У меня кружится голова. Какой стиль, какая страсть, какая мысль, облаченная в красноречивую и гармоничную прозу, что и в рассудительности не теряет нисколько, только если голова не увлекает автора чересчур далеко! Одним словом, сие сочинение очаровало меня несказанно. Что до тайн, так я предпочитаю в них верить, а не проверять. Что до его метафизики, так я не занимаюсь ни ею, ни простой физикой. Но если б вместо проходимца <…> что отвергает общество Господне, взять в качестве апостола восхитительного автора «Гения христианства», не осталось бы ни единого турка, иудея или, того хуже, неверующего.

Дабы превознести религию, он не брезгует ничем и превращает Вольтера и Руссо в двух отцов Церкви, о чем они и помыслить бы не могли. Он вдыхает жизнь во все, к чему ни прикоснется, создает слова и мысли, сам того не желая, но поддаваясь своему сильному порыву.

Я не очень-то понимаю, отчего он называет Бога «вечным холостяком»[1323]. Маршал Бриссак называл его «тот дворянин свыше»[1324]. Генри[1325] привезет Вам третий том о России[1326]. Недурно, господин герцог д’Аренберг[1327]. «Все ясно». Вы заявляете через газету о 13 миллионах 300 и скольких еще там тысячах 347 флоринах убытков. Неслыханно. Неужто он хочет, чтобы Священная империя возместила ему доходы от его владений в Нидерландах, что составляет немногим более половину сей суммы, прибавив 5 процентов?

Любезнейший Поццо, обратите на меня свой прекрасный взор. Умерьте горящий в нем огонь той радостью, что Вы испытываете от моей радости видеть Вас вновь. А тем временем пусть принцесса де Линь[1328] заведет привычку разводить жаркий огонь, закрывать двери, балкон и окна. Разложите шаткий переносной диван. Поставьте ее кресло посреди гостиной, дабы она оказалась в центре беседы. Пусть Стюарт[1329] подойдет поближе. Пусть Фефе[1330] поднимет свой хорошенький носик от рукоделия, а Флора[1331] споет. Научите мою жену раскладывать новый пасьянс. Он ей не нужен в моем обществе, но необходим в Вашем, дабы Вы могли явить зловредность и посоветовать другую карту вместо нужной. И не забывайте ни за что обо мне, добрейшая Вы моя душа. Вы польстите мне этим, ибо уважение к Вам растет и превышает то, кое оказывают министру финансов.

Проявите уважение и ко мне. Я буду прадедом бургграфовых внуков[1332].

Помните ли Вы об одном протеже, должнике и узнике д’Эчепара, который служил то адъютантом тому, то помощником на кухне другому? Так вот, бедняга Септанвиль[1333] скончался вчера в Духцове. Уж не знаю, станет ли русский двор носить по нему траур, как носил по господину Фонтбрюну или Фонбрюну[1334], ибо о его смерти нет даже верных сведений.