1981 г. Мозырь. Гомельская область

Долгих пять лет карьера Николая Игнатовича медленно, но верно двигалась в сторону повышения. Во всех отношениях неприятного следователя терпеть не могли абсолютно все, кроме разве что коллег по отделу. Обвиняемые считали его бестолковым крючкотвором, родственники жертв – бесчувственным чурбаном, а начальство – совершенно непредсказуемым, а следовательно, опасным сотрудником. Пять лет более или менее спокойного существования в данном случае можно было считать подвигом. А уж после того как он успешно закрыл дело об убийстве крупного чиновника Машерова, кое-кто даже начал поговаривать о том, что сорокалетний следователь наконец повзрослел, но уже следующее же дело после Машерова окончательно уничтожило его карьеру, а заодно подарило врага, которого он бы никому и никогда не пожелал.

Тогда его отправили в Мозырь, помогать Михаилу Жавнеровичу расследовать двойное убийство. По тонкому расчету генерального прокурора это могло бы сделать Николая Игнатовича «вторым русским Мегрэ». Прокурор просчитался, как это обычно происходило со всеми, кто ставил на Игнатовича. К тому времени, когда он приехал, обвиняемые уже были найдены. Оставалось их только допросить и «выбить» признания. Кажется, кто-то уже даже признался.

В отделении Игнатович увидел вместо задержанных шестерых насмерть перепуганных и ничего не понимающих людей, которые даже не были знакомы друг с другом. Следователь коротко переговорил с ними, а потом запросил материалы дела для изучения. Он видел, какое недоумение вызвало у всех его поведение. Человек, которого отрядили помогать Михаилу Кузьмичу, сомневается в результате работы лучшего следователя БССР? По меньшей мере это странно.

Ушел Игнатович из отделения под вечер, унося в портфеле несколько папок с материалами дела.

– Почему вы решили, что их должно быть шестеро? – поинтересовался следователь в первый же день своей командировки.

– Так отпечатки на месте преступления, – пожал плечами дежурный, которому Игнатович протягивал ключи от вверенного ему кабинета. – Найдены были отпечатки шестерых человек, значит преступников должно быть шестеро.

Дежурный сказал это таким тоном, как будто Игнатович спрашивал у него, почему дважды два должно обязательно давать в результате четыре.

– А если кто-то лодку в реку подталкивал и оставил отпечатки? – хмыкнул Игнатович, наблюдая за тем, как дежурный прячет ключ от кабинета в один из ящиков.

– Не думал об этом, – дежурный пожал плечами и снова начал заполнять какие-то бумаги. – Вы у Михаила Кузьмича поинтересуйтесь, – посоветовал дежурный, не отрывая глаз от листа бумаги, на котором он старательно выводил какие-то каракули.

Всю ночь Игнатович провел, изучая сотни и сотни документов по мозырскому делу. По всему выходило, что в маленький городок, живущий благодаря браконьерству последние лет триста, наконец пришла советская власть. Место, название которого переводится как «Болото», влачило свое скромное существование годы и столетия. Тут работало несколько заводов, но по большей части люди жили за счет натурального хозяйства и рыбалки на реке Припять. Местный рыбнадзор периодически ловил кого-то из особенно резвых браконьеров, но в основном, как это часто бывает в маленьких городах, все жили в мирном согласии, предпочитая не замечать друг друга. Рыбаки не замечали запретов на ловлю рыбы, а рыбнадзор не замечал рыбаков.

Строительство крупного нефтеперерабатывающего завода и нефтепровода «Дружба», призванного обеспечивать топливом дружественные СССР Польшу и Чехословакию, привело к усилению власти в городе. Браконьеров стали ловить чуть ли не каждую неделю, и вот это и привело к преступлению, которое сейчас пришлось расследовать.

Следователь Владимир Кузьменков и инспектор рыбоохраны Семен Кузьменко отправились на озеро Большое Осовище в рейд, чтобы отловить положенное по плану количество браконьеров. Из рейда они не вернулись, а через пару дней их тела выловили из озера, которое они должны были патрулировать. У следователя пропало табельное оружие, а из улик на месте преступления была найдена только лодка с отпечатками пальцев шести человек и невод заводского производства, большая редкость по тем временам.

Кому еще, кроме браконьеров, это могло понадобиться? Вот только почему арестовали именно этих шестерых? В бумагах дела про это не было сказано практически ничего. Кроме разве что чистосердечного признания одного из арестованных.

Утром он встретился с Михаилом Кузьмичом Жавнеровичем. Когда-то сорокалетний следователь слушал лекции этой «звезды белорусского сыска», а потом даже пересекался с ним во время прохождения практики. Тогда он казался ему кем-то вроде полубога, но сейчас он слушал этого старика с маленькими бегающими глазками и напускным благодушием и не понимал, как можно так подходить к делу.

– Как вы нашли этих шестерых? – поинтересовался он под конец разговора.

– Как и всегда. Преступник всегда у вас перед глазами. Работа следователя заключается в том, чтобы заметить его, – тоном популярного в то время лектора Ираклия Андронникова произнес Жавнерович.

– А улики? – помрачнел Игнатович, понимая, что ничем хорошим для его карьеры все это не обернется.

– А что улики? Если у нас уже есть одно признание, то, считай, дело закрыто. Сейчас они все будут наперебой кричать: это он виноват, нет он. Лучше меня знаете.

Оказалось, что оперативники после того, как доложили о беспрецедентном убийстве двух должностных лиц, пошли по самому простому пути и обратились к участковому затем, чтобы тот назвал самых злостных браконьеров, которые уже давно у него на примете. Весь Мозырь жил только на браконьерстве, поэтому сказать, кто является «самым злостным», было довольно сложно. Участковый продиктовал список из тех, кто у него был на плохом счету, а затем пошел вместе с оперативниками опрашивать население. По итогу нашлось шесть человек, которые теоретически могли быть в тот день на озере. Приехавший на место преступления Михаил Кузьмич Жавнерович обрадовался, узнав о том, что подозреваемые найдены, и распорядился «допросить их хорошенько». Оперативникам не нужно было намекать дважды, и уже на следующий день самый молодой из арестованных, Сергей Хорсенко, подписывал признательные показания. А вскоре и остальные задержанные вовсю пытались свалить друг на друга вину.

Ни одной прямой улики в деле не было, все держалось на показаниях задержанных, которые практически ни в чем не сходились. Понятно было, что если они виноваты, то захотят свалить вину на кого-то, но они называли разное время выхода из дома, разные места ловли, не сходились в способе убийства и не могли ничего сказать на вопрос о том, зачем нужно было убивать следователя и инспектора. Даже если бы поймали механика Зухту или дальнобойщика Зборовского, которых уже не раз ловили на браконьерстве, максимальный срок, который им грозил, это год условно с конфискацией имущества. Зачем убивать двух людей при исполнении, что точно будет означать высшую меру наказания?

Зайдя в здание прокуратуры на следующий день, Игнатович сразу наткнулся на парня в штатском, который был одет слишком неформально для работы в органах. В руках у него был увесистый чемодан с магнитофоном. Сзади парня с чемоданом возился оператор, пытаясь завезти массивную камеру в небольшой дверной проем одного из кабинетов.

– Молодой человек, мне сказали, вы сомневаетесь в методах моей работы, – раздался за спиной спокойный и размеренный голос Жавнеровича. Спокойный голос дедушки, который спрашивает перемазанного вареньем внука, кто съел все сладкое. Каким-то удивительным образом Жавнерович со всеми разговаривал так, как будто они виновны, просто он еще не понял, в чем именно.

– Мне не очевидно, что арестованные виновны в двойном убийстве, – сдержанно ответил следователь, с подозрением разглядывая парня с магнитофоном в руках.

– Вы не считаете, что арестованные занимались браконьерством, расхищали государственную собственность? – прищурился следователь.

– Речь не об этом.

– Вы не считаете, что арестованные всячески старались скрыть свои занятия незаконной ловлей рыбы?

– Пытались, но это другая статья.

– Если инспектор и следователь вышли на них, разве они бы не постарались как-то выйти из положения? – продолжал Михаил Жавнерович, с каждым вопросом он подходил все ближе к следователю из прокуратуры, заставляя его отступать назад, к кабинету.

– Я не считаю, что собранных доказательств достаточно для предъявления обвинения, – спокойно ответил Николай Игнатович и прямо посмотрел на старого маститого следователя. – Зачем здесь репортер?

– Мы снимаем кино, документальное, про то, как правильно вести допрос подозреваемых, я бы хотел пригласить вас поприсутствовать на съемке, раз вы сомневаетесь в моей работе, – потеплевшим тоном сказал старый следователь, и его лицо моментально переменилось. Это был уже не следователь на допросе, но добродушный старик, приглашающий на чашку чая.

Николай Игнатович хмуро кивнул, и они вместе с репортером с чемоданчиком в руках отправились в комнату для допросов. Жавнерович все еще был в образе добродушного деда, когда в кабинет ввели избитого до полусмерти молодого человека лет двадцати. Николай Игнатович повернулся, чтобы посмотреть на то, как отреагирует старый следователь на явно недавно избитого обвиняемого. Лицо старого следователя осталось невозмутимо доброжелательным.

– Вас избили? – поинтересовался Игнатович.

– Я упал в камере, – ответил парень, покосившись на дверь, за которой стояли двое сотрудников, приведших его сюда.

– Зборовский, согласно показаниям других обвиняемых, именно вы предложили избавиться от свидетелей и именно вы держали голову Кузьменкова под водой, пока тот не перестал подавать признаки жизни. Вы все еще отрицаете свою вину?

– Еще раз повторяю, что в ночь с 8 на 9 июля я был в Симферополе. Вернулся только двенадцатого. Меня там все видели, все помнят, – с каким-то тупым, монотонным остервенением в голосе сказал подозреваемый шофер-дальнобойщик.

– Ни билетов, ни путевки у вас на руках нет, как мы можем это проверить, по-вашему? – поинтересовался Михаил Кузьмич.

Дальше Михаил Кузьмич задавал дальнобойщику практически те же вопросы, что Игнатович уже читал в протоколах допроса других подозреваемых. Старый следователь ловко жонглировал показаниями других проходящих по делу, подводя несчастного к мысли о том, что он все-таки виноват. К концу допроса, кажется, Зборовский убедился в том, что все-таки виноват, но под конец признание подписывать все же отказался.

– Нужно ехать в Симферополь, – сказал Игнатович, когда Зборовского увели с допроса.

– А если бы он сказал, что на Марсе отдыхал, ты б на Марс поехал? – хмыкнул Михаил Кузьмич. – Ездил бы он в Крым, у него бы билеты с поезда остались. Их же все берегут, сохраняют на память, не говоря уж о том, что их на работе нужно предъявлять.

Игнатович знал, что дальнобойщику ничего предъявлять не нужно. Он и отпуск не оформлял. Приехал с рейса, получил зарплату, поменялся рейсами с товарищем и уехал в Симферополь на неделю. Билеты в этом случае хранить вовсе не обязательно.

Михаил Кузьмич настойчиво дал понять следователю, что тот никакой пользы не приносит, а вот под ногами мешается. Игнатович не рискнул вступать в конфликт, поэтому решил в ближайшие пару дней порасспрашивать жителей деревни.

Спустя несколько дней ему удалось найти нескольких человек, которые признались в том, что были в тот день на озере и ловили рыбу. Признались они, конечно, «не для протокола». Один пожилой и явно сильно пьющий мужчина был как раз в это время неподалеку от места преступления.

– Никого я там не видел, – развел руками мужчина. – Если б они там были, может, их бы я и не увидел, но вещи-то на берегу заметил бы, – вполне логично говорил он.

Когда Игнатович приехал в прокуратуру на планерку, на столе у Михаила Кузьмича уже лежала папка с документами для передачи в суд.

– Так быстро? – поразился следователь.

– А что кота за хвост тянуть? Я смотрю, вы не привыкли к оперативной работе, поэтому-то и не добились профессионального успеха.

– Просто все должно быть по закону, – тихо сказал Игнатович свою любимую фразу. Сейчас ее никто не услышал. На планерке было решено сегодня же выехать с подозреваемыми на место преступления, а в ближайшие пару дней подготовить все документы для передачи в суд.

Приехав на озеро, все подозреваемые беспомощно оглядывались по сторонам и не знали, что и как им нужно говорить, но было видно, что они готовы сейчас признаться в чем угодно. Старик, вчерашний подросток, молодой парень лет двадцати пяти и трое мужчин от тридцати до сорока пяти. Меньше всего они напоминали банду, убившую двоих человек. Они даже держались ближе к конвоирам, а не друг к другу, и ни разу не попытались переговариваться друг с другом. По всему было видно, что они даже плохо друг с другом знакомы. То и дело они путались в показаниях, а когда их просили указать, где стояла лодка или где были сложены вещи, они начинали беспомощно озираться по сторонам.

– А невод где взяли? – поинтересовался Игнатович под конец, вспомнив про заводской невод, найденный в лодке.

– Как это где? Сами сплели, мы всегда так делаем, – искренне удивился Николай Зухта.

На следующий день Игнатович пошел на работу с твердым намерением отправить дело на пересмотр, затребовать нового следователя и вообще развалить дело против этих шестерых несчастных и перепуганных браконьеров, которые ни в чем, кроме незаконной рыбалки, виноваты не были. Тогда, сидя в юридической консультации, он ничем не мог помочь перепуганным и плачущим женщинам, которые приходили к нему за помощью, но сейчас дело обстояло иначе. Он имел возможность все изменить, даже ценой собственной карьеры. Ему уже под сорок и ни о какой карьере уже давно речи не идет, а она его никогда и не интересовала.

– Я бы хотел собрать экстренное совещание по двойному убийству в Мозыре, – как всегда без лишних реверансов, тоном, не терпящим ни обсуждений, ни возражений, сообщил Николай Игнатович Генеральному прокурору БССР.

– Ты понимаешь, чем это может грозить? – поинтересовался прокурор, понимая, что Игнатовича уже нельзя остановить.

– Понимаю. Шестерым людям могут зеленкой лоб намазать, – уже мягче сказал Игнатович, вспоминая то, как кто-то из задержанных использовал это выражение, обозначающее высшую меру наказания. По легенде, приговоренным к расстрелу перед исполнением приговора рисовали на лбу зеленкой точку, чтобы было удобнее целиться. Высшая мера наказания всегда была окутана тысячей легенд и мифов, которые заключенные передавали друг другу из уст в уста. Никто, конечно, из рассказывавших не имел ни малейшего понятия о том, что говорит, потому как с расстрела живым никто не возвращался.

Вечером этого дня Игнатович уже ехал на скором поезде в Минск. Решение о проведении дополнительного расследования или о пересмотре принимается долго, и если дело передадут в суд, остановить процесс будет невозможно. Что бы ни обнаружилось после вынесения приговора, этих ребят будет уже не спасти. Отменить высшую меру могут, но выпустить на свободу – нет.

Совещание действительно состоялось. На нем Николая Игнатовича попросили высказать все свои доводы в пользу пересмотра дела. Минут сорок он рассказывал о подмеченных нестыковках в показаниях, отсутствии улик, упомянул свидетеля, который никого не видел на озере, а потом вынес вердикт о необходимости, по его мнению, провести повторное расследование по делу с учетом вновь открывшихся обстоятельств.

– То есть ты сомневаешься в деятельности нашей милиции? По-твоему, заслуженный юрист республики Михаил Кузьмич Жавнерович безграмотный болван? Потому что шестеро мужиков не могут вспомнить, где стояли? Ночью? Пьяные? Да что ты вообще понимаешь?! – заместитель министра внутренних дел республики Сергей Жук был так возмущен этим докладом, что Игнатовича попросили покинуть заседание и подождать вердикта снаружи. Плохой знак. Спустя какое-то время в коридор вышел Генеральный прокурор БССР и отрицательно покачал головой.

– Тебя отстранили, – сказал он.

Для этих шестерых это значило высшую меру наказания, а для Игнатовича – конец карьеры. Ему уже исполнилось сорок. Еще пять лет его продержат где-нибудь на незаметных делах, а потом спишут за ненадобностью.

– Назначили Станилевича вместо тебя, – пояснил прокурор. – Ты куда сейчас?

– В Симферополь, – развел руками Николай Игнатович.

Станилевича он знал. Это был чрезвычайно ответственный и честный профессионал, чуть меньше раздражающий своим вольнодумством начальство, но Игнатович знал, что он не пойдет на поводу у Жавнеровича и не позволит отправить такое дело без единой прямой улики в суд.

Поездка в Симферополь принесла хоть какой-то результат. Игнатович нашел свидетелей, которые видели в эти дни Зборовского, и даже пару квитанций на его имя нашлось. Все материалы он передал Станилевичу, что помогло снять обвинения с дальнобойщика, которого хотели выставить главным обвиняемым по делу, но больше Игнатович ничего для них сделать не мог. Дело передали в суд, но случилось чудо. Все фигуранты неожиданно отказались от своих признаний и заявили, что их били во время допросов. Судья увидел нестыковки в показаниях, принял к рассмотрению показания старика, бывшего в тот день на озере, и сомнительное заключение Станилевича, который рекомендовал отправить дело на дополнительное следствие. Как потом говорили, Михаил Кузьмич был в бешенстве. Он орал на Станилевича так, что в какой-то момент показалось, что сейчас начнется драка. Жавнерович вовремя остановился, выдохнул и потребовал, чтобы Станилевич покинул кабинет. Сделав несколько звонков, Жавнерович успокоился. Дополнительное следствие должен вести другой прокурор, но, учитывая заслуги Михаила Кузьмича, было решено отправить его на доследование к нему же. Еще через час позвонили Станилевичу и попросили больше не вмешиваться в работу прокурора, иначе он рискует разделить участь Игнатовича.

Для Михаила Кузьмича это было уже делом чести. Стоит допустить одну ошибку, и суд больше не будет доверять твоим результатам. Это конец карьеры. Он к такому не готов. У него два сына в прокуратуру пошли служить, по его стопам. Это был уже вопрос карьеры и репутации троих человек. Они еще много дел могут раскрыть, много пользы принести обществу, значительно больше, чем эти колхозники-браконьеры, которые всю жизнь только и делают, что пьют кровь у государства.

Он был свято уверен в их виновности. Убийца всегда перед глазами, и он, Жавнерович, умеет их распознавать, он их чувствует. Сейчас он чувствовал, что они виновны, но даже это уже не имело значения. Одна ошибка – и суд перестанет ему верить… Это дело чести.

Жавнерович распорядился провести обыск у старика, который говорил на суде, что никого не видел. Естественно, у него нашли и самодельный невод, и самогонный аппарат, а это уже грозило реальным сроком. Конечно, мужчина согласился исправить свои показания. Теперь он утверждал, что видел Николая Зухту вместе с кем-то неизвестным на озере. Проведенные допросы с пристрастием выправили показания подозреваемых. В конце концов все они поклялись не отказываться в суде от показаний. На этот раз они действительно не отказались от показаний, так как понимали, что со следующего допроса они могут уже просто не выйти. Второй суд прошел без сучка и задоринки. Жавнерович потребовал, чтобы дело рассматривали в Гомеле, а не в Мозыре, чтобы больше не сталкиваться с дотошным судьей, который отправил дело на доследование, а в Гомеле никто не захотел вникать в детали. Авторитет Михаила Кузьмича многое значил, все документы были оформлены правильно, признания всех фигурантов были в наличии. По итогу пятерым людям вынесли беспрецедентно мягкие приговоры по такому делу: от семи до пятнадцати лет.