Так продолжились наши уроки. На следующий день, когда мы проснулись от низкого каркающего грая воронов среди мавзолеев, мистериарх стоял у входа в наш покой. Он подозвал нас, и мы последовали за ним через храм, по холодным сырым ступеням, к покрытой патиной бронзовой решётке, вделанной в пол.

— Ниже лежит лабиринт, в сердце которого скрыта великая тайна. Но этот лабиринт стережёт ужасное чудовище и все, кто туда входят, делают это на свой страх и риск. Хотите ли вы войти сейчас, или мне следует показать вам меньшую тайну?

В юношеском энтузиазме мы рассудили, что день, отданный меньшей тайне, был бы потрачен впустую и поэтому в один голос потребовали от нашего наставника немедленно открыть врата лабиринта. Мистериарх быстро и решительно кивнул головой, покрытой капюшоном, и вытащил из своих богатых одежд талисман, который сиял с яркостью свечи, но устойчивым, немигающим светом. Он вручил его Залджису; затем, после его единственного пристального взгляда, решётка распахнулась и пропустила нас.

Слабый свет талисмана явил сырое и затенённое каменное подземелье, угольно-чёрные стены которого блестели от влаги и водорослей. В воздухе стоял нездоровый смрад звериного логова или зловонных нор полуразумных вурмисов. Подавив внезапные опасения, мы поспешили вперёд, используя наше знание лабиринтов для выбора пути, рассудив, что лучше было бы продвинуться как можно дальше к центру, прежде чем бестия нас учует. Но всё же мы понимали, что столкновение было неизбежно и слишком скоро услыхали рычание и движения в окружающих тоннелях. Свойства эха в этом месте были таковы, что мы не могли точно сказать, откуда доносятся звуки и на миг огляделись в боязливой неуверенности; а потом одновременно решительно двинулись в глубь извилистого лабиринта.

Звуки преследования теперь заметно приблизились и мы развернулись, чтобы бестия не напала на нас сзади. Когда мы так сделали, готовясь дать отпор твари, огромная и расплывчатая фигура явственно выступила из темноты. Она была черна, как смоль, эта ожившая тень, но при этом столь неуклюжа и велика, что могла перемещаться по тоннелям, лишь согнувшись. Её плоть выглядела так, будто её покрывал лоснящийся, точно жидкая смола, мех; из масляно блестящей пасти торчали огромные острые клыки, а короткие пальцы обезьяньих лап оканчивались длинными, судя по их виду, источающими яд когтями.

Когда тварь приблизилась, я произнёс подготовленное заклинание, выпустив стрелу стихийной энергии, которая с громом поразила существо. Вокруг бестии ореолом расцвело пламя, удерживая её на месте. Затем, шквалом подобных стрел, мы с Залджисом быстро изничтожили маслянистую плоть твари, пока от неё не остались одни кости.

С видимой лёгкостью победив чудовищного пещерного обитателя, мы продвинулись к центру лабиринта и внезапно оказались в круглом помещении, около сорока элей[1] в диаметре, с высоким куполообразным потолком из ляпис-лазури и пергаментно-тонких металлических листьев. Ещё девять проходов открывались из этой комнаты во тьму. В стене, между каждыми двумя проходами, было по четыре вертикальных ниши глубиной всего в несколько локтей[2], с круглыми сводами, приблизительно на шесть локтей выше каждого порога, и в каждой из них, за исключением двух, стоял причудливый древний саркофаг, украшенный рунами и символами. В центре комнаты находился невысокий каменный помост, на котором располагался тридцать девятый саркофаг с чуть приоткрытой крышкой.

Увидев, что нашим жизням не грозит никакая непосредственная опасность, но при этом окружённые множеством выходов, откуда на нас могла бы наброситься другая бестия, мы помедлили и осторожно огляделись вокруг. Что касается меня, то я был немного обеспокен тем, что среди окружающих ниш с саркофагами было именно два свободных места. Затем, когда мы подошли к центральному саркофагу, я с потрясением увидел на его крышке имя ЭЙБОН, написанное письменами Акло. Что это значило? Зачем выставлять напоказ мою смертность, как чудо и тайну? Я ухватился за крышку и поднял её. Гроб до краёв заполняла жирная смолистая жидкость. Видимо, это был некий вид древней бальзамировки. Но тут я подумал о маслянистом чёрном чудовище лабиринта и в тот же миг смола в саркофаге начала пузыриться и двигаться. Я сразу же осознал истину и захлопнул крышку гроба, навалившись на неё всем своим весом, чтобы тварь не сбежала. Масса с силой вырывалась из-под крышки и я крикнул Залджису, чтобы он побыстрее обвязал саркофаг мотком верёвки, который, по счастью, был у него с собой. Он сделал это и, наконец, я смог слезть с крышки и отступить назад, потрясённо наблюдая, как чёрная субстанция начинает медленно вытекать сквозь тонкую, как волос, щель между крышкой и гробом…

— Залджис, — выдохнул я, — поспешим из этого места! Чудовище лабиринта и великая тайна лабиринта — это одно и то же. Ибо субстанция в гробу, как я теперь понял, является порождением Зотаккуа, одним из тех, что на протяжении эонов обитали в подземном Н’кае. Ранее оно окутало и оживило своей собственной тёмной плотью скелет предыдущего несчастливца. Итак, урок этого лабиринта в том, что не все тайны таковы, какими кажутся, и не все искания можно безопасно выполнить самыми очевидными средствами. Пойдём же. Пусть с риском, но всё-таки мы заслужили нашу мудрость.

IV

Наутро хранитель Утрессора снова дождался момента нашего пробуждения и сопроводил нас к полуразрушенному мавзолею, оплетённому древней виноградной лозой. И вновь при одном нашем приближении старые двери распахнулись с ворчливым негодованием на годами накапливающийся песок и ржавчину.

— Эйбон, эта гробница твоя. Залджис, твоя соседняя. Вы двое должны остаться тут на целый день. Что случится с вами в это время, будет зависеть от вашей открытости гнозису. Не противьтесь происходящему.

Сперва я был осторожен в этом покое, ставшем совершенно чёрным, когда за мной закрылись двери гробницы. Я опасался, что тут мог оказаться какой-нибудь оживший труп или проголодавшийся гуль; но, ощупью обыскав её пределы, я нашёл, что она совершенно необитаема. Прохлада гробницы коварно повлияла на меня после зноя утреннего солнца, и вскоре я прилёг отдохнуть на сухую почву. Когда я дрейфовал на грани сна, то, казалось, почувствовал, что моя душа мягко отделяется от покоящегося тела…

Я ощущал тонкое растворение моей плоти и в то же время яснее, чем обычно, осознавал своё дыхание и кровь, бегущую по моим венам. Затем моё тело, казалось, полностью утратило вес и разделилось на составляющие его ткани и органы, будто меня безболезненно препарировал некий искусный хирург. Потом даже эти части разделились на волокна, образующие мышцы и плоть, каждый волосок выпал из своей по́ры, а затем я рассыпался в прах, пока не стал лишь туманом из пылинок, колеблющихся в свободном единении, паром, который могло рассеять легчайшее дуновение. Я видел первичные частицы, из которых состоит всё сущее, кружащиеся друг вокруг друга, как облака бесконечно малых планет и созвездий. Я ощущал притяжение частиц, чувствовал вспышки энергий, передающихся от одной частицы к другой. Таким был и я — моя субстанция могла бы стать троном, лисой или караваем хлеба и я не заметил бы различия. Но этого не случилось; в тот момент конгломерат неисчислимых частиц стал Эйбоном из Му Тулана. Возможно, они сформируют другие союзы после моей смерти, но на данный момент я более, чем когда-либо, понимал, что прежде всегда был Эйбоном и что именно это было моим истинным временем и местом в вечно изменчивом космосе.

Внезапно я скорее почувствовал,¸чем услышал могучий удар, который, казалось, призывал назад, в материальную плоть, и когда я вновь собрался воедино и сел, дверь гробницы, скрипя, отворилась, и мистериарх сообщил мне, что я провёл здесь целый день и моё испытание закончено. Сначала я не поверил ему, ибо мне казалось, что прошло очень мало времени, но вид заходящего солнца убедил меня, что всё действительно было так, как он сказал.

***

В день, оказавшийся последним нашим днём в Утрессоре, мистериарх привёл нас в зал с высокими зеркалами в изысканных резных рамах. Я слышал о таких зеркалах прежде: матросы Цернгота рассказывали слышанные ими истории о зеркалах Тузун Туна, которыми пользовался носивший это имя волшебник в стране Валузии на Турийском континенте. Мы неспешно прохаживались от зеркала к зеркалу, на ходу рассматривая каждое изображение. Стеклянные поверхности были затуманены, и зрителю требовалось долго вглядываться, чтобы увидеть то, что отражалось в их глубинах. Пока мы внимательно всматривались в одно, изображение неуловимо менялось, так что я уже глядел не на своё собственное отражение, но на облик Залджиса. Сам не зная, почему, я заподозрил, что и Залджис подобным же образом созерцает мою собственную сухощавую фигуру. Тем не менее, это было нечто большее, чем простое наблюдение одного за другим, как бывало ежедневно с момента нашей первой встречи, ибо я заметил, что талисман Зотаккуа на Залджисе полностью изменился. Я смотрел на своё отражение в облике Залджиса, зная и понимая, что это воплощение так или иначе связано с моим опытом и просветлением в гробнице. Очевидно, персоны двух любых наблюдателей в зеркальном отражении могли переместиться или быть замещены одна другой.

Вселиться в чью-либо смертную плоть было бы столь же интересным ощущением, как и любое из тех, что предлагал мне мистериарх. Но вскоре я с некоторым беспокойством понял, что запросто могу навсегда остаться в этом новом теле, если как можно быстрее не вернусь в своё, и потому снова сосредоточился на собственной форме…

Затем, в момент возвращения из этого обмена с Залджисом я впервые увидел нескрытый лик мистериарха, отразившийся в стекле позади меня. Это было лицо бога с резкими орлиными чертами, высоким челом, тяжёлыми веками, под коими пылали пронзающие душу тёмные глаза, и заострёнными, удлинёнными ушами сверхчеловека. Это был сочувственный взгляд, в котором в равной мере отражались усталость, ирония и насмешка бога, утомлённого своими собственными чудесами — тауматурга, который дразнит и насмехается как над собой, так и над посвящаемыми в его тайны и чудеса вселенной. Существо, для которого забвение оставалось единственным, но недосягаемым, желанием.

На мгновение я подумал, что, возможно, это полубожественное существо получает некое грустное удовольствие, разделяя с нами наше наивное удивление. За эти несколько дней мы, возможно, сумели обогатить его меланхоличную жизнь, притуплённую эонами космических знаний и опыта.

Теперь я понимал, что не смогу остаться в Утрессоре в качестве ручного зверька этого мастера космических фокусов. Я не стал бы дальше выполнять трюки, развеивая скуку слишком мудрого существа, которое подвергало опасности нас обоих, зная результат, но желая ощутить наши чувства страха и удивления. Когда я задумался об этом, мистериарх тут же проник в эти мысли; он натянул капюшон, обернулся и торжественно отступил на несколько шагов.

Я услышал карканье воронов, когда они носились вокруг тёмных башен Утрессора. Это птицы мудрости кружили над священными землями? Или птицы погибели, привлечённые сюда запахом духовной смерти?..

— Мы изучили здесь всё, что могли, о Эйбон, — промолвил Залджис, словно он тоже смог прочитать мысли в голове, которую недавно покинул. Затем, повернувшись к нашему скрытому мантией наставнику, произнёс: — Верни нас, о досточтимый демиург, в принадлежащий нам по праву мир.

Закутанная фигура медленно воздела руку и провозгласила:

— Тогда да будет так.

Внезапно я обнаружил, что стою у дерева, где ранее мы с Залджисом укрыли наши плащи из медвежьего меха — но теперь здесь был лишь один плащ, мой! Залджиса больше не было со мной. И всё же я моментально понял, что он всё ещё пребывал со мной — более того, внутри меня, такой же неотделимой частью, как моя собственная душа, а затем осознал, что так было всегда. Затем я ощутил холод арктических ветров и, обернувшись, увидел, как башни Утрессора медленно скрываются из вида, слушая карканье чёрных птиц, носившихся вокруг них…

Наклонившись, я подобрал свой плащ и облачился в него, с некоторым удовлетворением ощутив жесткий скрежет нескольких самоцветов, взятых мною из логова змеи. По крайней мере, я не останусь без средств, когда вернусь во внешний мир.

Таким образом я проделал весь путь назад, через гибельные снега Поляриона и отправился на юг, всё дальше и дальше на юг, продолжая свои странствия по многим землям, разыскивая тёмную мудрость везде, где её можно было найти. Но никогда больше я не искал землю Утрессора. Возможно, ныне ледник уже захватил её. Или, быть может, она никогда не была чем-то большим, чем фантазией того печального полубога — как и я, как и весь этот мир, являясь лишь его праздными грёзами наяву.

Или напротив, он и всё остальное в этом неустойчивом и ненадёжном мире — всего лишь результат моих собственных смутных грёз?..

Ибо снова проходя через город Оггон-Жай, я обнаружил, что там вообще никто не помнил Залджиса, и я не смог найти в архивах никаких свидетельств того, что он когда-то обитал там.

Я часто задавался этим вопросом в те дни, когда сидел в одиночестве со своими свитками, пока холодные ветры гремели ставнями, а волны крушили и грызли утёс под моей башней. Когда-нибудь этот утёс, башня и всё прочее исчезнут и будут забыты. Однако я ещё надеюсь, что за этими эфемерными вещами может обнаружиться некий смысл. Если бы я не надеялся на это, то давно оставил бы охоту за знаниями; увы, в тот день я навсегда покинул Утрессор. Но я всё ещё часто задаюсь вопросом, не являются ли все вещи в конечном счёте лишь иллюзиями, созданными фантазией сардоничного и утомлённого эонами демиурга?

Редактура: В. Спринский

Перевод: BertranD, май 2022 г.