку, а о шведской посланнице[1557] он помнил только как об особе, чье уродство не вызывало сомнений и которая вмешивалась в политику и любила выспренные фразы.

Принц де Линь был весьма предан королеве Марии-Антуанетте и рыцарски увлечен ею, потому общение с женевским министром могло быть ему только неприятным. Понадобилась вся мягкость его характера, вся утонченная деликатность его манер, чтобы увидеть в госпоже де Сталь, беглянке и уже изгнаннице в 1808 году, натуру избранную и совершенно исключительную, которой выдающиеся качества сердца, равно как и возвышенный ум, давали право на всеобщую благожелательность. По молчаливому договору весьма хорошего вкуса госпожа де Сталь и принц де Линь ни разу не обменялись ни одним серьезным словом о 1789 годе: в этом пункте они полностью расходились; никогда не смогли бы они понять друг друга, зайди речь о том, что имело отношение к революции. Граф де ла Марк (принц Огюст д’Аренберг)[1558], друг Мирабо и герцога Орлеанского и склонный в этом качестве разделить идеи госпожи де Сталь, хотя он и занимал положение в обществе, близкое тому, что занимал прежде принц де Линь, казался точкой пересечения этих двух столь противоположных умов, богом Термом, следившим за тем, чтобы владения каждого были тщательно охраняемы.

Трудно описать то бесконечное удовольствие, которое доставляло нам это восхитительное зрелище: никогда принц де Линь не был столь тонок, столь игрив, столь изобретателен; никогда госпожа де Сталь не была столь блистательна; только у него сохранялся легкий, незаметный оттенок иронии, которая, не задевая госпожу де Сталь, оказывала ей своего рода пассивное сопротивление, бывшее для нее не без приятности. Когда взрыв неподражаемого красноречия уносил Коринну на седьмое небо, принц де Линь мало-помалу возвращал ее в ее парижский салон. Когда он, в свою очередь, безудержно предавался надушенной беседе Версаля или Трианона, госпожа де Сталь спешила в нескольких кратких и энергичных словах, наподобие Тацита, вынести приговор этому обществу, обреченному погибнуть по своей собственной вине. Нас влекло то в ту, то в другую сторону, так что невозможно было решить, кому отдать пальму первенства; никто, впрочем, не захотел бы примирить их, настолько эта борьба была высокого качества и хорошего вкуса. Поспешим заметить, что в этих прелестных стычках не было ничего принужденного, ничего искусственного, то были две разные, без усилия проявлявшие себя натуры, то были два ловких противника, любезно перебрасывающие мяч друг другу: живость неожиданных, всегда почтительных выражений, легкая, почти небрежная болтовня, инициативу в коей по воле случая перехватывали два собеседника, необычайное старание избегать всякого резкого слова, взаимное, если можно так выразиться, добродушие, таковы были отличительные черты того невероятного фейерверка, чьи всполохи до сих пор услаждают мою память.

Венское общество поспешило чествовать госпожу де Сталь; в дело пошли домашние спектакли, наследие восемнадцатого века; здесь случались забавные странности: принц де Линь и госпожа де Сталь страстно любили играть в комедиях и оба играли плохо; потому ему выпадали только роли нотариусов, появляющихся в момент развязки, или лакеев, приносящих письмо; при этом, если он играл роль нотариуса, то появлялся на сцене посреди действия, а когда он облачался в ливрею лакея, чтобы подать письмо, то продолжал затем оставаться на сцене, тихо повторяя: «О боже, я вам не мешаю?» По приезде госпожи де Сталь было поставлено несколько пьес, в том числе «Ученые женщины», в которой ей досталась большая роль Филаминты; граф Людвиг Кобенцль, друг и соотечественник принца де Линя, известный как посол в России и во Франции[1559] и министр в 1805 году, играл Кризаля с живостью и талантом, коим позавидовал бы настоящий артист. Его сестра, госпожа де Ромбек[1560], неподражаемая, изящная смесь сердца и ума, безрассудства и рассудочности, играла роль Мартины. Артура Потоцкого[1561] и меня, самых молодых в нашей компании, старательно загримировали, нам нахлобучили огромные парики, и мы появились, он — в роли Вадиуса, а я — Триссотена. Пьеса была сыграна в сопровождении кое-какой музыки и понравилась; госпожа де Сталь не была избавлена от некоторых коварных намеков. В другой раз она играла в пьесе собственного сочинения под названием «Агарь в пустыне», которая, полагаю, опубликована в собрании ее сочинений[1562]. В связи с этим принц де Линь, отведя меня после представления в сторону, сказал: «Милый дружок (он часто меня так называл), вы, конечно, очарованы и находите пьесу великолепной? Кстати, как она называется?» — «Агарь в пустыне», — наивно отвечал я. — «Да нет, милый дружок, вы ошибаетесь, это „Оправдание Авраама“»[1563]. Столь утонченно-лукавый, шутливо-ироничный ум сочетался у принца де Линя с мягкостью характера и несравненной ровностью настроения. Серьезные соображения его не долго занимали. Беспечный в еще большей степени, нежели философски настроенный, он без сожаления позволял пролетать дням, которые ему оставались; никто бы не осмелился нарушить подлинное или ложное спокойствие этого старого и очаровательного ребенка. Политические идеи его не слишком интересовали. Он ненавидел революцию, ибо она залила кровью парижские салоны, разорила дворец в Белёе и подняла руку на предметы его почитания и нежности; но дальше он не шел. Была даже заметна его некоторая склонность к Наполеону, восстанавливавшему то, что разрушила революция; только, говоря о нем с господином де Талейраном, он замечал с легким аристократическим пренебрежением: «Но где Вы познакомились с этим человеком? Не думаю, что он когда-либо с нами ужинал».

Глубокой, неисцелимой, единственной раной в сердце принца де Линя было воспоминание о его сыне Шарле, убитом при отступлении из Шампани: видели бы вы, как десять лет спустя после этой катастрофы столь беззаботный, столь испытанный жизнью, столь привыкший к несчастью человек умилялся, услышав имя своего дорогого сына; это имя не решались произнести в его присутствии, а когда ему случалось говорить о сыне, голос выдавал его боль, а глаза наполнялись слезами; было что-то необычайно волнующее в этом старце, бывшем за мгновение до того вольтерьянцем и бонвиваном, как сказали бы сейчас, а теперь не желавшем, чтобы его утешали, ибо он думал о дитяти своего сердца, которого больше не было.

Как писатель принц де Линь не отличался никакими достоинствами, кроме необычайной легкости пера. Его письма почти всегда были остроумными, но черная типографская краска не подходила для его стиля. Он разорил своего дрезденского издателя, обязанного по договору[1564] печатать все, что выходило из-под его пера. Принц де Линь написал из прихоти и на всевозможные темы тридцать или сорок томов[1565]. Из этой груды, не поддающейся чтению, что он сам признавал, госпожа де Сталь умело извлекла то, что составило один весьма приятный том, предварив его предисловием, полным вкуса и остроумия[1566]. Я мог бы утяжелить литературный багаж принца де Линя, багаж, «который не перейдет потомству», довольно большим количеством разрозненных отрывков, посвященных королеве, герцогу де Шуазелю[1567], герцогу Орлеанскому, коего принц де Линь упорно считал оклеветанным, хотя и порочным, французскому обществу и т. д. Все эти фрагменты не изданы, были переданы мне как ответы на бесконечные вопросы, коими я его беспрерывно утомлял, и, в сущности, являются записанными беседами. У меня хранятся также многочисленные письма и записки принца де Линя в стихах и прозе, но в них нет ничего, что могло бы увеличить литературную славу автора.

Принц де Линь порой рассказывал мне весьма интересные подробности о своем детстве и юности, анекдоты о своем отце, в высшей степени высокомерном и чуднóм человеке, который всей душой ненавидел своего сына. Когда тот в шестнадцать лет был назначен командиром полка Линя, то написал своему отцу следующее письмо:

«Милостивый государь,

Имею честь уведомить Ваше Высочество, что мне присвоено звание полковника, командира Вашего полка. Остаюсь с глубоким почтением и т. д.».

Ответ не заставил себя ждать; он был составлен в следующих выражениях:

«Сударь, после несчастья иметь Вас своим сыном ничто не могло мне быть чувствительнее, нежели несчастье узнать о присвоении Вам звания полковника. Примите и т. д.».

Я оставляю другим труд написать биографию принца де Линя, здесь я по прихоти пера бегло набрасываю впечатления, сохранившиеся у меня от встреч с этим замечательным человеком, с ранней юности принимавшим участие во всех стадиях восемнадцатого века. Принц де Линь, бельгиец по рождению, испанский гранд, получивший этот титул по наследству, фельдмаршал на службе Австрии, умом и сердцем был французом. Со времен госпожи де Помпадур, которую, заметим мимоходом, он считал пустой болтуньей и мещанкой, до госпожи Дюбарри[1568], чьим любовником-фаворитом он был после смерти Людовика XV и ради которой он перелез через стены аббатства Пон-о-дам, куда ее заключил Людовик XVI, наконец при Марии-Антуанетте принц де Линь и в Версале, и в Париже был своим с тем изысканным совершенством, секрет которого мы потеряли и которое не исключало ни достоинства с одной стороны, ни уважения с другой. Императрица Мария-Терезия проявляла по отношению к нему доброту, которую он сам расценивал как материнскую, Фридрих II искал встреч с ним; он тесно общался со всеми властелинами Европы, в том числе с Вольтером. Известно, что Екатерина II приняла его в свой интимный кружок и взяла с собой в путешествие. С каким восторгом он рассказывал нам о прелестных вечерах в Эрмитаже и о блистательном дворе Санкт-Петербурга! Принц де Линь сохранил подлинную привязанность к императрице и сотни раз повторял мне, что то была одна из самых совершенных женщин, каких он когда-либо встречал. «Императрица, — говорил он, — предусмотрительная, сдержанная, при случае величавая, императрица, которая взвешивала все свои жесты и все свои слова, была в то же время образцом грации, естественности и доброты. Когда она оставляла свой притворный важный вид, с какой снисходительностью, с какой очаровательной веселостью она воспринимала мои самые безудержные шалости». «Когда прусский наследный принц (впоследствии король Фридрих-Вильгельм II), — продолжал принц де Линь, — прибыл в Петербург, его повели в Академию наук; с принцем случился обморок, и его пришлось увести. Вечером императрица спросила меня о том, что произошло в Академии; я ей легкомысленно ответил: „Ничего необычного, сударыня; наследный принц посреди Академии от обилия знаний потерял сознание“. Императрицу весьма рассмешил этот ответ, и он уже начал распространяться в ее окружении, как я понял, что он может дойти до ушей наследного принца. На следующий день утром я примчался к нему и рассказал, что Ее Величество спросила меня о вчерашнем происшествии и я ей ответил: „От избытка знаний наследный принц посреди Академии потерял сознание“. Он расхохотался и стал спрашивать у всего двора: „Вы знаете новое словцо принца де Линя?“ Я поспешил рассказать обо всем императрице, и ей стоило большого труда сохранить серьезность, когда наступил ее черед услышать вопрос наследного принца: „Ваше Величество знает, что сказал принц де Линь?“». Все читали прелестные письма к госпоже де Куаньи, в которых принц де Линь дает отчет о своем путешествии в Крым с императрицей и о своих турецких кампаниях вместе с князем Потемкиным[1569].

Принц де Линь провел часть своей жизни на войне, и воевал он, проявляя не столько большой талант, сколько самую блистательную отвагу. Он участвовал в Семилетней войне. Друг Лаудона и Ласси[1570], он именно тогда сблизился с принцем Генрихом Прусским, которого много лет спустя посетил в его философском уединении. Там герой-ветеран охотно предавался продолжительным рассуждениям о своей воинской жизни, которые, повторяясь, весьма утомляли слушателей. Потому принц де Линь говаривал: «На самом деле, когда принц Генрих начинает Семилетнюю войну, она тут же становится Тридцатилетней».

Невозможно в рамки данного очерка вместить все периоды столь долгой и полной приключений жизни, полностью ознакомить с которой мог бы нас только принц де Линь. После смерти императора Иосифа политическая карьера принца де Линя закончилась; с тех пор к его услугам больше не прибегали, однако он сохранил свое высокое общественное положение, свои титулы и чины. Для всей культурной Европы он казался хозяином Вены, и несомненно он был центром того общества, найти что-либо подобное коему мы бы нынче тщетно пытались. Самый неустанный фланер, принц де Линь был повсюду, в театре, в кабачках, в Пратере, часто в салонах и редко при дворе. В Вене все, и народ, и знать, приветствовали его с удовольствием; его замечали издалека, шел ли он пешком, закутанный в полувоенный плащ, или ехал в своей серой карете, запряженной двумя белыми лошадьми, на которой под княжеской короной красовался широкий гербовый щит его предков с поясом на золотом фоне и сверху кличем великого дома Эгмонтов, из коего происходил принц де Линь: Quocumque res cadunt, semper linea recta[1571]. На запятках этой кареты возвышался турок, подаренный ему князем Потемкиным после штурма Измаила и потому носивший имя этого города. Когда турок умер, маркиз де Бонне сочинил ему следующую эпитафию:

Этими Израилевыми дщерями были две очень красивые еврейки, которых принц де Линь прилежно посещал, но однажды внезапно покинул, послав им следующую записку: «Вы знаете, сударыни, что я всегда был одним из ваших самых усердных поклонников; у вас нет ни собак, ни детей, что сразу дало мне высокое представление о ваших достоинствах; но мои ноги отказываются взбираться по вашим лестницам. Прощайте, вы решительно последние, коих я обожал на четвертом этаже».

Однажды, когда в особняке Линя играли в эпитафии, господин де Бонне сочинил следующую, которая нас долго забавляла:

Маркиз де Бонне, умерший, кажется, пэром Франции, один из самых близких завсегдатаев особняка, был человеком очень высокого роста и самого что ни на есть холодного и сурового вида. Под этой пуританской оболочкой он скрывал живой и язвительный ум. Став набожным, он опубликовал «Взятие Аннонсиада»[1573] и другие столь же грандиозные мелкие грешки; это о нем принц де Линь говорил: «Вот и верь наружности; маркиз де Бонне женат и благочестив, а скроен как холостяк и безбожник».

От принца де Линя осталось множество острых слов, из коих большое число ему не принадлежит, а самые занятные, которые знали только близкие ему люди, забыты. Когда принц Альберт Саксен-Тешенский после поражения при Жемаппе[1574] и перенесенной серьезной болезни вернулся в Вену, то спросил у принца де Линя, как, по его мнению, он выглядит? «По правде сказать, Ваше Высочество, — ответил тот, — Вы выглядите изрядно разбитыми».

Когда во время революции в Нидерландах восставшие прислали к нему делегацию с предложением командовать тем, что они называли национальной армией, принц де Линь их горячо поблагодарил и, выпроваживая делегатов, сказал: «Извольте, господа, передать вашим поручателям, что я не способен бунтовать зимой»[1575].

Император Франц велел прорыть канал, но воды в нем не хватало; пронесся слух, что кто-то в нем утонул. «Льстец!» — воскликнул принц де Линь. «С двадцати лет, — написал он мне однажды, — я принял решение; я стал стремиться играть большие роли на войне, а при дворе удовлетворялся ролями наперсника или статиста. Когда пьеса столь коротка, а партер так плохо составлен, можно ли быть таким глупцом, чтобы искать чего-то другого!»

<…>

Когда мы были в Пресбурге, во время коронования императрицы Луизы[1576], принц де Линь сказал мне однажды: «Будьте готовы во столько-то, я покажу Вам последнюю великосветскую даму Франции и Европы». Посудите сами, был ли я точен; в восемь вечера мы сели в карету и, проехав по темным и извилистым городским улицам, подъехали к дому довольно мрачного вида; не без труда, наощупь поднялись мы по лестнице; наконец в просторной, но бедно обставленной гостиной, едва освещенной двумя свечами, мы увидели госпожу графиню де Брионн, принцессу Лотарингскую[1577], к белоснежному горностаю Бретани и горделивому девизу Роганов добавившую щит Меченого[1578], на который возлагали знамена выходцы из самых знатных родов христианского мира. С парализованными руками и ногами, полулежа на кушетке, госпожа де Брионн на пороге восьмидесятилетия сохраняла следы ослепительной красоты; звук ее голоса с его замедленными интонациями, ее красивый правильный профиль, мягкий и величавый взор глубоко врезались в мою память. То была лишившаяся трона королева, то была Гекуба. После нескольких принятых в таких случаях слов мне удалось сделать так, что разговор зашел о старой Франции. Тогда, словно по взмаху волшебной палочки перенесясь на пятьдесят лет назад, мы вдруг оказались в самом Версале, в самом Трианоне. Прошлое, столь далекое и полностью канувшее в небытие, стало настоящим, настоящим во плоти и крови; то был диалог мертвых, но эти мертвецы были полны жизни и поочередно все больше возвращали друг другу молодость. Закрыв глаза, я видел себя в гостиной с овальным окном или в малых покоях[1579]; на свет появился весь старинный Версаль, нарядный, игривый и веселый, и, как ни странно, два восьмидесятилетних собеседника, упоенные мнимой действительностью, принялись говорить о ней, словно монархическая Франция была здесь, все еще живая для них. Людовик XV еще был королем сей блистательной феерии; он был страстно влюблен в госпожу де Брионн и ничего от нее не добился, кроме самой нежной дружбы. До совершеннолетия своего сына[1580] она исполняла обязанности главного конюшего Франции: еще сегодня утром разве не вышла она из кабинета короля с его портфелем в руке? Он был так прекрасен, так грациозен, король Лаффельдте и Фонтенуа[1581]! Ему прощали герцогиню де Шатору[1582], но для госпожи де Помпадур снисхождения не делалось; что касается госпожи Дюбарри, то принц де Линь едва осмеливался походя произнести ее имя. По этому случаю мы отправились в Шантелу и было решено, что если бы герцог де Шуазель, близкий друг принцессы, не был изгнан из‐за происков клики герцога де Лавогюйона[1583], который уверял короля (заметьте, просто короля!), что господин де Шуазель отравил дофина[1584], то он оставался бы до сих пор во главе государственных дел и революции был бы положен конец; мы не пощадили ни судейских, ни парламенты, ни в особенности энциклопедистов. Много было сказано о том, как герцогиня де Грамон[1585] якобы ударила своим панье[1586] госпожу Дюбарри, на что принц де Линь отозвался следующим словцом: «Вот что значит иметь панье и не иметь никакого уважения». Побранили малышку-маршальшу (маршальшу Мирпуа) за то, что она согласилась стать наперсницей всех любовниц короля[1587]. Маршал Ришелье[1588] был бы признан образцом любезности, если бы один в Версале не сохранил красные каблуки, немного напыщенный вид и избитые комплименты последнего царствования. Позаботились о том, чтобы я заметил великолепную манеру герцога де Шуазеля носить голубую ленту[1589], манеру, состоявшую в том, что он особым образом закладывал руку за отворот камзола. Все, что было самого высокопоставленного в Версале, все знатные дамы с их красивыми платьями, шлейфами и фижмами, румянами и мушками; все молодые красавцы, напудренные, надушенные, украшенные блестками, пришли и расселись вместе с нами в этой жалкой, полуварварской гостиной. В этом было нечто завораживающее, ослепительное, походившее на то действие «Роберта-дьявола»[1590], в котором мертвые выходят из своих гробов и начинают плясать с живыми. У меня буквально кружилась голова от этого вызывания духов; я пришел в себя, только когда спустя два часа, проведенных в этом фантастическом кругу, выходя из дома госпожи де Брионн, я спросил принца де Линя, кто была та юная особа, не слишком хорошенькая и очень молчаливая, которая сидела, ни разу не оторвав глаз от своего вышивания и не приняв никакого участия в разговоре. Он ответил, что то была принцесса Шарлотта де Роган, племянница госпожи де Брионн, слывшая тайной женой несчастного герцога Энгиенского[1591], только что убитого в Венсенском рву. Меня словно громом поразило: все очаровательные призраки, с коими я жил в течение двух-трех часов, рассеялись; невыразимое волнение охватило меня при мысли о том, что три особы, по-разному испытавшие удары судьбы, собрались в венгерском городке, словно затем, чтобы мне, молодому пришельцу с Севера, ярко представить краткую историю двух столетий, на слиянии коих мне выпало родиться.

Принц де Линь умер в возрасте более восьмидесяти лет 13 января 1815 г.[1592] в Вене, во время конгресса, обратив к нему свою последнюю эпиграмму: «Конгресс не продвигается, он пляшет».

С. С. Уваров. Заметки русского путешественника (1807–1809)[1593]

Принц де Линь — не самая малая достопримечательность Вены: я воображал его низкорослым, согбенным и дряхлым, а увидел настоящего красавца, станом прямого и полного бодрости: семьдесят два года нисколько не убавили его любезности: нет ничего занимательнее его беседы: он рассказывает забавные вещи с восхитительным хладнокровием, речь его вольна, оригинальна, весьма дружелюбна [?] и столь же разнообразна, как и история его жизни; он видел прекрасные дни царствования Людовика XV, торжества Екатерины II, подвиги Фридриха II. Ему писал Вольтер, он преуспел во всем и пережил свои успехи[1594].

Принц де Линь, чей разговор столь замечателен, — автор двух десятков томов; я их не читал, но они слывут весьма посредственными: как ни странно, можно заметить, что большинство тех, кои в обществе всех затмевают, теряют весь свой блеск, взяв в руки перо; словно общительный ум исключает всякий другой; это доказывает, что искусство общежительности требует учения, размышлений, некоего [творчества] и много времени. Я даже полагаю, что у этого искусства есть правила и законы, как у всякого другого, но они намного труднее, будучи основаны на беглых впечатлениях и нюансах; принцу де Линю в особенности свойственно невозмутимое хладнокровие; он никогда и нисколько не смеется над самыми забавными вещами. Тому, кто притязал бы на успех в обществе, следовало бы [испробовать?] этот прием и сохранять такое же выражение лица[1595].

В 1805 г. принц де Линь вновь увидел в Вене господина де Талейрана, которого он некогда хорошо знал во Франции. Они напомнили друг другу о старых знакомых и о тех обществах, кои вместе посещали. «Но где, черт возьми, восклицает вдруг принц де Линь, вы познакомились с Бонапартом? Мне кажется, он никогда не бывал на наших ужинах!»[1596]

Император велел прорыть небольшой, очень узкий канал для транспортировки угля. Недавно там кто-то утонул. «Это, конечно, льстец», — сказал принц де Линь[1597].

Вчера, 29 декабря [1807], я увидел госпожу де Сталь <…>[1598].

Приезд госпожи де Сталь разбудил принца де Линя и вернул ему всю его любезность. В высшей степени любопытно видеть их вместе. Они совершенно довольны друг другом; но разница в складе их ума придает весьма занятный контраст их разговорам. Оба славятся искусством беседы. Госпожа де Сталь привила к французской любезности множество чужестранных понятий. Принц де Линь тщательно блюдет чистоту французского изящества. Госпожа де Сталь являет больше воображения; принц де Линь — больше небрежности и грации. Госпожа де Сталь отважно отстаивает избитые истины; принц де Линь благоговейно следует им. Когда госпожа де Сталь [предается] своему восторгу, своим понятиям <…> о любви, религии и нравственности, принц де Линь нечувствительно возвращает ее в ее парижский салон. Когда госпожа де Сталь говорит ему о Клопштоке, коего, возможно, не понимает, принц де Линь смешит ее и говорит ей о Вольтере; госпожа де Сталь не [часто?] говорит о революции, ибо немногие [как] принц де Линь, [решились бы], возможно, сказать, а революция не отменила понятий <…> к коим он весьма привязан. В таком случае стычка неизбежна <…>.

Госпожа де Сталь весело упрекает его за гурманство; он отвечает ей стихами из «Светского человека»[1599]; госпожа де Сталь хочет убедить себя в том, что нет ничего [менее] интересного, чем гурман[1600].

Недавно принц де Линь рассказал о прелестной шутливой фразе барона де Безенваля[1601]. Он [нрзб] свою дивизию врагу: она была полностью уничтожена. Господин де Безенваль оставался под непрестанным огнем, его просили ретироваться. «Да нет, — сказал он, это же как на балу в Опере[1602]: скучаешь, но остаешься, чтобы послушать виртуозов». Великолепная французская отвага, невыразимая смесь веселости и храбрости[1603].

До вознесения госпожи Дюбарри принц де Линь весьма близко с ней общался. Много лет спустя Людовик XVI однажды на охоте вез в своей коляске принца де Линя и, говоря о госпоже Дюбарри, спросил его, правда ли, что он был знаком с ней в ее первоначальном положении. «Государь, — ответил принц де Линь, — я бы никогда не возвернул ей того, что порой с нее взимал, кабы знал, что она сим злоупотребит». Когда графиня де Грамон ударила своим панье госпожу Дюбарри, после чего была сослана, принц де Линь сказал: «Вот что значит иметь панье и не иметь никакого уважения»[1604].

В 1807 г. принц де Линь говорил господину де Талейрану: «Кроме Вас и меня, больше нет французов»[1605].

Я покинул Вену 9–10 мая 1809 г.