— …и первый, кто будет утверждать противное…

— Вот как! Противоречить, конечно, будут, если найдется для этого повод.

— И это — несмотря на ваши угрозы!

— Разговаривайте поосторожнее, Бэт Фин!

— И вы тоже, дядюшка Прудэнт!

— Я настаиваю, что винт должен быть на корме.

— Мы тоже!.. Мы тоже!.. — ответили в один голое человек пятьдесят.

— Нет! Его место на носу! — воскликнул Фил Эвэнс.

— На носу! — подтвердили полсотни других голосов с не меньшим жаром.

— Мы никогда не сойдемся в мнениях!

— Никогда!.. Никогда!..

— В таком случае зачем же спорить?

— Это не спор, это дискуссия!

Возражения, упреки, гневные выкрики раздавались в зале заседаний уже с добрых четверть часа.

Этот зал был самым большим и самым знаменитым клубом в Уэлдонском институте, на Уолнот-стрит в Филадельфии, штат Пенсильвания в Америке.

Накануне в торговом центре города в связи с выборами городского ламповщика, зажигающего газовые уличные фонари, состоялись публичные манифестации и шумные митинги, которые не обошлись без побоев. Может быть, не охлажденный еще пыл вызвал чрезмерное возбуждение, которое только что проявили члены Уэлдонского института. А между тем это было самое обыкновенное собрание приверженцев воздухоплавания, обсуждавших животрепещущий для той эпохи вопрос об управлении аэростатами.

Все это происходило в том городе Соединенных штатов, быстрый рост которого превзошел даже рост Нью-Йорка, Чикаго, Цинциннати и Сан-Франциско; в городе, который, не будучи ни портом, ни центром фабричной каменноугольной или нефтяной промышленности, ни узловой железнодорожной станцией, был все же больше Берлина, Манчестера, Эдинбурга, Ливерпуля, Вены, Петербурга, Дублина, — в городе, обладающем парком, в котором могли бы поместиться все семь знаменитых парков Лондона. В нем насчитывают сейчас до миллиона двухсот тысяч жителей, в силу чего он претендует на четвертое место в мире после Лондона, Парижа и Нью-Йорка.

Филадельфия — город почти сплошь мраморных построек, с величественными домами и общественными зданиями, не имеющими себе равных. Самое известное из городских учебных заведений Нового Света университет Жирара — в Филадельфии. Самый большой на земном шаре железный мост — это мост через реку Скулкилл в Филадельфии. Самый великолепный храм франкмасонов[8] — это масонский храм в Филадельфии. Наконец, самый большой клуб приверженцев воздухоплавания — в Филадельфии. Тому, кто захотел бы заглянуть в этот клуб вечером 12 июня, такое посещение доставило бы, может быть, некоторое удовольствие.

В огромном зале клуба волновались, выходили из себя, жестикулировали, спорили и ссорились — все в шляпах — аэронавты, целая сотня аэронавтов под высокоавторитетным руководством председателя и двух его помощников: секретаря и казначея. То не были по профессии техники или инженеры. Нет, просто любители всего касающегося аэростатики. Но любители-фанатики, исключительно враждебно настроенные к тем, кто хотел бы противопоставить аэростатам машины тяжелее воздуха — летные машины или воздушные корабли без легкого газа. Что все эти милейшие люди когда-нибудь найдут способ управлять воздушными шарами, казалось вполне возможным. Но пока что их предводителю с трудом удавалось управлять ими самими.

Председатель клуба, хорошо известный в Филадельфии, был знаменитый дядюшка Прудэнт[9], Прудэнт по фамилии. Что же касается прозвища «дядюшка», то в Америке оно никого не удивляет, так как там можно быть дядей, не имея ни единого племянника или племянницы. В Америке говорят «дядя» так же, как говорят «батюшка» людям, у которых никогда и не бывало детей.

Дядюшка Прудэнт был весьма влиятельным человеком и, вопреки своей фамилии, слыл решительным и смелым, к тому же очень богатым, что никогда и ничему не мешает даже и в Соединенных штатах Америки. И как не быть богатым, когда большая часть акций Ниагарского водопада принадлежала ему. Как раз в то время в Буффало было создано общество инженеров для эксплоатации водопадов. Превосходная афера! Семь тысяч пятьсот кубометров ежесекундно протекающей воды Ниагары дают семь миллионов лошадиных сил. Эта колоссальная энергия, распределенная по всем заводам на пространстве радиусом в пятьсот километров, давала ежегодный доход в миллиард пятьсот миллионов франков золотом, часть которого поступала в кассы Общества и немалая доля в карманы дядюшки Прудэнта. К тому же он был холостяком и жил просто; вся прислуга его состояла из одного лакея Фриколина, отнюдь не достойного жить у такого предприимчивого хозяина. Но подобные аномалии существуют.

Что у дядюшки Прудэнта при его богатстве имелись друзья — это само собою разумеется. Но у него были и враги, так как он состоял председателем клуба, и в числе их все те, кто сам метил на его место. Среди самых ярых следует упомянуть секретаря Уэлдонского института.

Это был Фил Эвэнс, тоже очень богатый человек, директор Уолтонской компании карманных часов — крупного завода часов, выпускавшего пятьсот механизмов в день. Завод давал продукцию, не уступавшую, может быть, лучшим швейцарским изделиям. Фил Эвэнс мог бы, следовательно, считаться одним из самых счастливых людей даже в Соединенных штатах, если бы не положение, занимаемое дядюшкой Прудэнтом. Ему тоже было лет сорок пять, он так же обладал великолепным здоровьем, так же, как и дядюшка Прудэнт, отличался бесспорной смелостью и так же мало задумывался над тем, чтобы сменить верные преимущества холостой жизни на сомнительные блага семейной жизни.

То были два человека, как бы созданные для того, чтобы быть друзьями. Но они не понимали друг друга… При этом нужно сказать, что оба отличались необыкновенно сильными характерами. Но у одного, у дядюшки Прудэнта, темперамент был пылкий, а у другого, у Фил Эвэнса, холодный.

Что же, собственно, помешало Фил Эвэнсу занять пост председателя клуба? Голоса разделились поровну между ним и дядюшкой Прудэнтом. Баллотировку повторяли двадцать раз, и двадцать раз ни тот, ни другой не получили большинства! Положение было крайне неудобным, и оно могло бы длиться до самой смерти кандидатов, если бы один из членов клуба не предложил способа разделить голоса. Это был Джем Сип, казначей Уэлдонского института убежденный вегетарианец.

Предложение Джема Сипа было поддержано другим членом клуба, Вильямом Т. Форбсом, директором крупного завода, где путем обработки тряпья серной кислотой выделывали глюкозу — другими словами, старое белье превращали в сахар. Он занимал хорошее положение, этот Вильям Т. Форбс, отец двух милейших старых дев — мисс Дороти, сокращенно прозывавшейся Долл, и мисс Марты, иначе Мэт, задававших гон в лучшем обществе Филадельфии.

Результатом предложения Джема Сипа, поддержанного Вильямом Т. Форбсом и некоторыми другими членами клуба, явилось решение выбрать председателя клуба по способу «средней точки». Откровенно говоря, этот способ выборов следовало бы применять во всех тех случаях, когда вопрос идет об избрании достойнейших; многие весьма рассудительные американцы подумывали о применении его к избранию президента Соединенных штатов.

На двух досках идеальной белизны были проведены две черные прямые линии, математически равные одна другой, с такой точностью, как будто дело касалось определения базы для первого треугольника в тригонометрической съемке. Обе доски были выставлены в зале заседаний, и конкуренты, вооруженные тонкими иглами, направились одновременно каждый к назначенной ему доске. Тот из соперников, которому удалось бы воткнуть свою иглу ближе к середине прямой линии, должен был быть объявлен председателем Уэлдонского института.

Само собой разумеется, что втыкать иглу нужно было быстро, без всяких проб и примериваний, только на глазомер. Согласно народному выражению, нужно было «иметь компас в глазу», все дело было в этом.

Дядюшка Прудэнт всадил свою иглу одновременно с Фил Эвэнсом. Затем было произведено измерение, которое должно было решить, кто из конкурентов попал ближе к средней точке.

О чудо! Точность конкурентов была такова, что измерение не дало ощутимой разницы. Если это не было точной математической серединой линии, то отклонения от середины были, во всяком случае, неуловимыми и у обеих игл одинаковыми.

Вот причины большого замешательства в собрании.

К счастью, один из членов Общества, Трэк Милнор, настоял на том, чтобы измерения были произведены заново при помощи линейки с делениями, нанесенными микрометрическим аппаратом Перро, позволяющим делить миллиметр на тысячу пятьсот долей. Такая линейка, разделенная осколком алмаза на тысяча пятисотые доли миллиметра, и послужила для повторного измерения. Рассмотрение отметок под микроскопом дало следующие результаты: дядюшка Прудэнт отклонился от средней точки на шесть тысяча пятисотых миллиметра, а Фил Эвэнс — на девять тысяча пятисотых. Вот почему Фил Эвэнс оказался всего только секретарем Уэлдонского института, а дядюшка Прудэнт был объявлен его председателем.

Разницы в три тысяча пятисотых доли миллиметра оказалось достаточно для того, чтобы Фил Эвэнс воспылал ненавистью к дядюшке Прудэнту, ненавистью скрытой, но от того не менее яростной.

В то время после всех опытов, в последней четверти XIX века, в управлении аэростатами были достигнуты некоторые результаты. Гондолы, оборудованные винтами для тяги и подвешивавшиеся под баллонами продолговатой формы, в 1852 году у Анри Жиффара, в 1872 году у Дюпюи ди-Лома, в 1883 году у братьев Тиссандье и в 1884 году у капитанов Кребса и Ренара давали некоторый эффект, с которым нельзя было не считаться. Но если эти аэростаты, находясь в среде более тяжелой, чем они сами, маневрировали благодаря тяге винтов под разными углами к направлению ветра, а порой и против ветра, чтобы вернуться к месту своего отправления, оправдывая тем самым свое название «управляемых», то это происходило в силу исключительно благоприятных условий. В обширных крытых и закрытых с боков ангарах дело шло великолепно; в спокойной атмосфере — очень хорошо; при легком ветре в пять-шесть метров в секунду — так-сяк; но по существу — ничего практически важного достигнуто не было. При движении против ветра со скоростью восемь метров в секунду эти аэростаты оставались бы приблизительно на месте. При свежем ветре в десять метров в секунду они двигались бы назад. В бурю, при ветре от двадцати пяти до тридцати метров в секунду, их уносило бы, как перышко. Попав в ураган метров сорок — сорок пять в секунду, они рисковали бы разлететься на части. И, наконец, при исключительных ураганах, скорость которых доходит или даже превышает иногда сто метров в секунду, от аэростатов не осталось бы и следа.

Выходило, таким образом, что и после наделавших столько шума опытов капитанов Кребса и Ренара управляемые аэростаты если и выиграли немного в скорости, то, во всяком случае, не настолько, чтобы преодолевать даже простой бриз[10]. А отсюда вытекала и невозможность в то время практически использовать этот тип воздушных кораблей.

Как бы то ни было, но по сравнению с проблемой управления аэростатами, то есть с проблемой изыскания таких средств, которые придали бы им надлежащую скорость, прогресс в области моторов шел несравненно скорее.

Вслед за паровыми двигателями Анри Жиффара и применением мускульной силы экипажа, как было в аэростате Дюпюи ди-Лома, пришла очередь электромоторов. Аккумуляторные батареи братьев Тиссандье из элементов, заряженных бихроматом калия[11], обеспечивали собственную скорость в четыре метра в секунду. Электрические двигатели капитанов Кребса и Ренара, развивая до двенадцати лошадиных сил, давали аэростату среднюю скорость в шесть с половиной метров в секунду. Идя по пути усовершенствования мотора, механики и электротехники стремились все ближе подойти к тому идеалу, который получил название лошадиной силы в коробке часового механизма. Мощность батареи капитанов Кребса и Ренара, секрет которой они скрывали, постепенно должна повышаться, и тогда воздухоплаватели получат возможность пользоваться моторами, вес которых будет уменьшаться одновременно с увеличением их мощности.

Тут, следовательно, было много такого, что действовало ободряюще на сторонников «самоходного аэростата», веривших в возможность практического его использования. А вместе с тем сколько сильных умов отказывалось допустить эту возможность! Да и на самом деле, раз аэростат находит себе точку опоры в воздухе, он принадлежит уже к той среде, в которую целиком погружен. Каким же образом его масса, являясь игрушкой атмосферных течений, в состоянии противостоять ветрам средней силы, какой бы мощности ни был его двигатель? Задача казалась очень сложной, но ее надеялись разрешить путем применения двигателей большой мощности. В поисках мощных и легких моторов американцы ближе всех подошли к знаменитому идеалу. Электродвигатель, питаемый батареей из новых элементов, который был еще тайной, был приобретен у его изобретателя, до тех пор совсем неизвестного бостонского химика. Подсчеты, произведенные тщательнейшим образом, и диаграммы, составленные с максимальной точностью, показывали, что этот двигатель, вращая винт надлежащего размера, позволит аэростату перемещаться со скоростью от восемнадцати до двадцати метров в секунду.

Вот это действительно было бы великолепно!

— И недорого! — прибавил дядюшка Прудэнт, вручая изобретателю за его изобретение солидную пачку в сто тысяч долларов в обмен на составленную по всем правилам и форме расписку.

Уэлдонский институт тотчас же принялся за работу.

Если дело касается опыта, обещающего по всем данным хорошие практические результаты, то деньги легко извлекаются из американских карманов. Вклады начали притекать так быстро, что не понадобилось и образования акционерного общества. Триста тысяч долларов, то есть полтора миллиона франков, заполнили кассу клуба.

Работы начались под руководством самого известного в штатах знатока в области воздухоплавания Гарри В. Тиндера, обессмертившего себя тремя выдающимися рекордными полетами. Во время первого из них он поднялся на двенадцать тысяч метров — выше Гей-Люссака, Коксуэлла, Сивеля, Кросэ-Спинелли, Тиссандье и Глешера. Во время второго он пересек всю Америку от Нью-Йорка до Сан-Франциско, побив на несколько сот лье полеты Надаров, Годаров и других, не считая уже Джона Уйза, пролетевшего почти тысячу двести миль из Сан-Луи в графство Джефферсон. Наконец, третий его полет закончился падением с высоты в тысячу пятьсот футов, в котором он получил вывих правого запястья, между тем как Пилатр де-Розье, менее счастливый, разбился насмерть, упав с высоты всего лишь семисот футов.

К моменту, когда начиналась эта история, можно было уже составить себе представление о том, что Уэлдонский институт принялся за дело энергично. На заводе Тернера в Филадельфии была разложена оболочка грандиозного аэростата, прочность которого должна была подвергнуться испытанию путем нагнетания воздуха под большим давлением. Этот аэростат, более чем какой-либо другой, заслуживал название гиганта, монстра[12].

Какова была емкость гиганта Надара? Шесть тысяч кубометров. А гигантский аэростат Джона Уайза? Двадцать тысяч кубометров. Какого объема был знаменитый аэростат Жиффара на Парижской выставке 1878 года? Двадцать пять тысяч кубометров при радиусе в восемнадцать метров. Сравните эти три аэростата с аэростатом Уэлдонского института, объем которого выражался цифрой в сорок тысяч кубических метров, и вы поймете, что и дядюшка Прудэнт и его коллеги имели некоторое право разбухнуть от гордости.

Так как этот корабль не предназначался для исследования высших слоев атмосферы, то он и не назывался Эксцельсиором [13] — наименование, которым в Америке несколько злоупотребляют. Нет! Он назывался просто-напросто Go a head — Го-э-хэд, что значит Вперед, и ему не оставалось ничего другого, как оправдать свое имя полным послушанием при выполнении всех маневров, намечаемых его капитаном.

В то же время была почти закончена постройка динамо-электрической машины по патенту, приобретенному Уэлдонским институтом. Можно было рассчитывать, что не пройдет и шести недель, как Вперед устремится в воздушные пространства.

Повидимому, однако, все трудности механического характера еще не были преодолены. Немало заседаний было посвящено обсуждению не типа гребного винта или его размеров, а спорам о том, должен ли он находиться на корме корабля, как у братьев Тиссандье, или на носу, как в конструкции капитанов Кребса и Ренара. В этих спорах сторонников того или другого расположения винта дело доходило до драки. При голосовании спорившие разделились поровну. Что же касается дядюшки Прудэнта, голос которого должен был быть решающим, то ему так и не удалось высказать своего мнения. Оказалось совершенно невозможным притти к соглашению о месте для винта. Без вмешательства в дело правительства это могло бы продолжаться очень долго. Правительство же в Соединенных штатах, как известно, не любит впутываться в частные дела или в то, что его не касается, и в этом оно вполне право, конечно.

В таком положении были дела, и заседание 12 июня грозило не закончиться никогда, или, вернее, закончиться ужасным скандалом — ругательствами, криками. Можно было ожидать, что будут пущены в дело кулаки, за кулаками — палки, за палками — револьверы, как вдруг в восемь часов тридцать семь минут события приняли совершенно неожиданный оборот.

Швейцар Уэлдонского института холодно и спокойно, точно полицейский на бурном митинге, подошел к столу председателя и подал ему визитную карточку. Он ожидал распоряжений, которые считал нужным сделать председатель.

Дядюшка Прудэнт привел в действие паровой гудок, заменявший председательский колокольчик, так как в этот момент и кремлевского царь-колокола было бы, пожалуй, недостаточно. Но буря от этого только еще усилилась. Тогда председатель снял шляпу, и благодаря этой «крайней» мере наступило полузатишье.

— Имею сделать сообщение, — сказал дядюшка Прудэнт, захватив большую понюшку из табакерки, с которой никогда не расставался.

— Говорите! Говорите! — ответили девяносто девять голосов, случайно оказавшихся в данную секунду единодушными.

— Дорогие коллеги, некий иностранец просит разрешения войти в зал нашего заседания.

— Никогда! — ответили все.

— Он, повидимому, хотел бы доказать нам, — продолжал дядюшка Прудэнт, — что верить в управляемость аэростатов — это значит верить в самую абсурдную утопию.

Заявление это было встречено ворчанием и ревом.

— Пусть войдет! Пусть войдет!

— Как имя этой странной личности? — спросил секретарь Фил Эвэнс.

— Робур, — ответил дядюшка Прудэнт.

— Робур!.. Робур!.. Робур!.. — заревело все собрание.

Если затем быстро восстановилось согласие, то исключительно потому, что Уэлдонский институт надеялся разрядить на носителе этого странного имени весь избыток своего раздражения. И буря на мгновение затихла, по крайней мере внешне. Да и как могла она затихнуть у народа, который угощает Европу такими бурями в форме шквалов два или три фаза каждый месяц!