Ожидание длилось,

                    а проводы были недолги —

Пожелали друзья:

                    «В добрый путь! Чтобы — всё без помех!»

И четыре страны

                    предо мной расстелили дороги,

И четыре границы

                    шлагбаумы подняли вверх.

Тени голых берез

                    добровольно легли под колеса,

Залоснилось шоссе

                    и штыком заострилось вдали.

Вечный смертник — комар

                    разбивался у самого носа,

Превращая стекло

                    лобовое

                              в картину Дали.

Сколько смелых мазков

                    на причудливом мертвом покрове,

Сколько серых мозгов

                    и комарьих раздавленных плевр!

Вот взорвался один,

                    до отвала напившийся крови,

Ярко-красным пятном

                    завершая дорожный шедевр.

И сумбурные мысли,

                    лениво стучавшие в темя,

Устремились в пробой —

                    ну попробуй-ка останови!

И в машину ко мне

                    постучало просительно время, —

Я впустил это время,

                    замешенное на крови.

И сейчас же в кабину

                    глаза из бинтов заглянули

И спросили: «Куда ты?

                    На запад?

                              Вертайся назад!..»

Я ответить не смог

                    по обшивке царапнули пули, —

Я услышал: «Ложись!

                    Берегись!

                              Проскочили!

                                        Бомбят!»

Этот первый налет

                    оказался не так чтобы очень:

Схоронили кого-то,

                    прикрыв его кипой газет,

Вышли чьи-то фигуры —

                    назад, на шоссе — из обочин,

Как лет тридцать спустя,

                    на машину мою поглазеть.

И исчезло шоссе —

                    мой единственно верный фарватер,

Только — елей стволы

                    без обрубленных минами крон.

Бестелесный поток

                    обтекал не спеша радиатор.

Я за сутки пути

                    не продвинулся ни на микрон.

Я уснул за рулем —

                    я давно разомлел до зевоты, —

Ущипнуть себя за ухо

                    или глаза протереть?!

В кресле рядом с собой

                    я увидел сержанта пехоты;

«Ишь, трофейная пакость, — сказал он, —

                    удобно сидеть!..»

Мы поели с сержантом

                    домашних котлет и редиски,

Он опять удивился:

                    откуда такое в войну?!

«Я, браток, — говорит, —

                    восемь дней как позавтракал в Минске.

Ну, спасибо! Езжай!

                    Будет время — опять загляну…»

Он ушел на восток

                    со своим поредевшим отрядом,

Снова мирное время

                    в кабину вошло сквозь броню.

Это время глядело

                    единственной женщиной рядом,

И она мне сказала:

                    «Устал! Отдохни — я сменю!»

Всё в порядке, на месте, —

                    мы едем к границе, нас двое.

Тридцать лет отделяет

                    от только что виденных встреч.

Вот забегали щетки,

                    отмыли стекло лобовое, —

Мы увидели знаки,

                    что призваны предостеречь.

Кроме редких ухабов,

                    ничто на войну не похоже, —

Только лес — молодой,

                    да сквозь снова налипшую грязь

Два огромных штыка

                    полоснули морозом по коже,

Остриями — по-мирному —

                    кверху,

                              а не накренясь.

Здесь, на трассе прямой,

                    мне, не знавшему пуль,

                              показалось,

Что и я где-то здесь

                    довоевывал невдалеке, —

Потому для меня

                    и шоссе словно штык заострялось,

И лохмотия свастик

                    болтались на этом штыке.[332]