Иногда на палубу выскакивал перемазанный человек в засаленных, блестящих штанах и грязной майке. Вокруг шеи у него был завязан платок. Этот платок когда-то был цветастым, а теперь стал темно-серым. На голове у человека был вязаный берет.

— Полундра! — кричал он и бежал к борту с бадьей.

Это был угольщик. Горячую бадью со шлаком он опрокидывал за борт. Ночью в бадье светились недогоревшие куски угля. Шлак сыпался в воду, тонул. На волнах вслед за нами плыло, отставая, грязноватое пятно.

Мне весь день хотелось его нарисовать. Но я не решался подойти к нему. «Некогда, наверно», — думал я.

Угольщик с пустой бадьей убегал вниз. Потом по металлической трубе поднималась новая железная бадья. И угольщик появлялся вновь.

Я в очередной раз хотел попросить его попозировать, и вдруг он сам ко мне подошел.

— А ты спускайся к нам, Петя. Чего не спускаешься?

Он даже знал, как меня зовут.

В машинное я уже заглядывал, когда водил мальчишек. Тогда там было тихо и прохладно.

Сейчас оттуда дул нагретый воздух. Пахло угольной пылью.

А в самой кочегарке была такая жара, что я мгновенно вспотел.

Как раз одна топка была открыта, и полуголый, блестящий от пота человек бросал туда, в жаркое пламя, большие лопаты угля.

— Посиди погрейся! — крикнул он мне.

Я к этой топке мог едва подойти, такое оттуда шло раскаленное дыхание. А кочегар приближал руки почти вплотную. В топке колыхалось пламя, и лицо кочегара было красноватым от этого пламени.

Наконец он захлопнул дверцу, посмотрел на прибор, постучал по нему пальцем, утер шейным платком со лба пот и крикнул:

— Нравится?

— Как сказать, — ответил я. — Жарковато.

— Будем во льдах, приходи в гости, отогреем.

Минут сорок я сидел у них на железном табурете и рисовал их.

— Подаришь портрет? — спросил тот, который звал меня с палубы.

— Сделаю вечером копию, подарю.

Я осмелел и уже сам пошел в машинное отделение.

Это был зал с высочайшим потолком.

У самой машины стоял столик с телефоном. Там на табурете, привинченном к полу, сидел дежурный механик. Отсюда он и звонил на мостик капитану Воронину, если что происходило.

Над столиком был закреплен большой круг со стрелкой — машинный телеграф.

Здесь было не так жарко. Зато стоял ровный и мощный гул.

Слегка грохотали шатуны — они ходили вверх-вниз, снова вверх, снова вниз. Огромный коленчатый вал поворачивался спокойно, неторопливо. А со всех сторон висели манометры и другие всевозможные приборы со стрелками.

Я посмотрел на телеграф. Стрелка стояла на «малый вперед».

Наверху был густой молочный туман, и ледокол шел небыстро.

Отсюда даже и не слышны были его гудки.

Я уже знал, что если впереди преграда, то она вернет гудок назад. Путь чистый — звук растворится в тумане.

Около машины расхаживал машинист с масляной тряпкой.

— Рисовать меня будешь? — спросил он.

— А как же. Обязательно буду.

— Ты вот что, ты машину нарисуй тоже. Смотри, какая она у меня чистая. Платок есть?

Носового платка у меня не было.

— Ладно, я своим. Во, проведи здесь. Видишь? Ни пылинки. Так вот мы работаем.

В машинном я посидел часа полтора. Сделал несколько зарисовок механика и самой машины.