«Может быть, меня и не ссадят», — думал я все эти дни.

Ведь со мной никто не говорил в последнее время об этом.

И место у нас было. Я спал в каюте, в которой жили бы летчики, если бы прилетели.

На другой день мы поплыли к зимовщикам.

Их дом стоял близко от берега.

Это была обычная бревенчатая изба с маленькими окошками. Рядом стояла радиомачта. Кругом бегали огромные псы. На нас они внимания не обращали.

В сенях тоже лежала собака, и вокруг нее ползали щенки.

В избе была маленькая каморка для рации, комната с четырьмя койками — по две друг над другом, два стола, один для работы, другой — для еды, и кухня.

Здесь четверо людей прожили две зимы.

— Продуктов у нас много осталось, — сказал Ушаков, — Журавлев хорошо охотился, снабжал нас медвежатиной. Сладкое один Урванцев пробовал, больше никто не ел.

Потом мы пошли назад к лодке.

Я шел рядом с Отто Юльевичем.

«Сейчас он повернется ко мне, скажет: «Оставайтесь, Петя». И прощай, Великий северный морской путь!» — думал я.

А он разговаривал с Ушаковым и капитаном Ворониным, но обо мне, наверное, помнил.

Утром мы подняли якорь и дали прощальный гудок. В бухту входил уже ледокол «Русанов». На нем была смена зимовщикам.

Мы стояли у борта и махали им. Дальше наши пути расходились.

«Неужели и правда забыли обо мне!» — подумал я.

И тут подошел Отто Юльевич.

«Сейчас скажет, чтобы собирал вещички».

— Петя, — сказал Отто Юльевич, — посмотри те, пожалуйста, нет ли в вашей библиотеке книги Пири. Она должна быть на английском языке.

Я даже ответить не мог сразу. Понял, что остаюсь на «Сибирякове».