— Граждане Соединенных штатов Америки! Мое имя Робур[14], и я считаю себя достойным этого имени. Мне сорок лет, хотя на вид мне меньше тридцати. У меня железное телосложение, исключительная выносливость, замечательная мускульная сила и такой желудок, который считался бы превосходным даже в мире страусов. Вот мои физические качества.

Его слушали. Да! Те, кто только что так шумел, были ошеломлены в первую минуту неожиданностью этой речи pro facie sua[15]. Кто это? Сумасшедший или мистификатор? Но кто бы он ни был, он импонировал. Все затаили дыхание в этом собрании, где еще так недавно бушевал ураган. Это был штиль на море после бури.

Робур производил впечатление именно такого человека, каким он себя описывал. Он был среднего роста, широкоплечий; его фигура напоминала правильную геометрическую трапецию, в которой длинное основание составляла линия плеч. И на этой линии красовалась громадная шарообразная голова. На чью голову из мира животных была она похожа? На голову быка, но быка, облагороженного интеллектом. Его глаза при малейшем противоречии загорались огнем негодования, а брови, исключительно подвижные, свидетельствовали о его редкой энергии. Короткие слегка курчавые волосы с металлическим отблеском выглядели как железные стружки. Его широкая грудь подымалась и опускалась подобно кузнечным мехам, а руки и ноги были вполне достойны его туловища. Ни усов, ни бороды у него не было, благодаря чему явственно выделялись челюстные связки, свидетельствуя об исключительной силе его жевательных мышц.

Откуда, из какой страны явился этот замечательный тип, сказать было трудно. Во всяком случае, он хорошо говорил по-английски, без той медлительности в произношении некоторых слов, которая отличает язык янки от языка жителей Новой Англии.

Робур продолжал:

— Сейчас я познакомлю вас, уважаемые граждане, с моими моральными качествами. Вы видите перед собой инженера, моральные качества которого не уступают его физическим. Я ничего и никого не боюсь. Моя сила воли никогда не уступает ничьей другой силе. Раз я поставил перед собой какую-нибудь цель, то вся Америка, весь мир, действуя заодно, напрасно пытались бы помешать мне достигнуть этой цели. Когда какая-нибудь идея приходит мне в голову, я требую, чтобы ее разделяли и другие, и не выношу противоречий. Я останавливаюсь на всех этих подробностях, уважаемые граждане, для того, чтобы вы узнали меня основательно. Подумайте хорошенько, прежде чем меня прерывать, так как я пришел сказать вам о вещах, которые, может быть, вам не понравятся.

В передних рядах зала послышался шум, постепенно все усиливавшийся и напоминавший шум морского прибоя, — признак того, что море не замедлит сделаться бурным.

— Говорите, уважаемый иностранец! — ответил дядюшка Прудэнт, с трудом стараясь сохранить спокойствие.

И Робур продолжал, уже не заботясь о своих слушателях:

— Да! Я знаю! После целого столетия разных опытов, которые ни к чему не привели, разных попыток, совершенно безрезультатных, все еще существуют плохо уравновешенные умы, которые упрямо продолжают верить в возможность управления аэростатами. Они полагают, что тот или другой двигатель — электрический или какой-либо иной — может быть применен к их претенциозным «бодрюшам»[16], которые находятся в такой зависимости от атмосферных течений! Они воображают, что смогут управлять аэростатами в воздушных сферах, подобно капитанам морских кораблей. Только потому, что нескольким изобретателям удалось — или, вернее, почти удалось — двигаться при тихой погоде против легкого ветра, они вообразили, что управление воздушными судами, Долее легкими, чем воздух, будет вскоре достигнуто. Оставьте! Вас здесь около ста Человек, верующих в осуществление этой мечты, людей, которые бросают не в воду, а в воздух многие тысячи долларов. Но ведь это значит бороться с невозможным!

Как ни странно, заявление иностранца не встретило ни малейшего протеста членов Уэлдонского института. Сделались ли они столь же глухими, как и терпеливыми? Или, может быть, они сдерживались, желая посмотреть, как далеко осмелится пойти их отважный противник?

Робур продолжал:

— Как, вы уповаете на воздушный шар?! И сознаете притом, что, для того чтобы дать такому шару подъемную силу всего только в один килограмм, требуется целый кубический метр газа! Воздушный шар имеет претензию противостоять ветру, когда сила давления порывистого ветра на паруса корабля составляет не менее четырехсот лошадиных сил или когда ураган производит давление до четырехсот сорока килограммов на квадратный метр, как то было в случае, с мостом на реке Тэй в Шотландии. Воздушный шар! Но природа не создала еще по этой системе ни единого существа, способного летать независимо от того, обладает ли оно крыльями, подобно птицам, или летательными перепонками, подобно некоторым рыбам и млекопитающим.

— Млекопитающим?! — воскликнул один из членов клуба.

— Да, как, например, летучим мышам, которые ведь летают, если я не ошибаюсь? И разве тому, кто меня сейчас прервал, неизвестно, что это летающее существо млекопитающее? Разве он когда-нибудь ел яичницу из яиц летучей мыши?

Оппонент сдержался и не произнес тех слов, которые вертелись у него на языке, и Робур продолжал с прежним жаром:

— Но разве же это значит, что человек должен отказаться от мысли победить воздушную стихию и изменить гражданские и политические нравы Старого мира, пользуясь новым, изумительным способом воздушных сообщений? Нет, никогда! Подобно тому как человек сделался властителем морей, управляя судами всякого рода с помощью весел или парусов, колес или Винтов, таким же точно образом он сделается владыкой воздушного океана с помощью машин, более тяжелых, чем воздух. Чтобы быть сильнее воздуха, нужно быть тяжелее его!

На этот раз собрание не выдержало. Взрыв негодующих криков вырвался из всех ртов, как из ружейных или пушечных жерл. Не было ли это ответом на явное объявление войны, брошенное в лагерь воздухоплавателей? Не начиналась ли вновь война между сторонниками аэростатов, более легких, чем воздух, и теми, кто стоял за машины тяжелее воздуха?

Ни один мускул не шевельнулся на лице Робура. Со скрещенными на груди руками он спокойно ждал, пока вновь не наступит тишина.

Дядюшка Прудэнт жестом потребовал прекратить крики.

— Да, — продолжал Робур, — будущее принадлежит летным машинам. Воздух представляет собою достаточно солидную точку опоры. Если вы сообщите колонне воздуха поступательное движение вверх со скоростью сорока пяти метров в секунду (сто шестьдесят два километра в час), то человек вполне сможет удержаться наверху этой воздушной колонны, если площадь подошв его обуви будет составлять хотя бы только восьмую часть квадратного метра. Если же скорость движения такой колонны будет доведена до девяноста метров, то человек сможет ходить по ней босиком. Значит, прогоняя воздух с такой же скоростью вниз под лопастями винта, можно достигнуть подобного же результата.

Робур говорил именно то, что было сказано до него всеми сторонниками авиации, работы которых должны были медленно, но верно привести к разрешению задачи. Понтону д’Амекуру, де-ла-Ланделю, Надару, де-Люси, Луврие, Лийе Бэлэгику Моро, братьям Ришар, М. Бабинэ, Жоберу, ди-Тамплю, Саливу, Пено, де-Вильневу, Мишелю Лу, Эдисону, Планаверто и еще многим другим принадлежит честь широкого распространения этих идей, по существу таких простых! Несколько раз отвергнутые и вновь принятые, они не могут не восторжествовать в конце концов. Почему же запоздал их ответ врагам авиации, предполагавшим, что птица держится в атмосфере потому, что она нагревает воздух, вбираемый ею в себя? Разве не было доказано, что в таком случае орел весом в пять килограммов должен был бы наполнить себя пятьюдесятью кубическими метрами теплого воздуха для того только, чтобы быть в состоянии держаться в атмосфере?

Все это Робур доказал с неоспоримой логичностью, несмотря на шум, вновь поднявшийся в зале. И вот чем он закончил свою речь, бросив в лицо защитникам воздушных шаров:

— С вашими аэростатами вы бессильны, вы ничего не достигнете с ними, ни на что не осмелитесь! Самый бесстрашный из ваших воздухоплавателей, Джон Уайз, несмотря на то, что он уже сделал перелет в тысячу двести миль над материком Америки, должен был отказаться от мысли перелететь Атлантический океан! И с тех пор вы не подвинулись ни на шаг, ни на единый шаг на этом пути!

— Сударь, — сказал председатель, тщетно стараясь оставаться спокойным, — вы забываете, что сказал наш бессмертный Франклин[17] при появлении первого монгольфьера, когда воздушный шар только еще нарождался: «Это пока еще ребенок, но он подрастет». И он вырос.

— Нет, председатель, нет! Он не вырос… Он только растолстел… А это не одно и то же!

Тут было уже прямое нападение на проекты Уэлдонского института, который одобрил, поддержал и субсидировал сооружение аэростата чудовищных размеров. И немедленно в зале раздались негодующие голоса:

— Вон этого пролазу!

— Сбросить его с трибуны!

— Пусть почувствует, что он тяжелее воздуха!

Но пока все ограничивалось словами, Робур имел возможность прокричать еще раз:

— Будущее принадлежит не аэростатам, граждане, оно принадлежит летным машинам! Птица летает, и это не воздушный шар — это машина!

— Да! Птица летает, — вскричал всегда горячившийся Бэт Т. Фин, — но она летает наперекор всем правилам механики.

— Действительно! — ответил Робур, пожимая плечами.

Потом он продолжал:

— С тех пор, как подробно изучили полет крупных и малых летунов, пришли к тому простому и правильному выводу, что нужно только подражать природе, так как она никогда не ошибается. Между альбатросом, делающим в минуту не более десяти взмахов крыльями, и пеликаном, который делает семьдесят таких взмахов…

— Семьдесят один, — сказал чей-то насмешливый голос.

…и пчелой, делающей в секунду сто девяносто два…

— Сто девяносто три! — прокричал кто-то.

— …и обыкновенной мухой, которая делает триста тридцать…

— Триста тридцать с половиной…

— …и мошкой, которая делает их миллион…

— Нет, миллиарды!

Но Робур, которого все прерывали, продолжал развивать свои доказательства.

— Несмотря на все эти различия, — продолжал он — есть возможность найти практическое разрешение вопроса. В тот день, когда М. де-Люси доказал, что жук-олень — это насекомое, которое весит всего два грамма — может поднять груз в четыреста граммов, другими словами, в двести раз больший, чем его собственный вес, в этот день была разрешена и задача авиации. В то же время было доказано, что поверхность крыла уменьшается по мере того, как увеличиваются размеры и вес летающего животного. С тех пор было придумано и построено более шестидесяти машин…

— Которые никогда не могли летать! — вскричал секретарь Фил Эвэис.

— Которые летали и будут летать, — ответил Робур, нимало не смутившись. — И как бы их ни называли — етреофорами, геликоптерами, ортоптерами, — все равно неизбежно придут к созданию такой машины, которая сделает человека владыкой воздушных сфер…

— Ах, винт! — снова прервал его Фил Эвэнс. — Но ведь у птиц нет винта, насколько это нам известно.

— Есть, — ответил Робур. — Как это доказал М. Пено, птица действительно становится в воздухе винтом. Ее полет представляет собой геликоптер. Таким образом, движитель будущего — это винт…

— D’un pareil malefice,

Sa nte Hence,

preservez-nous… [18] —

начал напевать один из присутствующих, случайно вспомнивший этот мотив из оперы Цампа Герольда.

И все хором подхватили его и запели такими голосами и с такими интонациями, что французский композитор несомненно задрожал от ужаса в своей могиле.

Когда последние ноты припева были заглушены невероятным шумом, царившим в зале, дядюшка Прудэнт, выбрав момент краткого затишья, счел нужным сказать:

— Гражданин чужеземец, до сих пор вам давали говорить, не прерывая вашу речь…

Председатель Уэлдонского института явно принимал все негодующие возгласы, крики и насмешки за простой обмен мнений.

— Но, — продолжал он, — сейчас я считаю нужным вам напомнить, что проблема авиации заранее обречена на полный крах и отвергнута большинством инженеров, как американских, так и иностранных. Теория, которая имеет в своем прошлом столько несчастных случаев: гибель сарразина Волана в Константинополе, монаха Воадора в Лиссабоне, трагическая смерть Летура в 1852 году, а в 1864 году Груфа, не считая тех жертв, которых я сейчас не припомню, не говоря уже о мифологическом Икаре…[19]

— Эта теория, — возразил Робур, — не более ошибочна, чем та, с которой в прошлом связаны имена таких жертв, как Пилатр де-Розье в Кале, госпожа Бланшар в Париже, де-Дональдсон и Гринвуд, упавшие в озеро Мичиган, Сивеля и Кросэ Спинелли, д’Элоа и еще многих других, имена которых никогда не забудутся.

Это было ответным ударом на удар, рипостом, как принято говорить в фехтовании.

— К тому же, — продолжал Робур, — с вашими баллонами, как бы хороши они ни были, вы никогда, не добьетесь требуемой скорости. Вы потратите десять лет, чтобы сделать кругосветный перелет, который летная машина закончит в восемь дней!..

Новый взрыв возмущенных возгласов и криков продолжался не меньше трех минут, прежде чем Филу Эвэнсу удалось произнести слово.

— Господин авиатор, — сказал он, — вы, который так восхваляете нам благодеяния авиации, вы сами летали когда-нибудь на таких машинах?

— Разумеется!

— И победили воздушную стихию?

— Возможно, что да.

— Ура Робуру-завоевателю! — воскликнул насмешливый голос.

— Ну что же, хорошо! Робур-завоеватель. Я принимаю это имя, потому что имею на него право.

— Мы позволяем себе в этом сомневаться! — вскричал Джем Сип.

— Господа! — возразил Робур нахмурившись. — Когда я обсуждаю какой-нибудь серьезный вопрос, я не допускаю, чтобы мне мешали говорить. Я хотел бы знать имя того, кто меня прервал.

— Меня зовут Джем Сип, и я вегетарианец.

— Господин Джем Сип, — ответил Робур, — я всегда знал, что у вегетарианцев кишки длиннее, чем у других людей, чуть ли не на целый фут. Это уже много. Не заставляйте же меня удлинить их еще больше… Но сначала, я удлиню ваши уши!

— Вон его отсюда! Долой!

— На улицу!

— Разорвать его на куски!

— Линчевать!

— Скрутить его винтом!

Бешенство воздухоплавателей дошло до своего предела. Все встали с мест, окружили трибуну. Робура почти не было видно из-за массы поднятых рук, которые раскачивались, как ветви деревьев в бурю. Тщетно паровой гудок издавал отчаянные звуки. В этот вечер жители Филадельфии думали, без сомнения, что пожар охватил один из городских кварталов и что нехватит всей воды реки Скулкилл, чтобы его потушить.

Внезапно толпа, окружавшая трибуну, подалась назад. Робур, вынув руки из карманов, протянул их по направлению к тем, кто находился в первых рядах. На руках у него было нечто вроде железных перчаток, служивших в то же время огнестрельным оружием: достаточно было сжать пальцы, чтобы последовал выстрел. Эти перчатки были настоящими маленькими пулеметами карманного образца.

Пользуясь замешательством нападавших и внезапно наступившей тишиной, Робур произнес зычным голосом:

— Не Америго Веспуччи открыл Новый Свет, а Себастьян Кабо![20] Вы не американцы, граждане воздухоплаватели, вы только кабо…

В этот момент раздались четыре или пять выстрелов в воздух, никого не ранивших.

Когда дым от выстрелов, наполнявший залу, рассеялся, инженера на трибуне уже не было. Робур-завоеватель исчез, точно улетел, унесенный в воздух какой-то летной машиной.