Рано утром первого августа мы подняли якорь, и ледокол «Ленин» стал от нас отдаляться. А вместе с ним — и наш уголь, который лежал в трюме норвежского судна.

Очень скоро на левом берегу пролива мы увидели дома и радиомачты.

Это была самая первая полярная метеостанция, построенная Советской властью. А у нас на ледоколе плыла самая первая женщина-полярница, которая тогда, в 1923 году, зимовала на той станции. Ее звали Ирина Леонидовна Русинова.

Теперь она стояла у борта и в бинокль рассматривала знакомые места.

— Не вижу большой радиомачты, — говорила она.

— Четыре года назад штормом сломало, — объяснял капитан Воронин.

Зимовщики выбежали из домов и махали нам руками. Они были хорошо видны даже без бинокля.

Мы их поприветствовали — прогудели три раза.

А па мачте станции в ответ подняли флаг.

— «Счастливого пути», — прочитал Адаев.

— Столько лет была самой северной обсерваторией, а теперь первенство потеряла, — сказал профессор Визе Отто Юльевичу. — Хорошо, в бухте Тихой мы с вами тогда успели построить — на восемьсот километров севернее.

— Сказать, о чем вы думаете? — вдруг спросил Отто Юльевич. — Вы подумали сейчас о полюсе.

— Верно, — засмеялся Визе.

— Я угадал, потому что сам о нем сейчас подумал. Пора готовить обсерваторию и на полюсе.

Вот какие были разговоры, когда из Маточкина Шара мы выходили в третье море — в Карское.

Мы шли мимо последней высокой горы на берегу — это на нее сто шестьдесят четыре года назад забрался лейтенант Размыслов. С нее он глядел на Карское море, с тоской думал о своей дырявой кочмаре и о том, что море свободно, а плыть по нему невозможно.