Председатель Уэлдонского института был ошеломлен, его коллега потрясен, но ни тот, ни другой не желали, чтобы кто-нибудь был свидетелем их испуга. И это, конечно, вполне естественно.

Что касается слуги Фриколина, то он не скрывал своего ужаса, чувствуя себя уносимым в пространство на каком-то воздушном корабле.

В это время подъемные винты над их головами вертелись с особой стремительностью. Но как ни велика была эта скорость вращения, ее можно было еще утроить, если бы Альбатросу понадобилось подняться в более высокие зоны.

Что касается двух винтов на горизонтальных осях, сообщавших кораблю поступательное движение, то они работали умеренным ходом и заставляли корабль двигаться со скоростью всего лишь двадцати километров в час.

Наклонившись через перила палубы, пассажиры Альбатроса могли заметить длинную извилистую ленту воды, извивающуюся, как ручей, по неровной местности среди нескольких лагун, освещенных в эту минуту косыми лучами солнца. В действительности этот ручей был рекой и даже одной из наиболее важных на данной территории. На левом берегу вырисовывалась горная цепь, конец которой терялся вдали.

— Вы скажете нам, где мы находимся? — спросил дядюшка Прудэнт голосом, дрожащим от негодования.

— Я не вижу в этом — необходимости, — ответил Робур.

— А не скажете ли вы, куда мы направляемся? — прибавил Фил Эвэнс.

— В пространство!

— И это будет продолжаться…

— Столько, сколько потребуется.

— Может быть, дело идет о кругосветном путешествии? — спросил ироническим тоном Фил Эвэнс.

— Более того, — ответил Робур.

— Но если такое путешествие нас не устраивает? — возразил дядюшка Прудэнт.

— Нужно, чтобы оно вас устроило!

Вот приблизительно характер отношений, которые устанавливались между хозяином Альбатроса и его гостями, чтобы не сказать — его пленниками. Но сначала ему, очевидно, хотелось дать им время притти в себя, полюбоваться изумительным кораблем, который уносил их в лазурную высь, и, несомненно, выразить свое удивление его изобретателю. Поэтому Робур удовольствовался тем, что стал шагать с одного конца палубы на другой, разрешая «гостям» на свободе осматривать расположение машин и все оборудование корабля или сосредоточить свое внимание на пейзаже, который рельефно развертывался далеко внизу.

— Дядюшка Прудэнт, — сказал тогда Фил Эвэнс, — если я не ошибаюсь, мы летим теперь над центральной частью Канады. Эта река, которая течет в северо-западном направлении, — река Святого Лаврентия. Город, который мы сейчас оставляем позади, — это Квебек.

Это был действительно старый город Шамплэна. Покрытые жестью крыши его домов сверкали на солнце, как рефлекторы. Очевидно, Альбатрос дошел до 56-го градуса северной широты, и этим можно было объяснить более ранний рассвет и большую продолжительность зари.

— Да, — продолжал Фил Эвэнс, — это безусловно он, город, расположенный амфитеатром, с крепостью на одном из холмов, Гибралтар Северной Америки. Вот его соборы — английский и французский; вот его таможня с ее куполообразной крышей, на которой развевается британский флаг!..

Фил Эвэнс не успел еще докончить фразы, как столица Канады начала уже исчезать вдали. Корабль входил теперь в небольшую гряду облаков, которые постепенно скрывали от его пассажиров поверхность земли. Заметив, что председатель и секретарь Уэлдонского института, видимо, заинтересованы техническим оборудованием Альбатроса, Робур подошел к ним и сказал:

— Ну что же, господа, теперь вы верите в возможность воздушных сообщений при помощи машин, «более тяжелых, чем воздух»?

Было трудно не соглашаться с очевидностью, но дядюшка Прудэнт и Фил Эвэнс не ответили ничего.

— Вы молчите? — продолжал инженер. — Без сомнения, это голод мешает вам говорить. Но если я взял на себя миссию поднять вас в воздух, не думайте, что я не сумею накормить вас чем-нибудь другим, помимо этой малопитательной среды. Первый завтрак уже ждет вас.

Так как оба — и дядюшка Прудэнт и Фил Эвэнс — остро чувствовали необходимость подкрепиться, то им было не до церемоний. Один завтрак ни к чему не обязывал, а когда Робур спустит их на землю, они сумеют проявить по отношению к нему полную свободу действий. Тотчас же обоих коллег провели на кормовую рубку в маленькую «дайнинг-рум» — столовую, где стоял хорошо сервированный стол. Там им надлежало обедать в течение всего путешествия отдельно от остального персонала Альбатроса. В числе блюд за столом были разные консервы и особый хлеб, сделанный из равных частей муки и мелко промолотого мяса с небольшим количеством свиного сала. Хлеб этот, сваренный в воде, дает прекрасный суп.

В свою очередь не был забыт и Фриколин. В носовой рубке он нашел крепкий бульон, сделанный из такого же хлеба. Он испытывал сильный голод, но челюсти его дрожали от страха и отказывались работать.

— А вдруг это сломается! — повторял несчастный негр.

Час спустя дядюшка Прудэнт и Фил Эвэнс снова появились на палубе. Робура там уже не было. На корме, в своей застекленной рубке, рулевой не спускал глаз с компаса и с полным спокойствием, без всяких колебаний вел корабль по пути, указанному инженером. Что касается остального экипажа, то все, очевидно, завтракали там, где работали, и только один помощник механика, наблюдавший за машинами, шагал от одной рубки к другой.

Но если скорость корабля была в это время и очень велика, двое коллег не могли еще ясно осознать это, хотя Альбатрос уже вышел из облаков и внизу, на расстоянии в тысячу пятьсот метров, виднелась земля.

— Этому просто не верится, — сказал Фил Эвэнс.

— Ну и не будем верить, — ответил дядюшка Прудэнт.

Они перешли теперь на нос корабля и устремили взгляды на западную часть горизонта.

— А, еще новый город! — сказал Фил Эвэнс.

— Узнаёте вы его?

— Да. Мне кажется, что это Монреаль.

— Но мы ведь покинули Квебек всего только два часа назад, не более.

— Это доказывает, что корабль идет со скоростью по меньшей мере двадцать пять лье в час.

Такова была действительная скорость Альбатроса. Если она не беспокоила пассажиров, то это объяснялось тем, что они шли теперь по направлению ветра. В тихую погоду такая скорость не очень приятна, так как она почти равняется скорости экспресса; при встречном же ветре было бы совершенно невозможно ее переносить.

Фил Эвэнс не ошибся: внизу, далеко внизу виднелся Монреаль, который легко можно было узнать по его заключенному в трубу мосту Виктория-бридж, переброшенному через реку Св. Лаврентия, подобно тому как железнодорожный виадук переброшен через венецианскую лагуну. Далее были видны его широкие улицы и громадные магазины, его банки, словно дворцы, собор, недавно построенный по образцу собора св. Петра в Риме, и, наконец, его Мон-Роаяль, который высится над городом и превращен в великолепнейший парк.

Фил Эвэнс, уже раньше бывавший в главных городах Канады, распознавал некоторые из них, не обращаясь с вопросами к Робуру. После (Монреаля в половине второго ночи они пролетели над городом Оттавой. Его водопады, видимые сверху, были похожи на колоссальный котел кипящей воды, переливающейся через край. Это создавало исключительную по своей грандиозности картину.

— А вот дворец парламента, — сказал Фил Эвэнс, указывая на нечто похожее на нюрнбергскую игрушку, возвышавшееся на одном из холмов.

Эта «игрушка» своей разноцветной керамикой была так же похожа на здание лондонского парламента, как монреальский собор был похож на собор св. Петра в Риме. Нельзя было сомневаться в том, что это город Оттава. Мало-помалу он стал уменьшаться на горизонте и скоро превратился в одно светящееся пятно.

Было около двух часов, когда Робур снова явился в сопровождении Тома Тернера. Робур сказал ему всего три слова, и тот не замедлил передать их своим двум помощникам, из которых один находился в передней, носовой рубке, а другой — в задней, кормовой. Тотчас же по знаку Тома Тернера рулевой изменил курс Альбатроса на два градуса ближе к юго-западу… Непосредственно после того дядюшка Прудэнт и Фил Эвэнс почувствовали, что поступательные винты завертелись с гораздо большей скоростью.

В действительности (эта скорость могла быть еще вдвое большей. Она могла превзойти все, что было достигнуто самыми быстроходными машинами в наземных сообщениях.

Последняя скорость — скорость урагана, который выворачивает с корнем деревья, скорость того страшного ветра, который во время грозы 21 сентября 1881 года в Кагоре доходил до цифры сто девяносто четыре километра в час. Это средняя скорость почтового голубя, которую превосходит только полет обыкновенной ласточки, делающей шестьдесят семь метров, и стрижа, делающего восемьдесят девять метров в секунду.

Нужно ли теперь прибавлять, что появление феномена, так заинтересовавшего жителей Старого и Нового Света, было не чем иным, как воздушным кораблем инженера Робура?

Труба, так громко звучавшая среди воздушных сфер, была трубой Тома Тернера, а флаг, развевавшийся на самых высоких точках Европы, Азии и Америки, был флагом Робура-завоевателя и его Альбатроса. И если до сих пор инженер прибегал к некоторым предосторожностям, чтобы его не увидели, если он предпочитал путешествовать по ночам, светя иногда своими электрическими фонарями, а днем исчезал над облаками, то теперь он будто уже не хотел скрывать тайны своего завоевания. Если он явился в Филадельфию и присутствовал на заседании Уэлдонского института, то Не для того ли, чтобы поделиться своим изумительным открытием?

Мы знаем, как Робур был принят в клубе, и увидим, к каким мерам он хотел прибегнуть по отношению к его председателю и секретарю.

Робур подошел к двум коллегам, которые старались показать, что они вовсе Не удивлены тем, что видели и в чем убеждались помимо своей воли. Без сомнения, в черепах этих двух англо-саксов гнездилось такое упрямство, побороть которое ему было трудно. В свою очередь, Робур не хотел показать, что он это замечает. Будто продолжая начатый разговор, прерванный часа два тому назад, он сказал:

— Вы, без сомнения, спрашиваете себя, в состоянии ли наш корабль, так изумительно подходящий для воздушных сообщений, двигаться с еще большей скоростью? Не было бы смысла завоевывать воздушное пространство, если бы он не был в состоянии «пожирать» его. Я добивался, чтобы воздух был для меня прочной точкой опоры; таким он и оказался. Я понял, что для борьбы с ветром нужно быть только сильнее его, и я сумел стать сильнее. Никакие паруса не нужны для того, чтобы нести меня вперед; никакие весла, никакие колеса — чтобы меня толкать; не нужны никакие рельсы, чтобы ускорять мой ход. Мне нужен воздух — и это все. Воздух, который окружает меня подобно тому, как вода окружает подводную лодку; воздух, в котором мои винты вертятся, подобно винтам парохода. Вот каким образом я разрешил задачу авиации. Вот что никогда не будет в состоянии сделать ни один воздушный шар, ни одно судно, более легкое, чем воздух.

Ответом было полное молчание обоих коллег, что, однако, нимало не смутило инженера. Он удовольствовался тем, что слегка улыбнулся, и сказал:

— Вы, может быть, спросите меня, обладает ли Альбатрос такой же способностью перемещаться вертикально, как и горизонтально? Другими словами, может ли он при необходимости подняться в более высокие зоны, уподобляясь в этом отношении аэростатам? На это могу ответить только одно: я не советовал бы вам заставлять ваш аэростат Вперед вступать в борьбу с Альбатросом.

Оба коллеги только пожали плечами. Возможно, что именно при таком маневре они и рассчитывали поймать инженера.

Робур подал знак, и поступательные тяговые винты вскоре остановились. Альбатрос пролетел еще милю и замер в неподвижности.

По другому знаку Робура подъемные винты завертелись с такой быстротой, какую можно сравнить только со скоростью сирен при акустических опытах. Звук «фррр…» повысился почти на целую октаву в гамме звуков. Однако постепенно интенсивность его ослабла из-за чрезмерной разреженности воздуха. Корабль стал подниматься совершенно вертикально подобно жаворонку, издающему в пространстве свой резкий крик.

— Хозяин!.. Хозяин!.. — повторял Фриколин. — Только бы это не сломалось!

Презрительная усмешка была ответом Робура.

Через несколько минут Альбатрос достиг высоты двух тысяч семисот метров, что раздвигало кругозор до семидесяти миль, а затем поднялся на четыре тысячи метров, как показывал барометр, упавший до четырехсот восьмидесяти миллиметров. По окончании этого испытания Альбатрос снова спустился. Уменьшение давления в высоких слоях атмосферы вызывает уменьшение кислорода в воздухе, а следовательно, и в крови, что бывает причиной серьезных несчастных случаев, от которых пострадало уже несколько воздухоплавателей. Робур не считал нужным подвергать свой экипаж такому риску.

Альбатрос опустился поэтому до той высоты, которую он, повидимому, предпочитал, и его поступательные винты снова завертелись с еще большей скоростью, увлекая корабль на юго-запад.

— Итак, господа, — сказал инженер, — если вас интересовали такие маневры и об этом именно вы спрашивали друг друга, то сейчас вы должны быть вполне удовлетворены.

И, перегнувшись через перила палубы, он замолчал, углубившись в созерцание того, что находилось в поле его зрения. Когда же он обернулся, то увидел председателя и секретаря Уэлдонского института прямо перед собой.

— Инженер Робур, — сказал дядюшка Прудэнт, тщетно стараясь сдерживать себя, — мы вовсе не задавали себе тех вопросов, какие вы нам приписываете, но вам мы хотели бы задать один вопрос, на который, надеемся, вы не откажетесь ответить!

— Говорите!

— По какому праву вы набросились на нас в Филадельфии, в Фермонтском парке? По какому праву заперли нас здесь? По какому праву увлекаете нас против нашей воли в это воздушное путешествие?

— А по какому праву, господа сторонники машин, «более легких, чем воздух», по какому праву вы меня оскорбляли, кричали на меня, так угрожали мне в вашем клубе, что остается удивляться, как я мог выбраться оттуда живым?

— Задавать новые вопросы не значит отвечать, — возразил Фил Эвэнс, — и я повторяю: по какому праву…

— Вы желаете это знать?

— Да, пожалуйста!

— По праву более сильного!

— Это цинично!

— Но это так!

— И в течение какого времени, гражданин инженер, — спросил дядюшка Прудэнт, который наконец не выдержал, — как долго вы намерены… этим правом пользоваться?

— Как можете вы, господа, — ответил ироническим тоном Робур, — задавать мне подобный вопрос, когда вам достаточно опустить глаза, чтобы наслаждаться невиданным зрелищем, единственным в мире?

Альбатрос в это время отражался в громадном водном зеркале озера Онтарио. Он как раз перелетал через страну, так поэтично воспетую Купером. Затем он продолжал свой путь вдоль южного берега этого колоссального бассейна, направляясь к знаменитой реке, которая переливает сюда воды озера Эри, разбивая их своими водопадами. Внезапно, в одно мгновение, величественный гул надвигавшейся бури долетел до слуха пассажиров Альбатроса. Атмосфера заметно охладилась, будто влажный туман внезапно проник в воздушные сферы.

Внизу в форме лошадиной подковы катилась громадная масса воды. Точно гигантский хрустальный поток, мчалась она среди тысячи радуг, которые создавало преломление солнечных лучей. Зрелище дивной красоты!

Над этими речными порогами узенький мостик, казавшийся туго натянутой проволокой, соединял один берег с другим. Немного ниже мелькнул висячий мост, по которому полз в эту минуту железнодорожный состав, направлявшийся с канадского берега на американский.

— Ниагарский водопад! — вскричал Фил Эвэнс.

Этот крик вырвался у него невольно, в то время как дядюшка Прудэнт употреблял все усилия, чтобы не восторгаться вслух этими чудесами. Минутой позже Альбатрос уже миновал реку, отделяющую Соединенные штаты от Канады, и летел над громадной территорией Северной Америки.