Однажды во время зимовки на Земле Франца-Иосифа радист Кренкель услышал слабые позывные неизвестной станции.

Кренкель ответил.

— На каком языке вы можете говорить? — спросили Кренкеля.

— По-немецки.

— Где вы расположены? — снова спросили Кренкеля.

— На советской арктической станции. Земля Франца-Иосифа.

Неизвестный радист на несколько минут замолчал, и Кренкель подумал было, что связь совсем уже прервалась. Но неожиданно услышал:

— А я — радист антарктической экспедиции адмирала Бэрда. Нахожусь в районе Южного полюса.

Еще никогда двое людей не устанавливали такой связи — от полюса к полюсу.

Кренкель сразу стал знаменитым. Многие иностранные журналы просили прислать его фотографию.

А он жил себе на зимовке и даже не догадывался о своей мировой славе.

Вот какой у нас на корабле был радист.

И я сначала не знал, как с ним разговаривать. Если он вставал рядом, мне слова было не выдавить.

На второй день плавания во время обеда Отто Юльевич вдруг позвал к столу повара.

Вышел повар. Он был одет в уже грязный передник и такой же грязный колпак.

— А вы сами-то пробовали эти щи, милейший? — строго спросил Отто Юльевич, и голос у него стал жестким.

— А чего, конечно, пробовал. Щи как щи.

Щи и правда были невкусные. Картошка недочи-щенная, но зато разваренная. А капуста плохо вымоченная. И поэтому все в тарелке было пронзительно кислым. Но я думал, что там привередничать, что дают, то и надо есть — на корабле ведь.

— Да вы хоть иначе готовить умеете? — спросил Отто Юльевич.

— А чего уметь, положил и сварил.

— Неужели этим вот, как вы его называете? — Отто Юльевич нагнулся к Муханову.

— Брандахлыстом, — подсказал Муханов.

— Именно брандахлыстом. Неужели этим брандахлыстом вы собираетесь кормить весь корабль ежедневно? Ладно, вчера я промолчал, думал — волновались. А сегодня? К чему было столько воевать за свежие овощи, если вы так искусно портите пищу? Вы же у меня за два месяца плавания всех людей уморите этой едой.

Повар слушал с недовольным лицом.

— Да чего особенного-то: щи — они есть щи, — ворчал он.

— Еще раз повторится такой обед — спишу вас в Диксоне.

После этого обеда ко мне и подошел Кренкель.

Мы в это время как раз разговаривали с Мухановым о поваре.

— Правильно Отто Юльевич сказал, — говорил Муханов. — Что Амундсен писал: «Капитан и повар — два главных человека на корабле». От них зависит вся экспедиция.

— Откуда он взялся, такой поварюга? — спросил я. — Ведь Отто Юльевич внимательно подбирал людей.

— Старый, который всегда плавал с нами на «Седове», отказался. Сказал, не оставлю счастливое судно. А мы все надеялись уговорить. В последний день пришлось взять, кто подвернулся.

Муханов отошел, и Кренкель вдруг спросил, ткнув меня пальцем в живот:

— Привет. Чего это, как я к тебе подхожу, ты сразу так надуваешься? Или я тебя обидел нечаянно где-нибудь? Дашь почитать интересную книжку?

— Конечно, дам, — обрадовался я.

— А корреспонденции слать не будешь?

— Какие корреспонденции? — удивился я.

— В газеты. У нас на борту человек десять пишут в газеты. Весь день сегодня отстукивал: «Корабль, разрезая форштевнем изумрудно-голубые воды Белого моря, прорывается вперед. Завтра корабль будет разрезать форштевнем изумрудно-голубые воды Баренцева моря».

— Я только рисую, а рисунки по радио передавать пока не научились.

— Тогда я с тобой дружу, — сказал Кренкель.