Он сказал, что его зовут Серж Реппо. Сперва, когда я пыталась позвать на помощь, он зажал мне рот рукой и втолкнул в гараж. Потом понял, что больше я кричать не буду, что я его слушаю, и ограничился тем, что крепко зажал меня между стеной и машиной, а правую руку заломил мне за спину. Он говорил, наверное, не меньше получаса, не выпуская меня, тихим и взволнованным голосом, и всякий раз, когда я пыталась высвободиться, прижимал меня все сильнее. Я почти лежала на капоте «фиата», и ноги у меня онемели.

Подъемные ворота гаража оставались полуоткрытыми. В глубине вырисовался прямоугольник лунного света. Когда лицо парня двигалось, казалось, вместе с ним перемещается и граница тени.

– Потом, – говорил он, – я решил завязать с этой историей. Но пятого июля узнал, что при пожаре все-таки погиб один человек, и дело приняло другой оборот. Сначала я рассудил, что эта Доменика вас перехитрила, а потом стал думать. Я перерыл газеты, расспрашивал местных, но так ничего толком и не узнал. А эта ваша якобы потеря памяти меня просто взбесила.

Он перевел дух, как делал все чаще за последние несколько минут, и еще крепче прижал меня к капоту. Похоже, он был чуть старше, чем говорила мадам Иветта, или его старили морщинки в уголках глаз, которые появлялись, когда на лицо неожиданно падал лунный свет.

Мне тоже не хватало воздуха. Даже захоти я сейчас крикнуть, ничего бы не получилось.

– Три месяца, – сказал он. – Целая вечность. И вот вы вернулись. Когда я увидел вас с этой дылдой-блондинкой, я понял, что не выкарабкалась та, другая, что вы Мики. Сначала я сомневался, ведь вы с июля сильно изменились. Волосы, лицо – попробуй узнай! Но последние несколько дней я за вами много наблюдал. Все эти репетиции – ходи вот так, накинь кофту вот эдак – полная ерунда… Если по-честному, сначала я не собирался просить у вас еще денег. Но теперь все угрызения совести улетучились. Ведь это я вас предупредил. Короче, я хочу свою долю. Усекли?

Я в отчаянии замотала головой, но он не понял, что я хотела сказать.

– Не юлите! – прикрикнул он, резко приподняв меня, от чего нестерпимо заболела поясница. – Охотно верю, что вас садануло по башке. Если бы вы прикидывались, вас так или иначе раскусили бы. Но вы ее убили, тут нет смысла отпираться!

На этот раз я кивнула.

– Отпустите меня, умоляю.

Я сумела выдавить только шепот, и он скорее прочел по губам, чем услышал.

– Но вы-то меня хорошо поняли?

Я снова устало кивнула. Он поколебался, отпустил мое запястье, слегка отстранился, но другой рукой продолжал придерживать меня за бедро, словно по-прежнему опасался, что я сумею сбежать. Той же рукой он подхватил меня, когда я повалилась на капот машины. Сквозь ночную рубашку я чувствовала его влажную ладонь.

– Когда она вернется, эта ваша подружка?

– Не знаю. Через несколько дней. Прошу вас, отпустите меня. Я не буду кричать. Я не убегу.

Я оттолкнула его руку. Он попятился к стене гаража, и мы долго стояли молча. Я оперлась на машину, силясь выпрямиться. Гараж крутанулся у меня перед глазами раз, другой, но я устояла. Только теперь я обнаружила, что ноги у меня совершенно ледяные: с меня слетели шлепанцы, когда он толкнул меня в гараж. Я попросила его принести их.

Он подал мне шлепанцы и, когда я сумела обуться, снова шагнул ко мне:

– Я не хотел вас пугать, наоборот, мне-то как раз выгодно, чтоб мы поладили. Вы сами меня вынудили вас запихнуть сюда. А вообще-то все ясно, как божий день. Я могу вас донимать бесконечно, а могу и отвязаться. Если честно, мне вовсе неохота с вами возиться. Но вы мне сами обещали отвалить лимон. Теперь я хочу два, один за вас, второй за дылду. Все честь по чести, верно?

Я покорно со всем соглашалась. Лишь бы остаться одной, подальше от него, и привести в порядок свои мысли. Сейчас я пообещала бы что угодно. Наверное, он это понял, потому что заявил:

– Только не забудьте, что ваша подпись все еще стоит у нас в книге. Я ухожу, но буду рядом и вас из виду не потеряю, поэтому не валяйте дурака. Один раз вы меня надули, и хватит: я крепко усвоил урок.

Он отступил назад, остановился на пороге в лунном свете:

– Так я могу на вас рассчитывать?

Я ответила: да-да, конечно, уходите быстрее. Он добавил, что мы скоро увидимся, и исчез. Бесшумно. Я не слышала его шагов. Через минуту, когда я выбралась из гаража, луна освещала абсолютно безлюдное пространство, впору было подумать, что мне снова приснился кошмар.

Я не могла заснуть до рассвета. Опять ныл затылок, ломило спину. Даже под несколькими одеялами меня бил озноб. Я старалась вспомнить его рассказ слово в слово. Но уже тогда, в гараже, хотя он больно прижимал меня к машине, каждая фраза, которую он шептал мне в ухо, вызывала у меня в голове множество образов. И теперь они помимо моей воли накладывались на его историю, искажая ее.

Да и вообще, кому верить? Сама я ничего не помнила. Я жила как во сне, отраженной жизнью тех, кто со мной говорил. Жанна рассказывала мне собственную историю о Мики, как она ее понимала, и это было ее в[и]дение. Я слушала, но воспринимала по-своему, и когда я позже описывала те же события или того же человека, это уже было мое в[и]дение, еще более далекое от реальности.

Жанна, Франсуа Руссен, Серж Реппо, мадам Иветта: зеркала, отражавшиеся в других зеркалах. На самом деле все то, чему я верила, существовало лишь в моем воображении.

В ту ночь я даже не попыталась найти объяснение странному поведению Мики в рассказе Сержа Реппо. И тем более не стала снова восстанавливать в памяти страшную ночь пожара.

До самого рассвета я, точно в беличьем колесе, прокручивала в голове малозначащие детали. Например, представляла, как Серж наклоняется к окну «эм-джи», чтобы забрать черную тетрадь (кстати, почему черную? Он ведь мне такого не говорил). Если он поцеловал Мики («Я даже мимоходом поцеловал вас»), то в щеку или в губы, когда наклонялся или когда выпрямлялся? Есть ли в его рассказе хоть слово правды?

Или вдруг я ощущала на себе запах омерзительного дешевого одеколона, которым он обильно смочил волосы. Мики тоже обратила на него внимание. «Ваша подпись, – сказал он мне, – была подлинной, я тут же проверил, возле приборной доски было светло. А еще вы спросили, чем у меня пахнут волосы. Это особый одеколон, алжирский, я там служил в армии. Видите, такое не выдумаешь!»

Вероятно, он даже назвал Мики марку. Но мне в гараже ее не сказал – для меня одеколон так и остался безымянным. Больше мысли об опасности, которую этот тип представлял для нас с Жанной, меня мучил этот запах, я чувствовала его – или мне казалось, что чувствую, – повсюду; он въелся в перчатки, в руки, он вынудил меня снова зажечь лампу. Должно быть, шантажист все еще бродит вокруг дома, вокруг меня. Стережет меня, как свою собственность: как воспоминание, как разум, уже принадлежащий ему.

Я пошла в ванную, помылась, снова легла в кровать, но его хватка не ослабевала. Я не знала, где в доме хранится снотворное. Я заснула только к утру, когда солнечные лучи уже стали пробиваться сквозь ставни.

Встревоженная мадам Иветта разбудила меня почти в полдень, но мне показалось, что запах до сих пор не улетучился. Первое, о чем я подумала: этот тип наверняка подозревает, что я попытаюсь предупредить Жанну. Если я действительно попытаюсь, он так или иначе узнает, придет в бешенство и выдаст нас. Так что лучше не рисковать.

После завтрака я вышла из дома. Его видно не было. Иначе я попросила бы у него разрешения позвонить во Флоренцию.

Два следующих дня я томилась, строила и тут же отметала самые нелепые планы избавления от него втайне от Жанны. Я бесцельно слонялась от пляжа к дивану на первом этаже и обратно, но он так и не появился.

На третьи сутки, в день моего рождения, торт, испеченный мадам Иветтой, напомнил мне, что сегодня вскрывают завещание. И Жанна должна со мной связаться.

Она позвонила днем. Серж скорее всего на почте. Наверняка будет подслушивать и поймет, кто я такая. Я не знала, как заставить Жанну приехать поскорее.

Я сказала, что все в порядке, что ужасно по ней скучаю. Она ответила, что ужасно скучает по мне.

Сперва я не обратила внимания, что у нее какой-то странный голос, поскольку волновалась только о постороннем присутствии на линии, но в конце концов я спросила, что случилось.

– Ничего особенного, – сказала она, – просто очень устала. Возникла проблема. Придется задержаться еще на день-два.

Она просила меня не тревожиться. Обещала все объяснить по возвращении. Когда пришло время повесить трубку, мне вдруг показалось, что нас разлучают навеки. Но я машинально изобразила звук поцелуя и ничего не сказала Жанне.

Новое утро, новые страхи.

Выглянув в окно спальни, я увидела двух мужчин, которые что-то записывали в блокноты возле гаража. Они подняли головы и кивнули мне. С виду они напоминали полицейских.

Когда я спустилась, они уже уехали. Мадам Иветта сказала, что это были служащие пожарной охраны из Ла-Сьота. Они хотели что-то проверить, она не знала, что именно: речь шла о деревянных деталях дома и мистрале[8].

Я подумала: «они» затеяли новое расследование.

Я поднялась к себе одеться. Не знаю, что на меня нашло. Я дрожала, видела, как трясутся руки. Я снова не могла сама натянуть чулки, хотя раньше с этим справлялась. И разум тоже отказывался шевелиться, его словно парализовало.

В какой-то момент, надолго застыв посреди комнаты босиком с чулками в руке, я услышала, как внутренний голос говорит мне: «Если бы Мики знала, она сумела бы за себя постоять. Она сильнее тебя, ты была одна, Мики ни за что не погибла бы. Этот тип лжет». Какой-то другой голос предупреждал: «Серж Реппо уже сдал вас обеих. Неужели ты думаешь, что пожарные заявились сюда через три месяца только ради того, чтобы проверить состояние дома? Беги отсюда, отправляйся к Жанне».

Я выскочила в коридор полуодетая. Ноги сами привели меня, как сомнамбулу, в сгоревшую комнату Доменики.

Там на подоконнике сидел незнакомец в плаще серо-бежевого цвета. Наверное, я услышала, как он вошел, и решила, что это Серж, но передо мной был худощавый молодой человек с грустными глазами, которого я никогда раньше не видела. Его не удивили ни мое появление, ни мой вид, ни мой испуг. Я стояла, прислонившись к двери, прижав к лицу скомканные чулки, которые все еще держала в руке. Мы долго смотрели друг на друга в полном молчании.

Теперь здесь было пусто, голо и выжжено – комната без мебели, провалившийся паркет. У меня упало сердце. Я видела по глазам, что он презирает меня, что он мой враг, что он тоже знает, как меня уничтожить.

У него за спиной захлопнулся полуобгоревший ставень. Он встал и медленно вышел на середину комнаты. Потом заговорил. Я уже слышала этот голос по телефону: Габриель, друг Доменики. Теперь он заявил, что я убила Доменику. С самого первого дня у него появилось предчувствие. Теперь он уже не сомневался, а завтра получит все необходимые доказательства. Явно сумасшедший, но говорил спокойно.

– Что вы здесь делаете?

– Ищу, – сказал он. – Ищу вас.

– Вы не имеете права врываться в мой дом.

– Вы сами мне позволите.

Он ждал. Он не торопился. И наконец дождался. Со вчерашнего дня ему стало известно, почему я убила Доменику. У него даже нашелся профессиональный повод, чтобы войти сюда. Все расходы оплачиваются, и он проведет на юге столько времени, сколько потребуется, чтобы доказать факт убийства.

Поводом оказался договор страхования жизни, который подписывали все служащие банка, где работала Доменика. Они и познакомились благодаря этой страховке. Он спросил, не нахожу ли я, что жизнь полна сюрпризов: он выжидал три месяца, прекрасно зная, что один-единственный параграф в договоре позволит ему начать расследование. Он даже заплатил последний взнос из своего кармана, как только узнал о смерти До. Если в компании пронюхают о таком непрофессиональном поступке, не видать ему больше работы по специальности. Но сначала он отомстит за любимую.

Я слегка успокоилась. Он хотел произвести на меня впечатление, напугать своей решимостью. Он ничего не знал.

Он объяснил мне, что в Италии все обстоит иначе. Там его встретят с распростертыми объятиями. Во Франции До платила лишь надбавку к страховому полису – две тысячи франков в месяц в течение десяти лет, а вот Сандра Рафферми заключила страховые договоры на любой случай общей суммой в десятки миллионов. Если даже в случае мизерных выплат ищут любую зацепку для отказа, то итальянские страховщики будут более чем заинтересованы.

Зацепка? Страховщики Рафферми? Я ничего не понимала. Меня снова охватила тревога. Сначала он даже слегка удивился, а потом, должно быть, понял, что от меня многое скрывали. И впервые его лицо на мгновение осветилось улыбкой, скорее иронической, чем радостной.

– Сегодня вечером или завтра, если вы не позволите мне выполнить мою работу, дом наводнят ищейки гораздо любознательнее меня, – предупредил он. – Мне достаточно пожаловаться в своем отчете на недостаточное содействие со стороны девушки, которой есть что скрывать. Я еще немного пройдусь по дому. Советую вам одеться. А потом можем поговорить.

Он резко развернулся и спокойно направился к тому, что осталось от ванной. На пороге он оглянулся и с расстановкой добавил, что у моей подруги возникли серьезные осложнения во Флоренции: наследство получила До.

Весь день я звонила во Флоренцию по всем номерам, которые смогла найти в бумагах Жанны. Наконец уже ближе к вечеру мне ответили. Там не знали, где найти Жанну, но подтвердили, что за десять дней до последнего сердечного приступа Рафферми составила новое завещание. По-итальянски я знала лишь несколько фраз, которые выучила совсем недавно, а мадам Иветта, которая слушала разговор по параллельному аппарату, оказалась не слишком искушенным переводчиком. Я с трудом уловила общий смысл и утешала себя тем, что мы плохо поняли, о чем идет речь.

Друг Доменики все еще крутился по дому. Он не обедал, даже не снял плащ. Несколько раз он подходил ко мне и, невзирая на присутствие мадам Иветты, с дотошностью следователя задавал вопросы, на которые я не могла ответить.

Он всюду совал свой нос, а я не смела его выгнать, боясь, что это сочтут подозрительным, и постепенно меня затягивало в круговорот его шагов.

Он еще не ушел, блуждая возле дома, когда внезапно круговорот прервался, застопорившись на одной-единственной безумной мысли: у Мики тоже был мотив, точно такой же, как у меня! Занять мое место, чтобы получить наследство!

Я поднялась к себе в спальню, взяла пальто и деньги, которые мне оставила Жанна. Сменила перчатки. Открыв шкаф, чтобы достать чистую пару, я увидела револьвер с перламутровой рукояткой, который мы обнаружили в одном из чемоданов Мики. Я долго медлила, но в конце концов взяла его.

Внизу возле гаража человек в плаще, не говоря ни слова, смотрел, как я сажусь в машину и завожу мотор. Когда я тронулась с места, он окликнул меня. Наклонился к окну и спросил, не кажется ли мне теперь, что жизнь полна сюрпризов: эта красивая машина меня погубит.

– Вы знали, что наследницей станет До, – сказал он мне, – вы знали, потому что тетка сообщила вам об этом. Вы звонили ей из Парижа, когда за вами приехала ваша надсмотрщица. Это написано черным по белому в завещании. Вы отметили день рождения До, а по возвращении оглушили ее снотворным, заперли в спальне и подожгли ванную.

– Вы совсем рехнулись!

– Вы все предусмотрели. Кроме двух моментов: во-первых, что вместе со всем остальным вы потеряете память и забудете даже собственный план выдать себя за Доменику; во-вторых, что на спальню огонь не перекинется. Так и случилось!

– Не желаю вас больше слушать. Уходите!

– Знаете, чем я занимался эти три месяца? Изучал все дела о пожарах со дня основания нашей компании.

Местоположение дома, направление ветра в тот вечер, сила взрыва, источник возгорания в ванной – все указывает на то, что проклятый огонь не коснулся спальни Доменики. Пожар должен был бы уничтожить только одну часть дома, он не мог распространяться в обратном направлении. Вам пришлось устроить поджог вторично, на сей раз в гараже, как раз под ее комнатой!

Я посмотрела на него. По глазам он понял, что его доводы меня убедили. Он схватил меня за плечо. Я вырвалась:

– Прочь с дороги, иначе я вас раздавлю!

– А потом сожжете машину, как уже сделали однажды? Тогда дам вам совет: не зарывайтесь и не теряйте голову, действуйте аккуратно, когда надумаете продырявить бензобак! Хороший следователь это заметит.

Я нажала на газ. Заднее крыло «фиата» зацепило его, и он упал. Я услышала крик мадам Иветты.

После операции я водила машину неуверенно и не могла ехать быстро. Я видела, как наступают сумерки, а вдалеке в бухте Ла-Сьота зажигаются огни. Если Серж Реппо ушел с работы около пяти, как и летом, я не сумею его отыскать. Нельзя допустить, чтобы он заговорил.

На почте его не было. Я снова позвонила во Флоренцию. Застать Жанну по-прежнему не удавалось. Когда я села за руль, было уже совсем темно и холодно, но я даже не решилась поднять верх машины.

Я покрутилась немного по городу, словно в надежде встретить Сержа Реппо. И правда, часть меня на это надеялась. Другая думала лишь о Мики, которой я была, а может, и не была, и о Жанне. Не могла она так обмануться, так обмануть меня. Серж лгал. Мики ни о чем не догадывалась. Я была До и убила ее напрасно, убила ради наследства, которое в итоге от меня ускользнуло и которое я получила бы просто так, безо всякого убийства. Нужно было только подождать. Забавно. Даже смешно. Так почему я не смеюсь?

Я вернулась на мыс Кадэ. Издали заметила, что перед домом стоит несколько машин с включенными фарами. Я остановилась на обочине. Попыталась снова собраться с мыслями, продумать все варианты, еще раз мысленно собрать воедино картину пожара.

И все-таки забавно. Три месяца я постоянно искала, копалась в прошлом. Вела расследование не хуже этого доблестного страховщика, но преуспела куда больше него: в этом деле, которое он принимал так близко к сердцу, фигурировала только я одна. Я была и следователем, и убийцей, и жертвой, и свидетелем, всеми ими в одном лице. А главное, что истину не знает ни одна живая душа, кроме разве что маленького буддийского монаха с ежиком волос, и он вспомнит ее сегодня вечером, завтра или никогда.

Я подошла к дому. Среди черных автомобилей, заполнивших двор, я заметила белую машину Жанны: верх откинут, сзади чемодан, на переднем сиденье забытый шарф. Она приехала…

Я медленно пошла прочь, нащупывая в кармане застегнутого на все пуговицы пальто револьвер Мики. Я отправилась на пляж. Сержа там не было. Вернулась на дорогу. Никого. Я снова села в машину и поехала в Ла-Сьота.

Через час я отыскала его на террасе кафе в обществе рыжеволосой девицы. Увидев, что я выхожу из машины, он огляделся вокруг, явно недовольный встречей. Я пошла в его сторону, он встал и в ярком свете ламп даже сделал два по-кошачьи грациозных шага по направлению ко мне, два последних шага зловредного кота. Я выстрелила с расстояния в пять метров, промахнулась, но продолжала идти к нему, разряжая свой маленький револьвер. Он упал вперед, ударившись головой о мостовую. После четвертого выстрела я еще дважды нажимала на спусковой крючок, но он щелкал вхолостую. Это не имело значения: я знала, что он мертв.

Раздались крики, поднялась суматоха. Я села в «фиат» и поехала, рассекая толпу, точно волну, которая снова смыкалась у меня за спиной. Я говорила себе: теперь от Жанны отстанут, она обнимет меня, будет баюкать, пока я не усну, и я ничего у нее не попрошу, пусть только продолжает меня любить. Фары машины разгоняли шакалов, и они разбегались во все стороны.

Жанна в ожидании стояла в столовой виллы, прислонившись к стене, спокойная, чуть бледнее обычного.

Она первой увидела, как я поднимаюсь по ступенькам. Ее внезапно изменившееся лицо, в котором одновременно читались и облегчение, и растерянность, затмило собой все остальное. Только гораздо позже, когда меня оторвали от нее, я заметила всех остальных: мадам Иветту, которая плакала, уткнувшись в передник, Габриеля, двух полицейских в форме, трех агентов в штатском и одного из тех двоих, которых я видела утром возле гаража.

Она сказала, что мне приписывают убийство Доминики Лои, что меня сейчас уведут и предъявят обвинение, но это полный идиотизм, я должна доверять ей, я ведь знаю, что она не позволит им обидеть меня.

– Я знаю, Жанна.

– С тобой ничего не случится. Ничего не может случиться. Они будут давить на тебя, но ты никого не слушай.

– Я буду слушать только тебя.

Они оттащили меня от нее. Жанна спросила, нельзя ли нам вместе подняться в комнату, собрать вещи. Инспектор с марсельским акцентом вызвался нас сопровождать. Он остался в коридоре. Жанна закрыла дверь моей спальни и прислонилась к ней. Потом заплакала, глядя на меня.

– Жанна, скажи мне, кто я.

С полными слез глазами она покачала головой и ответила, что не знает, что я ее маленькая девочка, а остальное не важно. Теперь ей это безразлично.

– Ты слишком хорошо знала Мики и не можешь ошибиться. Ты знаешь меня… Ты ведь ее хорошо знала, правда?

Она все качала и качала головой, говорила: нет-нет, это правда, она ее не знала, в последние четыре года она знала ее хуже всех. Когда она появлялась, Мики отскакивала от нее, как от прокаженной, нет, она ее не знала.

– А что случилось четыре года назад?

Она плакала и плакала, прижимала меня к себе, говорила: ничего, ничего, ничего не случилось, ничего, просто глупость, один поцелуй, ничего, только поцелуй, но она не поняла, она не понимала, не выносила, когда я приближалась к ней, она не понимала.

Она резко оттолкнула меня, вытерла глаза тыльной стороной ладони и стала собирать мой чемодан. Я села на кровать рядом с ней.

– Положу три свитера, – сказала она уже спокойным голосом. – Дай знать, если что-нибудь понадобится.

– Жанна, Мики все знала.

Она покачала головой: прошу тебя, умоляю, она ничего не знала, тебя бы здесь не было, если бы она все знала. Тогда умерла бы ты.

– Почему ты хотела ее убить? – спросила я совсем тихо, взяв ее за руку. – Из-за денег?

Она покачала головой и ответила: нет-нет, я больше не могла терпеть, мне наплевать на деньги, замолчи, умоляю.

Я сдалась. Прижала к щеке ее ладонь. Она не отняла ее. Продолжала другой рукой складывать в чемодан вещи. Она больше не плакала.

– В результате у меня осталась только ты, – сказала я. – Ни наследства, ни мира мечты перед сном, одна ты.

– Что за мир мечты?

– Это ты мне так говорила: истории, которые я сама себе рассказывала, когда работала в банке.

Мне задавали много вопросов. Меня заперли в палате тюремной больницы. Снова жизнь делилась надвое: на мрак сна и режущий глаза свет, когда передо мной открывалась дверь во двор, на прогулку.

Я два раза видела Жанну через зарешеченное окно комнаты для свиданий. Я больше ее не мучила. Она выглядела бледной и подавленной, с тех пор как узнала об убийстве почтового служащего. Она поняла многое из того, что произошло в ее отсутствие, и даже улыбка, которую она старалась из себя выдавить, была какая-то потухшая.

Они провели экспертизу останков «эм-джи» на кладбище автомобилей в Ла-Сьота, до мельчайших деталей изучили жизнь Сержа Реппо. Они обнаружили, что бензобак был пробит умышленно, однако так и не вышли на след телеграммы. В конце концов я узнала, что шантажист блефовал: книги учета доставки телеграмм не существует. Должно быть, он заставил Мики расписаться в какой-то случайной тетради.

Я убила Сержа Реппо, чтобы помешать ему рассказать о роли Жанны, но и второе мое убийство оказалось напрасным. Она сама заговорила, после того как собрала нужную сумму на наших адвокатов.

Я во всем призналась, когда мне сообщили, что Жанна дала показания против себя. Мне предъявили обвинения в убийстве, но и ей тоже. Я видела ее несколько секунд, когда выходила из кабинета следователя. Мы столкнулись на пороге.

– Положись на меня, ладно? – сказала она. – Старайся держаться вежливо и думай хорошенько.

Она потрогала мои волосы и заметила, что они сильно отросли. Она сообщила, что меня повезут в Италию, чтобы получить дополнительную информацию для расследования.

– Веди себя в лучших традициях Мики, – добавила она. – Будь такой, как я тебя учила.

Она рассказала следствию все, о чем ее спрашивали, и даже больше, но ни словом не обмолвилась, и никто так и не узнал, что она вступила в сговор с Доменикой Лои. И я поняла, почему: если я промолчу, если я Мики, приговор будет не таким суровым. Мной руководила Жанна. И главной виновницей тоже будет считаться она.

Когда чернота вернулась, у меня появились долгие часы для раздумий.

Иногда я абсолютно уверена, что я Мишель Изоля. Я узнаю, что меня лишили наследства, что Доменика и Жанна сговорились меня убить. Сперва я решаю расстроить их планы, но потом, когда вижу обеих на вилле, меняю свое решение, переворачиваю их план в свою пользу и убиваю Доменику, чтобы стать ею.

Иногда я превращаюсь в До ради наследства, которого несправедливо лишила меня злопамятная крестная, чувствуя приближение смерти. Иногда я делаю это, чтобы вернуть утраченную нежность Жанны.

Иногда – чтобы отомстить, иногда – чтобы начать все сначала, иногда – чтобы продолжать мучить, иногда – чтобы забыть про собственные мучения. А иногда – и пожалуй, это самое вероятное, – чтобы получить все сразу, быть той, кто я есть, жить в прежней роскоши, но стать другой для Жанны.

Но случаются такие часы в ночи, когда я вновь становлюсь Доменикой. Серж Реппо солгал, Мики ничего не знала. Я ее убила. Поскольку огонь потух, не дойдя до комнаты, я подожгла гараж. И, сама того не подозревая, заняла место той, у которой как раз был мотив для убийства.

Но Доменика я или Мишель, в последний момент я оказываюсь в западне в горящей комнате. На втором этаже у окна я держу в руках охваченную огнем ночную рубашку, накрываю ею лицо и впиваюсь в нее зубами от боли – у меня во рту потом найдут обуглившиеся клочки материи. Я прыгаю из окна на ступеньки лестницы. Прибегают соседи. Жанна наклоняется надо мной, и, поскольку я непременно должна быть До, она узнает До в моем страшном, почерневшем теле – голова без волос, лицо без кожи.

Потом ослепительная вспышка света в клинике. Теперь я ни та и ни другая. Я третья. Я ничего не сделала, ничего не планировала, я не хочу быть ни одной из них. Я – это я. Ну а что касается остального, только смерть опознает своих детей.

Меня лечат. Меня допрашивают. Я стараюсь говорить как можно меньше. У следователя, у адвокатов, у психиатров, с которыми я регулярно встречаюсь во второй половине дня, я либо молчу, либо отговариваюсь тем, что не могу вспомнить. Я отзываюсь на имя Мишель Изоля и доверяю Жанне распоряжаться нашими судьбами, как она сочтет нужным.

Меня уже совсем не задевает злая ирония крестной Мидоля: по завещанию Мики положена ежемесячная рента, которую ей должна выплачивать Доменика, – ровно столько, сколько получает служащая в банке.

Мики… Двести раз провести щеткой по волосам каждый вечер. Зажженная сигарета, которая сразу же гаснет. Мики, которая засыпает мгновенно, как кукла. Мики, которая плачет во сне… Кто я, Мики или Доменика? Не знаю.

А если Серж Реппо солгал мне в гараже? Если, прочитав в газетах о пожаре и вспомнив про телеграмму, он все выдумал? Абсолютно все: и свою встречу с Мики на пляже, и вечер в баре Ле-Лек, и слежку, которую она якобы поручила ему до убийства… Тогда я До, и все произошло именно так, как мы с Жанной задумали. Габриель, упорно стараясь отомстить за свою девушку, потерял ее, а я потеряла сама себя, заняв место Мики, ведь только она была напрямую заинтересована в убийстве.

Доменика или Мики?

Если же Серж Реппо не солгал, значит, в ночь пожара ошиблась Жанна, она ошибается сейчас и будет ошибаться всегда. Я Мики, но она этого не знает.

Она этого не знает.

Она этого не знает.

Или же она знала с первой минуты, когда я была без волос, без кожи, без памяти.

Я схожу с ума.

Жанна знает.

Жанна знала с самого начала.

Потому что тогда все можно объяснить. Как только я открыла глаза под вспышкой ослепительного света, только Жанна приняла меня за До. Все остальные, с кем я встречалась, включая любовника и отца, принимали меня за Мики. Потому что я и есть Мики.

Серж Реппо не лгал.

Жанна и До вместе задумали убить меня. Я узнала, что они замышляют. Я убила До, чтобы стать ею, потому что ведьма-крестная сообщила мне, что изменила завещание.

И Жанна никогда не ошибалась. В ночь пожара она поняла, что ее план провалился.

Она знала, что я Мики, но ничего не сказала. Почему?

Я ошиблась, заполняя бланк в гостинице, потому что до пожара я училась быть До. Но я никогда не была До. Ни для Жанны, ни для всех остальных.

Почему же тогда Жанна ничего не сказала?

Дни проходят.

Я одинока. Одинока в своих поисках правды. Одинока в попытках понять.

Если я Мики, я знаю, почему Жанна пыталась меня убить. Мне кажется, что я знаю, почему уже позже она заставила меня поверить, несмотря ни на что, что я ее сообщница. Ей «наплевать на деньги, замолчи, умоляю».

Если я Доменика, у меня вообще ничего не осталось.

Во дворе на прогулке я стараюсь увидеть свое отражение в оконном стекле. Холодно. Мне всегда холодно. Мики тоже, кажется, постоянно мерзла. Из двух сестричек, которыми я не хочу быть, я все-таки скорее ощущаю себя ею. Интересно, мерзла ли Доменика, леденела ли всем телом от зависти и злобы, когда бродила под окнами своей жертвы – принцессы с длинными волосами?

Чернота возвращается. Надзирательница запирает меня в камере, где бок о бок обитают три призрака. Я в кровати, как в первый вечер в клинике. Я успокаиваю себя. В эту ночь я еще могу быть той, кем захочу.

Быть Мики, которую любили с такой силой, что хотели убить? Или другой?

Даже когда я Доменика, я в ладу сама с собой. Я думаю, что скоро меня увезут далеко отсюда – на день, на неделю, а то и больше, и что в конце концов у меня не все отняли: я увижу Италию.

Память вернулась к заключенной однажды январским днем, спустя две недели после ее возвращения из Флоренции, в тот момент, когда она подносила к губам стакан воды. Стакан упал на пол, но почему-то не разбился.

Ее дело слушалось в суде присяжных Экс-ан-Прованса в том же году. Учитывая состояние подсудимой в момент убийства Сержа Реппо, ее оправдали. Она была приговорена к десяти годам тюремного заключения за соучастие в убийстве Доменики Лои, совершенном Жанной Мюрно.

Во время судебного заседания она оставалась почти безучастной и чаще всего позволяла своей бывшей гувернантке отвечать на вопросы, которые задавали им обеим.

Выслушивая приговор, она побледнела и прижала ко рту ладонь в белой перчатке. Жанна Мюрно, осужденная на тридцать лет лишения свободы, привычным движением отвела ее руку ото рта и произнесла несколько слов по-итальянски.

Жандарму, который сопровождал ее обратно в камеру, она показалась гораздо спокойнее, чем в зале суда. Она угадала, что он проходил военную службу в Алжире. Даже смогла сказать, каким одеколоном от него пахнет. Раньше она знавала парня, который пользовался таким же. Однажды летней ночью в машине он сказал ей название одеколона – сентиментально-солдафонское, не менее мерзкое, чем сам запах: «Ловушка для Золушки».

Париж, февраль 1962