С повязкой на глазах, с кляпом во рту, со связанными крепко-накрепко руками и ногами, лишенные возможности видеть, говорить и двигаться, дядюшка Прудэнт, Фил Эвэнс и слуга Фриколин находились в очень плачевном состоянии.

Не иметь никакого понятия ни о том, кто был инициатором такого поступка, ни о том, куда они брошены, как какие-то мешки в багажный вагон; не знать, где они находятся и что ждет их в будущем! Этого было достаточно, чтобы вывести из себя самых терпеливых представителей овечьей породы, а всем известно, что члены Уэлдонского института не очень-то похожи на терпеливых баранов. Зная же горячность характера дядюшки Прудэнта, легко себе представить, в каком состоянии он находился.

Во всяком случае, как он, так и Фил Эвэнс имели полное основание думать, что им будет трудно занять на следующий день вечером свои обычные места в бюро клуба. Что касается Фриколина, то, лежа с завязанными глазами, с забитым тряпкой ртом, он был совершенно неспособен думать о чем бы то ни было: он был еле жив от страха.

В течение часа положение пленников не изменилось. Никто не пришел вернуть свободу их движениям и речи, в чем они так остро нуждались. Они могли только вздыхать и произносить нечленораздельные звуки, с трудом делая слабые движения телом, подобно карпам, вынутым из воды. Легко себе представить, сколько во всем этом было скрытого, сдержанного негодования, или, вернее, «связанного» бешенства! В течение некоторого времени они оставались совершенно неподвижными и, не видя ничего, пытались, изо всей силы напрягая свой слух, определить по каким-нибудь признакам, что же, в сущности, представлял собой этот плен. Но они тщетно старались уловить какие-нибудь другие звуки, кроме нескончаемого и необъяснимого гула «фррр…», от которого точно дрожал окружавший их воздух.

В конце концов Фил Эвансу удалось, действуя с исключительным хладнокровием, растянуть веревку, которой были стянуты кисти его рук, и освободить их.

Энергичное растирание восстановило кровообращение в руках, стесненное туго связанной веревкой, а в следующую минуту Фил Эвэнс стащил повязку, закрывавшую его глаза, вынул кляп изо рта и перерезал все веревки острым лезвием своего боуи-найфа[22]. Американец, не имеющий в своем кармане боуи-найфа, не был бы американцем.

Фил Эвэнс получил возможность двигаться и говорить, но он не имел возможности пользоваться своими глазами, освобожденными от повязки, в эту минуту во всяком случае, так как в помещении, где они были заперты, царила полная тьма. Только слабая полоска света проходила через узкую щель в стене на высоте шести или семи футов от пола.

Разумеется, Фил Эвэнс, ни минуты не колеблясь, освободил своего соперника. Нескольких взмахов ножа было достаточно, чтобы перерезать веревки, связывавшие его руки и ноги. В ту же секунду дядюшка Прудэнт, не помня себя от бешенства, привстал на колени, сбросил повязку и вытащил изо рта кляп.

— Благодарю! — произнес он сдавленным от волнения голосом.

— Нет, нет! Никаких благодарностей! — ответил тот.

— Фил Эвэнс?

— Дядюшка Прудэнт?

— Сейчас здесь нет ни председателя, ни секретаря Уэлдонского института, здесь нет больше и соперников.

— Вы правы, — ответил Фил Эвэнс. — Здесь только два человека, которым нужно отомстить третьему за поступок, требующий строгого наказания. И этот третий…

— Это Робур!..

— Это Робур!..

Таким образом нашлось нечто такое, что не вызвало у бывших соперников ни малейших разногласий.

— А ваш слуга? — спросил Фил Эвэнс, указывая на Фриколина, который пыхтел, как тюлень. — Ведь его тоже надо развязать?

— Нет, лучше попозже, — ответил дядюшка Прудэнт. — Он нас сведет с ума своими стенаниями, а у нас есть дело, которое мы не можем откладывать.

— Какое именно, дядюшка Прудэнт?

— Необходимо позаботиться о нашем избавлении, если только оно возможно.

— Если даже оно и невозможно!

— Вы правы, Фил Эвэнс, если даже оно и невозможно!

Ни председатель, ни его коллега ни на минуту не сомневались в том, что они попали в руки этого странного Робура. Действительно, все обыкновенные «честные» грабители, отобрав у них часы и деньги, бросили бы их в реку Скулкилл, всадив предварительно в горло нож, а не стали бы их запирать в темноту какого-то… Чего, собственно?.. Трудный вопрос, который надо было всесторонне обследовать, прежде чем начинать какие-нибудь приготовления к побегу с надеждой на успех.

— Фил Эвзнс, — продолжал дядюшка Прудэнт, — нам надо было быть внимательнее, выходя на улицу по окончании заседания, вместо того чтобы обмениваться… недружелюбными замечаниями, к которым сейчас нет смысла возвращаться. Если бы мы остались на улицах Филадельфии, то ничего такого не случилось бы. Робур, без сомнения, предвидел, что должно было произойти в клубе, предвидел и то негодование, которое должно было вызвать его возмутительное поведение, и, вероятно, поставил к дверям несколько человек из своей шайки, которые могли в случае надобности оказать ему помощь. И вот, когда мы прошли улицу Уолнот, эти люди, словно шпионы, последовали, очевидно, за нами и, увидав, что мы так необдуманно направляемся в аллеи Фермонтского парка, решили этим воспользоваться.

— Согласен, — ответил Фил Эвэнс. — Да, мы сделали большую ошибку, не отправившись из клуба прямо домой.

— Всегда делаешь ошибку, поступая неразумно, — ответил дядюшка Прудэнт.

В эту минуту продолжительный вздох донесся из самого темного угла их помещения.

— Что это? — спросил Фил Эвэнс.

— Ничего!.. Это Фриколин.

И дядюшка Прудэнт продолжал:

— Между тем моментом, когда мы были схвачены в нескольких шагах от лесной поляны, и тем, когда нас бросили в эту конуру, прошло не более двух минут, поэтому ясно, что эти люди нас не утащили дальше Фермонтского парка.

— Да, разумеется, так как, если бы они это сделали, мы, без сомнения, почувствовали бы, что нас куда-то перетащили.

— Именно! — ответил дядюшка Прудэнт. — Поэтому весьма вероятно, что мы заперты в каком-нибудь закрытом фургоне вроде тех, которые употребляются в прериях или служат для перевозки странствующих комедиантов.

— Возможно! Если бы мы были помещены на каком-нибудь судне, стоящем на якоре у одного из берегов реки Скулкилл, то мы это тотчас узнали бы по легкой качке.

— Согласен и с этим, — подтвердил дядюшка Прудэнт. — Так как мы находимся все еще на поляне, то сейчас представляется удобный момент для побега — при условии, что Робура мы потом все-таки найдем…

— И заставим его дорого заплатить за покушение на свободу двух граждан Соединенных штатов Америки.

— Да, дорого… очень дорого!

— Но кто же он, этот человек? Откуда явился? И какой он национальности — англичанин, немец, француз?

— Он негодяй, и этого достаточно, — ответил дядюшка Прудэнт. — А теперь — за работу!

Протянув вперед руки и растопырив пальцы, оба они принялись ощупывать перегородки помещения, в которое были заперты, надеясь найти какую-нибудь щель. Но все старания были тщетны. Дверь была герметически закрыта, 38 а сломать замок было невозможно. Можно было попытаться проделать отверстие в стене и выскочить в него. Но смогут ли их ножи прорезать перегородку?

— Однако откуда это дрожание, которое все не прекращается? — спросил Фил Эвэнс.

— Ветер, очевидно, — ответил дядюшка Прудэнт.

— Ветер?.. Но мне кажется, что до полуночи вечер был абсолютно тихий.

— Очевидно, ветер, Фил Эвэнс. Чем же иначе вы это объясните?

Фил Эвэнс, выдвинув лучшее лезвие своего ножа, попытался всадить его в перегородку около самой двери. Может быть, будет достаточно сделать небольшое отверстие, чтобы раскрыть эту дверь, если она заперта только задвижкой или если ключ оставлен в замке?

Несколько минут усиленной работы только затупили и зазубрили лезвие ножа, превратив его в пилу с бесчисленными зубцами.

— Что, не берет, Фил Эвэнс?

— Не берет.

— Может быть, мы находимся в помещении со стенками из листового железа?

— Отнюдь нет, дядюшка Прудэнт. Перегородка, когда в нее ударяешь, не издает металлического звука.

— В таком случае, она из железного дерева?

— Нет, тут нет ни железа, ни дерева.

— Но что же это тогда?

— Невозможно понять, но, во всяком случае, из такого материала, с которым сталь бессильна что-нибудь сделать!

Дядюшка Прудэнт в припадке безумного гнева закричал и затопал ногами, в то время как его руки точно искали в темноте воображаемого Робура, чтобы его задушить.

— Спокойно, дядюшка Прудэнт, — остановил его Фил Эвэнс, — спокойно! Попробуйте теперь сами.

Дядюшка Прудэнт попробовал, но его нож не только не мог врезаться в перегородку, он не мог даже нанести ей и царапины, будто она была из толстого стекла. Таким образом, всякий побег становился невозможным.

Оставалось покориться судьбе, что совсем не в характере янки, и ждать случая, что всегда неприятно для умов исключительно практических. Тем временем Фриколин начал проявлять признаки очень плохого самочувствия. Страдал ли он от судорог в желудке или от судорог во всех членах, но он охал и стонал самым невероятным образом.

Дядюшка Прудэнт подумал, что пора это прекратить, разрезав веревки, которыми связали негра. Но освобождение Фриколина лишь осложнило положение. Начались бесконечные причитания, вызываемые и страхом и голодом. Мозг Фриколина испытывал не меньше страданий, чем его желудок. Трудно было сказать, которому из этих двух внутренних органов он был более обязан тем, что испытывал.

— Фриколин! — прикрикнул на него дядюшка Прудэнт.

— Мастер дядюшка! Мастер дядюшка! — ответил негр после взрыва отчаянных воплей.

— Возможно, что мы будем вынуждены умирать с голода в этой тюрьме. Но мы твердо решили погибнуть только после того, как нами будут использованы все возможные средства для поддержания нашего питания и продления нашей жизни…

— Меня съедят?! — закричал Фриколин.

— Как это обычно делают с неграми в подобных случаях. Поэтому, Фриколин, постарайся вести себя так, чтобы о тебе забыли…

— В противном случае из тебя, из Фриколина, сделают фрикассе[23] — прибавил Фил Эвэнс.

Фриколин серьезно испугался, что его могут употребить для продления жизни двух существ, очевидно более ценных, чем он, и потому решил стонать тихонько, про себя.

Время между тем шло, и все попытки взломать дверь или пробить перегородку оставались бесплодными. Нельзя было определить, из чего сделана эта перегородка. Во всяком случае, не из металла, не из дерева и не из камня. Пол их темницы, казалось, тоже был сделан из такого же неизвестного материала.

Он издавал звук, который дядюшке Прудэнту никогда раньше не приходилось слышать. Создавалось впечатление, что эти звуки отдавались в пустом пространстве, будто под полом не было твердой почвы.

Это было не слишком успокоительно.

— Дядюшка Прудэнт! — проговорил Фил Эвэнс.

— Фил Эвэнс? — ответил дядюшка Прудэнт.

— Не думаете ли вы, что наша тюрьма движется?

— Ни в коем случае!

— Однако в первые минуты нашего заключения я мог явственно разобрать запах свежей травы и смолистый запах деревьев парка, а теперь, сколько я ни вдыхаю в себя воздух, мне кажется, что все эти запахи исчезли.

— Так оно и есть.

— Но чем же это можно объяснить?

— Объясняйте, чем хотите, Фил Эвэнс, но только не предположением, что наша тюрьма перемещается. Я опять повторяю, что если бы мы были на движущейся повозке или на дрейфующем судне, то мы, конечно, почувствовали бы это.

Из груди Фриколина вырвался стон, который можно было принять за его последний вздох, если бы за ним не следовало много других.

— Я надеюсь, что этот Робур вскоре появится, — снова заговорил Фил Эвэнс.

— Я тоже очень на это надеюсь! — воскликнул дядюшка Прудэнт. — И я ему заявлю тогда…

— Что именно?

— Что после того, как он вел себя, как нахал, он поступил, как негодяй!

В этот момент Фил Эвэнс заметил, что ночь приближается к концу. Неясный, еще очень слабый свет проникал через узкое отверстие, сделанное в верхней части перегородки, против самой двери. Было, повидимому, около четырех часов утра, так как именно в этот час в июне горизонт Филадельфии начинает белеть в первых лучах утренней зари.

Однако, когда дядюшка Прудэнт нажал кнопку своих часов с репетицией — шедевр, выпущенный из знаменитой мастерской часов его коллеги, — слабый звон выбил только без четверти три.

— Странно, — сказал Фил Эвэнс, — без четверти три здесь всегда еще ночь!

— Очевидно, мои часы немного отстают, — ответил дядюшка Прудэнт.

— Часы из мастерской Уолтон Уоч Компани! — вскричал Фил Эвэнс.

Как бы то ни было, нельзя было сомневаться в том, что уже рассветало. Постепенно отверстие — узенькое окошко в перегородке — начинало ясно белеть; в помещении было еще темно. Однако, если заря занималась быстрее, чем это позволяла сороковая параллель, на которой находится Филадельфия, заря все же не вспыхнула с исключительной быстротой, свойственной низким широтам.

Это вызвало новое замечание дядюшки Прудэнта, удивленного таким необъяснимым явлением.

— Нельзя ли дотянуться до этого окошка, — предложил Фил Эвэнс, — и постараться понять, где мы находимся?

— Это, конечно, можно, — ответил дядюшка Прудэнт. — И, обращаясь к Фриколину: — Живо, Фри, — сказал он, — поднимайся!

Негр встал.

— Прислонись спиной к этой перегородке, — продолжал дядюшка Прудэнт. — А вы, Фил Эвэнс, будьте добры влезть на плечи этого малого, в то время как я буду его поддерживать, чтобы он как-нибудь вас не уронил.

— Охотно, — ответил Фил Эвэнс.

Минуту спустя он был уже на плечах Фриколина. Его глаза приходились как раз на уровне отверстия в перегородке.

Отверстие это было закрыто, но не чечевицеобразным стеклом, каким обыкновенно закрывают световые окна в боковых частях судна, а самым обыкновенным оконным стеклом. И хотя оно не было очень толстым, все же кругозор Фил Эвэнса, и без того очень ограниченный, был стеснен.

— Разбейте это стекло, — сказал дядюшка Прудэнт, — тогда вам, мажет быть, будет лучше видно.

Фил Эвэнс ударил ручкой своего ножа по стеклу, которое зазвенело, но… не разбилось.

Последовал другой удар, еще более сильный, но стекло не поддавалось.

— О, — воскликнул Фил Эвэнс, — это, очевидно, небьющееся стекло!

Повидимому, стекло было, действительно, изготовлено по рецепту изобретателя Сименса, так как, несмотря на удары, следовавшие один за другим, оно оставалось целым. Но теперь рассвело настолько, что можно было видеть все, что находилось в поле зрения, ограниченном рамой узкого окошка.

— Так что же вы видите? — спросил дядюшка Прудэнт.

— Ровно ничего.

— Как! Никакой кущи деревьев?

— Никакой.

— Не видно даже верхних веток?

— Даже и их…

— Значит, мы не находимся в центре поляны?

— Ни на поляне, ни в парке.

— Но, может быть, вы видите, по крайней мере, крыши домов или какие-нибудь высокие памятники? — спросил дядюшка Прудэнт.

Его разочарование и злоба с каждой минутой все возрастали.

— Никаких крыш, никаких памятников.

— Как? Ни одного флагштока? Ни единой крыши, колокольни, ни единой фабричной трубы?

— Ничего, кроме необозримого пространства.

В этот момент дверь помещения, в котором они находились, открылась, и на пороге появилась фигура человека.

Это был Робур.

— Почтенные воздухоплаватели, — проговорил он серьезным тоном, — теперь вы можете располагать свободой передвижения, куда вам угодно… да… в пределах Альбатроса.

— Свободны?! — вскричал дядюшка Прудэнт.

Дядюшка Прудэнт и Фил Эвэнс стремительно выбежали из своей тюрьмы.

И что же они увидели?

В тысяче двухстах — тысяче трехстах метрах внизу, под ними, расстилалась поверхность страны, которую они тщетно старались узнать…