Всю войну под завязку

               я все к дому тянулся,

И хотя горячился —

               воевал делово, —

Ну а он торопился,

               как-то раз не пригнулся —

И в войне взад-вперед обернулся

               за два года — всего ничего.

     Не слыхать его пульса

     С сорок третьей весны, —

     Ну а я окунулся

     В довоенные сны.

     И гляжу я дурея,

     И дышу тяжело:

     Он был лучше, добрее,

     Добрее, добрее, —

     Ну а мне — повезло.

Я за пазухой нé жил,

               нé пил с господом чая,

Я ни в тыл не просился,

               ни судьбе под подол, —

Но мне женщины молча

               намекали, встречая:

Если б ты там навеки остался —

               может, мой бы обратно пришел?!

     Для меня — не загадка

     Их печальный вопрос, —

     Мне ведь тоже несладко,

     Что у них не сбылось.

     Мне ответ подвернулся:

     «Извините, что цел!

     Я случайно вернулся,

     Вернулся, вернулся, —

     Ну а ваш — не сумел».

Он кричал напоследок,

               в самолете сгорая:

«Ты живи! Ты дотянешь!» —

               доносилось сквозь гул.

Мы летали под богом

               возле самого рая, —

Он поднялся чуть выше и сел там,

               ну а я — до земли дотянул.

     Встретил летчика сухо

     Райский аэродром.

     Он садился на брюхо,

     Но не ползал на нем.

     Он уснул — не проснулся,

     Он запел — не допел.

     Так что я вот вернулся,

     Глядите — вернулся, —

     Ну а он — не успел.

Я кругом и навечно

               виноват перед теми,

С кем сегодня встречаться

               я почел бы за честь, —

Но хотя мы живыми

               до конца долетели —

Жжет нас память и мучает совесть,

               у кого, у кого она есть.

     Кто-то скупо и четко

     Отсчитал нам часы

     Нашей жизни короткой,

     Как бетон полосы, —

     И на ней — кто разбился,

     Кто взлетел навсегда…

     Ну а я приземлился,

     А я приземлился, —

     Вот какая беда…