Термин «коллаборационизм» в паре с термином «сопротивление» в послевоенное время звучал прежде всего в идеологической борьбе, как это показал на материале Франции Герхард Гиршфельд[465]. Впоследствии эти же термины использовались в дискуссиях о том, в какой мере сотрудничество и сопротивление были оправданы во время войны и в каких пределах события прошлого можно обличать в послевоенное время[466].

Историография, со своей стороны, отмечала нестабильность границы между коллаборационизмом (сотрудничеством) и сопротивлением. Обе модели поведения, согласно этой точке зрения, являются лишь полюсами некоего континуума с неопределенными переходами. Точнее, континуум выражают понятия «коллаборационизм», «приспособление», «выжидание» и «несогласие»[467].

Татьяна Тёнсмейер и ряд других исследователей с учетом опыта Восточной Европы предложили вместо термина «коллаборационизм» использовать термин «сотрудничество», поскольку первый, по Тёнсмейер, обслуживает националистический исторический нарратив[468]. Впрочем, сколь бы важной и полезной ни была эта инициатива в том особом случае, который представляет собой во Второй мировой войне Украина, ни уточнения, ни переименования этих моделей поведения не произошло. Сотрудничество, как и все пункты континуума коллаборационизма, величина относительная, она всегда обозначает отношение акторов к власти. На Украине в рамках этой терминологической парадигмы отношение к власти неизбежно выводится из отношения к власти оккупационной — немецкой или советской. Местные акторы и интересы, конкурирующие притязания и их конфликты, как, например, борьба между собой польских и украинских националистов, Армии краевой и УПА (Украинской повстанческой армии), которые стремились гомогенизировать или, по их терминологии, «очистить этнически» население целых областей, с этой точки не рассматриваются[469]. Столь же мало подходит для изучения в категориях коллаборационизма и сопротивления «оплата по старым долгам» на историческом пространстве Украины, отмеченном насилием еще в годы Гражданской войны и позже, в 1930-е годы[470].

Равным образом не охватываются этими категориями, которые касаются только отношения к немецкой или советской власти, различные стратегии выживания — такие, например, как борьба с нуждой и голодом.

Ввиду подобной пестроты общей картины более перспективным представляется обратить внимание на будничную, повседневную жизнь и ее модели. Ибо повседневная жизнь — в том смысле, в каком ее ввел в историографический дискурс Альф Людтке, — демонстрирует непосредственность моделей поведения акторов, минуя слишком общие категории, такие как коллаборационизм и сопротивление. Акторы воспринимают повседневную жизнь такой, как она структурирована насильственной немецкой оккупацией, и открывают себя в ней заново. В одно и то же время они представляют реальность оккупации, ее расистскую иерархию, синхронию голода и довольства, а также гегемониальных и маргинальных моделей поведения[471]. Спорт к тому же дает возможность взглянуть на чувственно-материальное измерение опыта. История спорта ясно показывает: опыт — это не текст, заключенный в теле человека, а часть некоей модели поведения, которая может сама изменять восприятие. Спорт — как раз одна из тех моделей поведения, что особенно удачно подходят для описания этих процессов восприятия, поскольку упорству в истории спорта отводится выдающаяся роль[472].

Вместо континуума форм поведения в отношении оккупационной власти упрямство позволяет очертить одновременность и сосуществование таких моделей, как участие, согласие, устранение или протест, равно как и многообразие мотивов акторов[473].

Интерпретация моделей выживания людей на Украине, рассмотренных только лишь из перспективы отношения к оккупационному режиму, маргинализирует их сложный опыт военного времени. Упрямство, центральное понятие для обновленной и обогащенной культурно-историческим подходом истории повседневной жизни, которое в спорте проявляется особым образом, напротив, предоставляет возможность учитывать эту сложную пестроту ситуации.