Не было ничего неспешнее воскресного полудня моего социалистического детства. Когда остатки воскресного обеда, которым завершалась утренняя родительская суета на кухне, были аккуратно расфасованы в маленькие мисочки и баночки, а деревянный стол в обеденном углу протерт до блеска, большая часовая стрелка замедляла свой ход, перенося нас во вневременное состояние приятной расслабленности, в котором без зазрения совести можно было насладиться еженедельной дозой вестернов, черно-белых бурлескных комедий с Чарли Чаплином и Бастером Китоном, гримасами и звукоподражанием Джерри Льюиса или одним из тех американских фильмов, которые начинаются вполне заурядно, а потом, где-то на десятой минуте, когда вы уже окончательно приняли телевизионное полулежачее положение, все эти рыцари, моряки и даже индейцы вдруг без малейшего повода начинают танцевать, скакать и петь, как последние раздолбаи. Примерно в этот же час, когда мы, большинство населения ныне давно пущенной ко дну страны, тупо смотрели в голубые экраны зомбоящиков марки Iskra или Ei Niš, на ее стадионах от Любляны до Приштины проходил отборочный этап национального чемпионата по футболу, репортажем о котором мы будем наслаждаться вечером в спортивном обзоре. Городской же футбольный стадион был расположен в нескольких улицах от нашего квартала, Братошевой площади, шедевра жилой архитектуры социалистической эпохи, автором которого был зодчий Брацо Мушич.
Отступление курсивом № 1
Братошеву площадь, среди бетонных многоэтажек которой я вырос, в семидесятые годы прошлого века во времена развитого социализма Владимир Брацо Мушич спроектировал таким образом, чтобы, несмотря на большое скопление людей на относительно маленьком пространстве, жить здесь было как можно комфортнее для них, то есть для нас. К тому же вокруг находилось несколько площадок, пригодных для футбола. Мы могли играть на огромной лужайке на той стороне улицы в северной части квартала — тогда ее еще не использовали в качестве отхожего места для четвероногих любимцев и стоянки для стальных, или на асфальтированной детской площадке, расположенной в южной части. Так как этих мест нам все равно не хватало, мяч гоняли на бетонной площадке между корпусами, нещадно лупя по стенам, за которыми находились квартиры несчастных, живших на первом этаже. Футбол много для нас значил. Мы играли каждую свободную минуту, круглый год. До двух голов, до одного, в одни ворота, в «чеканку», в «квадрат» или «три банана» с бесчисленными вариантами. Менялись местами, объединялись, ссорились, яростно ругались, иногда даже дрались, но играть не прекращали никогда.
Уже тогда городской стадион казался мне старым и убогим: пластиковых сидений не было, просто каменные плиты, так что надо было обязательно брать с собой газету подстелить под задницу, бело-зеленое полуавтоматическое табло с большими картонными цифрами умело показывать только до девяти, бесплатные «места» имелись также на крышах квартала Фондовых домов на севере, а для самых ловких и на ветках высоких деревьев с южной стороны. Много лет спустя, когда началась дискуссия о его реконструкции, кстати, так никогда и не состоявшейся, я узнал, что речь идет об архитектурном и историческом наследии самого выдающегося из словенских архитекторов Йоже Плечника: здесь, как навечно запечатлено на старой черно-белой фотографии, присягали фюреру словенские домобранцы, к этому сюжету обращаются каждый раз, когда начинаются споры о наших хороших и плохих парнях, воевавших в годы Второй мировой войны[657]. Каждое второе воскресенье месяца на этом стадионе проходил футбольный матч, правда большинство районных пацанов и их папаш бывали там раз в год, когда на гостевую встречу с местной «Олимпией», за которую болели единицы (если она, конечно, не саботировала сезон, колупаясь во второй лиге — запад), приезжал твой клуб, один из великой четверки, куда входили «Звезда», «Партизан», «Динамо» или мой «Хайдук».
«Хайдук» стал моим, потому что за него болел отец. Он болел за него, потому что родился на острове Брач, как настоящий далматинец (понятие «хорват» слишком широко для концепции, о которой я здесь говорю, к тому же в то время его довольно редко использовали), личные обстоятельства такого рода в те времена существенно ограничивали возможность альтернативы. Говорят, сейчас, как и в эпоху пред-модерна, энтузиасты свободного рынка и прав потребителей, в том числе права выбора, занимают самое многочисленное место. Сегодня молодые далматинцы и прочие хорваты, а также сербы, словенцы, черногорцы и македонцы, как истинные свободные потребители, могут выбирать, болеть ли им за «Реал» или «Барселону», «Баварию» или «Челси», «Манчестер Юнайтед» или любой другой всемирно известный бренд, пардон, клуб. В наше время выбор был ограничен: мы ломали зубы о жвачку с картинками из комиксов о Базуке Джо, сосали сахарные пастилки, пили «Пинго» и болели за «Хайдук», «Звезду», «Партизан» или «Динамо». И если, жуя твердокаменную базуку, мы вздыхали по настоящему мягкому американскому чуингаму, разворачивая сладкие пастилки — по шоколаду «Милка», цедя «Пинго» — по «Фанте» и «Кока-коле», то как футбольные фанаты мы никогда не чувствовали себя обделенными. Клубы, за которые мы тогда болели, были такими же правильными и настоящими, как и любой из их европейских конкурентов. И точно так же, как сегодняшние пацаны не понимают, какой кайф болеть за команду, которая не может пройти даже отборочный этап Лиги чемпионов, в наше время болеть за всяких немцев, испанцев, итальянцев, англичан было не принято, хотя и вполне возможно. Конечно, «Реал», «Барса», «Бавария» и «Ливерпуль» были грандами, куда до них нашим клубам, но они существовали не для того чтобы смотреть на их игру, разинув рот. Они были нужны, чтобы с ними играли наши и, по возможности, у них выигрывали.
На моей памяти в Югославии пыл болельщиков уступил место восхищению мастерством команды-противника только один раз, а именно когда в 1982 году Диего Марадона в форме «Барселоны» перед переполненными трибунами белградской Мараканы с каких-то восемнадцати метров никогда ранее не виданным движением — «черпачком» — поддел мяч и направил его высоко в небо, чтобы тот чудесным образом на мгновение завис в воздухе в высшей точке, а затем резко рухнул за спину беспомощного вратаря «Звезды» Дайко Стояновича. Повисла секунда тишины, во время которой все присутствовавшие переваривали кадр, только что промелькнувший перед их глазами, а потом, когда на трибунах осознали, что стали свидетелями шедевра, разразились долгие, спонтанные, почти благоговейные аплодисменты, бывшие к месту скорее в театре, чем на стадионе, ими 90 000 человек выразили футбольному гению свое восхищение. Нечто похожее произошло два года назад при полных трибунах на сплитском стадионе «Полюд», но тут дело было не в футболе, не в признании мастерства великого игрока, а совсем в другом…
Любовная история, которую можно назвать «Я и „Хайдук“», началась в 1980-м. С этим годом связано мое первое воспоминание об одиннадцати в разной степени длинноволосых парнях в белых футболках и синих трусах и гетрах. Мне было семь лет, я ходил в первый класс. Стоял март, какие-то дневные дела задержали в школе, кружок, что ли, поэтому домой к началу трансляции я не успевал. Помню, как бежал от школы имени партизанки Данилы Кумар до дома номер 10 на Братошевой площади, где мы тогда жили, на шестом этаже, помню, как несся по ступенькам к дверям подъезда, как нажал на кнопку домофона и вместо обычного: «Это я» выпалил неожиданное: «Какой счет?» В ответ раздалось жужжание механизма, открывающего входную дверь, я бросился вперед мимо серых почтовых ящиков к лифту. Кабина, которая останавливалась на четных этажах, была где-то наверху, этаже на десятом, такой вывод был сделан, так как ее противовес находился внизу, в подвале. «Так будет долго», — решил я и шагнул в соседний лифт, который отвечал за нечетные этажи, доехал до пятого, откуда, перескакивая через ступеньки, добежал до шестого, дверь квартиры была отперта, я влетел прямо в гостиную и снова повторил свой вопрос: «Какой счет?» — и опять остался без ответа. Моим неразговорчивым собеседником был отец, обладавший одним часто встречающимся мужским свойством: когда он смотрел футбольные матчи по телевизору, то не мог воспринимать никакие внешние сигналы. Особенно, если играл «Хайдук» — тогда отец полностью погружался в то, что происходило на экране, словно перед ним было сегодняшнее чудо HD-3D техники, а не тогдашний деревянный ящик фирмы Iskrа с кинескопом внутри. Единственное, что во время трансляции могло изредка вернуть его к реальности, — деревянный журнальный столик, нижнюю полку которого отец обычно безотчетно пинал в момент опасного пробивания штрафного, словно он сам, а не один из этих маленьких человечков в телевизоре, отчаянно хотел отправить мяч в сетку. Повторяю снова: «Папа, какой счет?» — «Гамбург ведет один ноль». Вот, блин. За пропущенные мною пятнадцать минут встречи этот огромный блондинистый Хорст Хрубеш, которого спортивные комментаторы чаще всего характеризовали словом «шкаф» и который мне, семилетнему пацану, одержимому фильмами о партизанах, казался человеком, еще вчера в форме Вермахта, с гранатой в сапоге рыскавшим по берегам Неретвы и Сутески, успел забить гол.
«Хайдук» на новом стадионе «Полюд» в Сплите играл ответную встречу четвертьфинала Кубка чемпионов с немецким «ХСВ — Гамбург» (Hamburger Sport-Verein — наверное, мое первое в жизни столь длинное немецкое слово), после поражения в гостях со счетом 1:2 ему была необходима победа 1:0, однако при одном голе, пропущенном на своем поле, надо было побеждать с разницей уже в два мяча. Только я начал считать, сколько голов теперь должны забить сплитские белые, как лучший из близнецов Вуйович Златко, которого на поле можно было узнать издалека по всегда засученным рукавам футболки (отличительная черта, которую я позаимствовал и начал при любом удобном случае закатывать рукава до локтя, до сих пор так делаю), загнал мяч в сетку ворот «Гамбурга», чем вызвал восторг и надежду за воротами на северной трибуне (там традиционно располагался лагерь самых верных фанатов «Хайдука», по примеру бразильцев называемых торсидой), и тут у меня вдруг свело живот; потом в течение нескольких лет эта история с животом случалась на всех решающих матчах «Хайдука» во время европейских кубковых встреч, потом возникало чувство глубокого разочарования, потому что моей команде, чтобы пробиться вперед, всегда не хватало одного проклятого мяча. Одного гола не хватило — таков был рефрен всех европейских баллад «Хайдука». За матчем с «Гамбургом» последовали встречи с «Бордо» (1982 год), с «Тоттенхемом» (1984 год), потом в 1986-м — самая обидная, с бельгийским «Варегемом». Мой жизненный сценарий после каждой из них был как под копирку: пижама, чистка зубов, укладывание в постель, попытка заснуть — а сна ни в одном глазу; в семь лет я засыпал в слезах, в девять и одиннадцать уже умел их сдерживать, в тринадцать, после матча с «Варегемом», прошедшим под проливным дождем, меня уже отвлекла мысль о том, как девочка из 7 «д», которую в последнее время я провожаю взглядом в школьных коридорах, улыбнется в ответ.
Через два месяца после неудачи с «Гамбургом» произошло событие, память о котором стала поворотной точкой не только для меня, но и для нескольких поколений бывших граждан Югославии. В то воскресенье отца дома не было. Он снова был на дежурстве (в те дни он дежурил гораздо чаще, чем обычно), поэтому о просмотре получасовой записи матча «Хайдука» мне пришлось договариваться с мамой. В гостях на стадионе «Полюд» была белградская «Црвена Звезда», клуб, за который болел друг отца, крестный дядя Митя, когда мы бывали у них в гостях, он всегда поддразнивал меня, спрашивая, скоро ли я сменю команду и начну болеть за красно-белых, а в ответ всегда получал мой гордый отказ. Матч не должны были переносить, репортаж показывали довольно поздно, по правде говоря, очень поздно, с учетом того, что на следующее утро надо было идти в школу, поэтому вести переговоры с мамой я начал заранее, еще днем. В какой-то момент моего канючения она вынуждена была сдаться и разрешила; хорошо помню свое томительное ожидание, день тянулся медленно, вечер никак не хотел наступать. Помню полную тишину и безупречную чистоту и запах присыпки и вазелина, типичный для помещения с грудничками. Моему брату, у которого в будущем ни с футболом, ни с каким-либо другим видом спорта отношения не сложатся, было тогда чуть меньше года, судя по тому, что его нет на кадрах моих воспоминаний, он, видимо, был погружен в обязательный дневной сон, поэтому звук у телевизора был включен на минимальную громкость. Вдруг, в середине фильма, изображение пропало. «Опять помехи», — подумал я. Помехи — это когда телевизионная картинка пропадала и появлялась застывшая надпись с извинениями, но без информации о том, как долго продлится этот перерыв в вещании. На этот раз вместо известного титра на экране появилась фотография Тито. Через несколько минут мама начала испуганно всхлипывать, я же все еще не понимал, в чем дело. Хотя слышал, что Тито уже давно находится в Клиническом центре, где мама работала медсестрой, она рассказала, какая там теперь охрана: забудешь специальный пропуск — на работу не пустят. Впрочем, один раз я уже был свидетелем похожего случая: год назад, тоже чуть ли не в воскресенье, так как в гостях у нас были соседи дядя Раде и тетя Борка, вдруг прервали показ фильма «Зебра в кухне», чтобы объявить печальную новость. «Это Кардель помер», — сказал тогда отец, опередив Томажа Терчка, диктора национального телевидения, специалиста по похоронам социалистических бонз. Мама же ничего такого не говорит, просто всхлипывает и молчит. Потом меня не покидало легкое чувство вины — после объявления трагического известия больше всего меня волновало, состоится ли матч и можно ли будет его посмотреть, никаких других эмоций я тогда не испытывал. Эти партийные лидеры явно были настроены умирать в самые неподходящие моменты. Сначала Кардель прервал показ фильма, теперь вот Тито из всех дней недели как нарочно выбирает воскресенье, главный футбольный день, как поет Джонни (Бранимир Штулич)[658]. Все сомнения и препирательства с мамой, постепенно терявшей терпение от моей оголтелости, отпали при виде зареванных игроков «Хайдука» и «Звезды», стоявших вперемешку на прославленном поле, один из близнецов Вуйович в ужасе закрыл лицо руками, с трибун неслось: «Товарищ Тито, мы тебе клянемся…» Сейчас все это смотрится как-то странновато, по-северокорейски, что ли, но тогда все было на полном серьезе.
Прокручиваю пленку на девять лет вперед: на тех же трибунах стоим я, Грега и Юре, три фаната «Хайдука» из Любляны, и принимавший нас в Сплите Матко, мой двоюродный брат (через десять лет он будет на моей свадьбе), мы смотрим матч «Хайдука», играющего отборочную встречу традиционного тогда югославского турнира «Приз Марьяна» против «Серкль Брюгге», команды из Бельгии, которая ныне кочует по второй национальной лиге. Несмотря на победу «Хайдука» с неправдоподобно разгромным счетом 7:1 на счастливом для него поле родного стадиона, в этот летний вечер наше внимание было больше приковано к сражению, которое на полупустых трибунах устроили фанаты из племени хайдуковской торсиды вместе с болельщиками загребского «Динамо», которых называли «bad blue boys»; традиционно враждовавшие между собой, в этот раз они объединились против общего врага — представителей хорватской полиции, или, как ее называли в те времена, социалистической народной милиции, которая в их глазах играла роль общего враждебного Другого благодаря уверенности, что ее ряды пополняются краинскими сербами.
Отступление курсивом № 2
Сегодня, после всех имевших место балканских войн, люди, не задумываясь, готовы сказать, что все эти войны стали результатом давней, практически вечной вражды между хорватским и сербским народами, коммунистическая власть десятилетия успешно скрывала эту вражду под стальной маской однопартийной диктатуры, расцвеченной лживыми красками братства и единства, однако угли нетерпимости и ненависти под ней никогда не угасали в ожидании струи воздуха, чтобы пожар мог вновь разгореться. Так ли это? Не знаю. Тогда мне казалось, что происходит что-то совершенно неожиданное, невесть откуда возникшее зимой 1988/89 года. Возвращаясь летом 1988-го с каникул «у бабули» на Браче, а за несколько месяцев до этого с юга Сербии, где проводили майские выходные «у бабы с дедом» в Донье Коньювце, мы покидали привычное, ничем не отличавшееся от предыдущих лет сонное социалистическое царство, которое, с одной стороны, погрязло в серости и скуке, никогда, впрочем, не перераставших в отчаяние, с другой — существовало в атмосфере шуток и пофигизма, но только не истерии. Тогда пульс обоих народов был еще ровным, однако уже весной и летом следующего 1989 года он начал частить из-за приема чрезмерных доз истории, которыми сербов и хорватов столовыми ложками пичкали Слобо и Франьо; несведущий очевидец с учетом частоты упоминания этих имен в тот летний вечер на стадионе «Полюд» мог бы подумать, что это и есть две главные футбольные знаменитости играющих команд, а совсем не восходящие звезды политики, сияние которых в обозримом будущем будет так ослепительно, что от него на Балканах разгорится пожар, который превратит в пепел людей, деревни, города. Слобо и Франьо. Два балканских политических близнеца. Две суперзвезды.
В тот вечер в Сплите все это казалось невинным, веселым раздолбайством, но, оглядываясь назад, с учетом сегодняшней ситуации, я понимаю, что именно тогда менталитет «Хайдука» начал необратимо меняться: на смену веселости, доброжелательности, искренности, присущих жителям портовых средиземноморских городов, к числу которых издавна принадлежал Сплит, пришли озлобленность, ограниченность, раздражительность, порой гневливость; все это не способствовало состоянию влюбленности, во всяком случае у меня, неудивительно, что наши отношения медленно, но верно сошли на нет.
Сегодня, двадцать пять лет спустя, мы с «Хайдуком» напоминаем давно расставшуюся пару: не проявляем никакого интереса друг к другу, встречаемся случайно, например летом, когда в конце июля и начале августа сплитский клуб снова пытается пробиться в осенний сезон второразрядного или третьеразрядного европейского кубкового турнира, а я провожу отпуск с Майей и детьми на Пелешаце или Браче. Тут я вижу свою бывшую команду на экране телевизора в соседнем баре и иногда, в память о старых добрых временах, искоса слежу за матчем минут десять-двадцать, но всегда убеждаюсь, что это уже не то. В первые годы нашего расставания я еще находил в игре «Хайдука» былой шарм, тот самый, благодаря которому много лет назад нам с отцом было не в лом осенним вечером прижиматься к стене плечниковских портиков и, несмотря на проливной дождь и то, что видно ровно половину поля, упорно оставаться на стадионе, мы промокли насквозь, у отца под мышкой обязательная газета, у меня в руке маленький белый шелковый флажок «Хайдука», этот трофей (для сегодняшних детей он, наверное, сравним с сувенирами из Гарда, Лего или Диснейленда) на следующий день я с гордостью буду демонстрировать на перемене в школьном коридоре. Сегодня от этой страсти не осталось и следа. Может, все дело в расстоянии между Любляной и Сплитом, которое, несмотря на скоростную трассу Далматина (пришедшую на смену ёрзанью через Плитвицы, Крбавско полье и Книн), с тех пор почему-то стало длиннее, вот и мой кабельный оператор вторую программу ХТВ, а с ней и матчи «Хайдука», переместил куда-то на восьмидесятое место, так что между нами теперь оказалась вся Западная Европа и Северная Америка. Как там народ говорит? С глаз долой, из сердца вон.
Дино Баук родился в 1973 году в г. Любляна, в Словении, учился на юридическом факультете в университете Любляны. Работает юристом в юридической конторе Ferfolja Ljubič Bauk o. p., d. o. o. Баук регулярно печатается в известном еженедельнике Mladina (Ljubljana). Публиковал короткие рассказы, а в 2015 году вышел в свет его первый роман «Конец. Еще раз» (Konec. Znova), за который он в том же году получил приз Союза издателей Словении за лучшую книгу.
Его текст «„Хайдук“ и я» впервые выходит в русском переводе.