Я кинозвезда.

Актриса из меня никудышная. Но меня это мало волнует. Я делаю так, как мне велел Джикс. Чуть что, ору на всех и топчу свои очки.

К тому же у меня что-то вроде дальтонизма. Мой фирменный взгляд на экране – через контактные линзы. В грустных сценах достаточно просто вынуть их, и все обливаются слезами. А потом мне вручают «Оскара». Два раза подряд, как Луизе Райнер[8]. Первого – за фильм «Губы», второго – за «Ноги». Этими статуэтками можно с двух сторон подпирать книги на полке, но их недостаточно, чтобы тебя причислили к небожителям. В прошлом году в Балтиморе[9] я должна была вручать вазу Одри Хепберн. Когда забиралась на сцену, расквасила себе физиономию. И очень удачно! Эта мерзкая фотография попала на обложки всех журналов. Она оказалась даже в Корее: я обнаружила ее на дверях тамошнего сортира, когда объезжала с концертами американские воинские части. Если взорвется атомная бомба, а в Голливуде решат сделать ретроспективу моих фильмов, вот увидите, эта фотография еще попадет на афишу! На самом деле мне на все наплевать. И не потому, что у меня такой характер. Просто делаю то, что велел Джикс.

В то время, о котором идет речь, я еще не была звездой. Я снялась во Франции в четырех или пяти черно-белых лентах. Однажды меня затащили на частный показ какой-то из них. В конце первой бобины вся компания дружно храпела. Даже киномеханик. Даже я сама. Я вообще ничего не понимала, когда снималась в этих средствах от бессонницы. Больше уже я их не смотрела.

Нужно заметить, что киношники всегда стремятся все усложнить. Например, упорно стараются снимать шиворот-навыворот. Вот, скажем, история про три поколения семьи – ни за что не разберешь, с кем целуешься: с женихом или его внуком, догадаться можно только по парику, который на тебя напялили. И еще. С самого своего дебюта я отказываюсь играть старух. Как будто видишь себя в гробу. Начинаю тогда швырять в зеркало в гримерке все, что попадется под руку.

Короче говоря, вряд ли я сумею пересказать вам тот шедевр кинематографии. «Тулуза-как-то-там-еще», уже не помню точно, на какой именно вокзал тащился этот поезд. Если не перепутали сценарии и при выходе на площадку мне всучили правильный, то, короче, играла я танцовщицу, из тех, кто крутил задом и демонстрировал ляжки в парижских забегаловках в старые времена. Партнером у меня был недомерок в шляпе, художник. Конечно же, волочет меня в свою мастерскую, чтобы запечатлеть в чем мать родила. Тут мне на листе картона пишут какой-то дерьмовый текст, и я выкладываю ему всю свою историю, как в восемнадцать осталась с ребенком на руках. Для крупного плана мне вынули линзы, он смотрит на меня и до него доходит, что с его стороны гнусно заставлять меня дрожать от холода, как овечий хвост, ради его мазни. Поскольку с его росточком на меня ему не запрыгнуть, разве что только, если решат снять комедию, он даже не собирается на мне жениться, дарит мне все свое семейное состояние, чтобы я выкупила этот кафешантан, где пляшу. Вступают скрипки. Я становлюсь королевой Парижа и вся такая дребедень, но поезд так и не появился. Или сняла его запасная съемочная группа. Самое ужасное, что танцовщица из меня никакая. О моем партнере в роли художника лучше даже не вспоминать, его вообще дублировали. Рассказываю все это, чтобы было понятно, в какое дерьмо я вляпалась.

Неважно, но главное – именно в этом фильме, в первых эпизодах, меня заметили прихвостни Джикса. Заставили пересечь Атлантику. Сам он в жизни на съемках не появлялся, сценариев не читал, даже свои собственные фильмы не смотрел. Ясон, Айвенго, Христофор, Келли Сантакалас – вот его настоящее имя. Великий продюсер, очень хитрый, очень богатый, но человек жуткий. Не то чтобы он меня домогался – наоборот, даже пальцем ко мне не прикоснулся. Говорил, что я буду нести ему золотые яйца, и все. Но зануда редкостная!

Только он имел право принимать решения. В моем контракте он расписался на семьдесят семь страниц, перечислил все, что мне запрещено делать без его разрешения, начиная от замужества и кончая марками зубочисток. Если мне хотелось предаться плотским радостям в постели, я тоже должна была просить его позволения. Можете представить себе, что это за чудовище. Я часами изобретала всяческие уловки, чтобы улизнуть из дома и оторваться от армии шпиков, которых он приставил ко мне вынюхивать и высматривать.

Ни о чем другом думать не могла. Целыми днями перепрыгивала из одного такси в другое, моталась по Лос-Анджелесу, лишь бы спариться по-быстрому в каком-то задрипанном месте. То в примерочной мужской кабине, то в багажнике какой-то развалюхи на кладбище машин, то в клозете на бензозаправке, то в лифте здания комитета по укреплению общественной морали, прошла через все. А в мотели – ни ногой. Попробовала один раз и меня сразу же застукали в самый пикантный момент – высадили дверь номера. От ужаса меня всю зажало, а может, не меня, а того типа заклинило, короче, так схлестнуло, что больше часа нас не могли растащить. Думала, рехнусь.

Таков портрет Джикса во всей красе. Зато он снял меня в фильме «Шея» – цветная, музыкальная комедия, самая кассовая за год. После этого я и вошла в обойму. Певица из меня никудышная, но сценарист попался гениальный. Когда история начинается, я уже бывшая известная певица. Мерзавец, который бросил меня в двадцать лет с ребенком на руках, как-то во время ссоры так сдавил мне горло, что теперь, стоит мне открыть рот, впору открывать зонтик, а то камнями закидают. Говорю же, чистый гений. Я не хотела работать ни с кем другим, но он участвовал в забастовке, из-за которой весь Голливуд чуть не рухнул, и Джикс внес его в черный список. Короче, моя героиня – бедная крошка, ничего другого делать не умеет, разве только петь на какой-то провинциальной сцене «Даже не пробуйте, и так все получится». Чтобы прокормить своего мальчонку, она не гнушается любыми захудалыми захолустными мюзик-холлами Америки. Поэтому в картине фигурируют поезда. Я как полоумная мечусь между Западным и Восточным побережьями с обормотом, которому без конца хочется торта, да еще с тонной крема сверху, и дело кончается тем, что я пру кусок в вагоне-ресторане. К счастью, молодой шериф, который допрашивает меня черт-те где в Алабаме, узнает замечательную певицу, он до сих пор таскает в бумажнике мою фотографию и еще подростком пристрастился дрочить на нее. И вот тут-то сделан гениальный ход, сотни раз растиражированный в перепевах «Шеи»: я продолжаю открывать рот на сцене, но под фонограмму за сценой. Даже я сама аплодировала как сумасшедшая в голливудском кинотеатре «Чайниз» на премьере. Потом, как заведенная, повторяю ту же бодягу в захудалых кафешантанах, разве что на этот раз в вагоне-ресторане мальчонка запускает весь торт, целиком, прямо в рожу метрдотелю, который на меня донес. Становлюсь королевой Нью-Йорка и все такое, и дело кончается свадьбой, в которой участвуют две тысячи статистов и примерно столько же пожарников, которые пускают воду из брандспойтов, потому что я решила шутки ради спеть собственным голосом. После этой хохмы многие стали поговаривать, что «Оскар» у меня не за горами. Никто не поверил, что я так ужасно пою.

Тот же Джикс научил меня ремеслу.

– Когда не выходит роль, – повторял он, – скажи сценаристу, что фильм – говно, оператору, что свет слепит глаза, гримерше, чтобы заштукатурила тебя заново, всем остальным, что они мудаки, а мне – чтобы я больше вбивал денег в страховку. Режиссеру – ни слова. Дуешься на него, пока он не пришлет тебе сотню роз. Дюжину отдашь костюмерше, остальные швырнешь ему в морду. Можешь даже врезать ему по кумполу каблуком, укусить, двинуть ногой по яйцам, ему за это платят. Главное – чтобы больше не выступал. Ты всегда должна снимать твой фильм, – так он говорил. – Но не обязана пахать за них всех, не забывай.

И вообще в Джиксе было что-то особое. Он никогда не заставлял меня работать на публику, не платил профи, чтобы мне делали имидж, никакого такого маразма. Индивидуальность во мне никудышная. Люблю сидеть тихонько в своем углу. Да и сексом занимаюсь, только когда мне все время его запрещают. И Джикс, по-своему, меня понимал. После «Шеи» снял в «Глазах», еще одно кино, в котором я ничего не поняла, но осталась довольна – играла глухонемую, поэтому не пришлось учить текст. И хватит с меня! Он обещал, что даст перерыв на два года.

В последний день перед отпуском, между двумя эпизодами, я праздновала окончание фильма со съемочной группой. Действие происходило в сарае, когда я, рыдая, целовала сынишку, потому что его мерзавец-папаша бросил меня и женился на дочери владельца хлопковых плантаций. К этому моменту мы уже опорожнили не одну бутылку шампанского, поэтому я хохотала до колик. Даже когда вынули линзы, было ясно, что все будет заметно на экране. Ну и что? Слезы, смех – почти одно и то же. «Зрители не должны судить по твоей роже смеяться им ли плакать, – говорил Джикс, – иначе что бы делал Бастер Китон? А Рин Тин Тин[10], черт тебя побери!»

Собаку он даже не видел в кино, только слышал, что она заколачивает больше, чем Кроуфорд[11], и все.

Но слово он все равно сдержал. Только сцену отсняли, меня даже не стали разгримировывать, быстренько отвезли в аэропорт и погрузили в самолет в Майами. Той же ночью я уже спала на яхте Джикса под названием «Пандора», и когда проснулась, мы были посреди Атлантического океана.

Представьте себе огромную белую бандуру с моторами, уж не знаю во сколько там тысяч лошадиных сил, со всякими проходами-переходами, ваннами и медными светильниками. Джикс хотел совершить кругосветное путешествие. Это была цель его жизни. В Европе шла война, и мы плыли под швейцарским флагом. Когда я гораздо позже рассказала об этом, журналисты без конца мусолили сюжет о моем циничном чувстве юмора. Ни один из этих олухов не мог поверить, что у Швейцарии есть свой флот.

Команда «Пандоры» состояла из двенадцати человек, плюс две девушки из обслуги в футболках, едва прикрывающих зад, повар-француз и китаец, занимавшийся стиркой. Джикс еще таскал за собой личного психоаналитика, совершенно сдвинутую на Викторе Гюго и требовавшую, чтобы ее называли Эсмеральдой. К ней он тоже не прикасался. Она, кстати, утверждала, что ее вообще не тронул ни один мужчина. Ну и я для комплекта. Проводила время в полном безделье. Загорала. Спала. Играла с Джиксом в джинрамми. Он выиграл у меня пятьдесят три доллара и двадцать семь центов за те почти два с половиной года, пока мы плавали. Это к слову, чтобы было понятно, хорошо ли я играю. В шашки умею тоже. А вот в шахматы так и не научилась. Он играл с Эсмеральдой, а она развлекалась тем, что после трехчасового трепа в кабине Джикса плавала вокруг яхты. Даже акулы на нее не зарились.

В результате, я была очень рада, что оказалась вдали от всех этих студий, всех этих придурков, занудствующих по поводу волоска, случайно упавшего на ухо, или моего французского акцента, или из-за невпопад сказанного слова. В иностранных языках я совсем ни бум-бум, вот и скажите, что можно сделать, чтобы различать слова, когда читаешь с листа монологи о своей поганой жизни, которые к тому же написаны так, как произносится. Йа нимагу. Иногда целых пятьдесят строчек кряду. А потом, без линз или очков я цвета вижу неправильно. Чтобы доска мне казалась черной, она должна быть белой, а чтобы писать как бы белым, нужны черные чернила, тут либо все все путают, либо вообще на это плевать хотели. А меня заставляют пересниматься. Еще один дубль, и еще. И снова штукатурят рожу. И раздевают и заново одевают, потому что вспотела. И причесывают по новой, ну и что с того, что платиновая блондинка? Волосы у меня ни к черту, курчавые, приходится то и дело распрямлять. А еще прожекторами слепят, без них у меня якобы видны мешки под глазами. А еще подбадривают – злобно так, говорят «душечка», а сами растерзать готовы. И в конце концов я срываюсь и, как учил Джикс, начинаю вопить по-французски, топчу очки, хочу назад, домой в Монруж, чтобы каждое утро ездить на метро до Насьон и снова работать маникюршей. Я ведь на корабле обрабатывала им всем ногти – и Джиксу, и Эсмеральде, и этим двум профурсеткам-стюардессам. Джикс мне всегда говорил: «Ты просто создана для этого, как обидно, что кино создано для тебя». И в глазу у него – правда, только в одном, то в правом, то в левом, мелькало что-то, похожее на искреннюю жалость.

Завернули в Ирландию и сделали остановку в Корке, чтобы принять на борт лоцмана, потом решили пересечь Ла-Манш и плыть в Довиль, но в конце концов отказались от этого плана – небо кишмя кишело самолетами со свастикой, которые прошивали море очередями, так что было не прорваться. Мы двинулись вдоль побережья Бретани в надежде заправиться горючим, а в Ля Боле к нам подсели австрийский режиссер и французский актер, Джикс говорил, что на них можно будет сделать деньги. С актером я когда-то давно снималась в одной халтуре. Их сопровождала жена – одна на двоих, они звали ее Орел-или-Решка. Здоровенная тетка, выглядела впечатляюще и сзади, и спереди. Не закрывала рот, всякий раз силясь изречь нечто умное. Меньше чем за неделю она нам все уши прожужжала про какое-то дурацкое место на заливе Морбиан, если она правильно поняла, там ловят уже очищенные креветки – без панциря. В конце концов ее разговоров не выдержали даже моторы на нашей калоше, и те сломались.

Так все и случилось. В вопросах техники я ни бельмеса не смыслю, но, видно, матросы на «Пандоре» разбирались в ней еще хуже моего. Мы простояли на якоре два с половиной месяца, и за все это время они только демонтировали то, что не работало, и ждали запчасти, которые все не приходили. А когда пришли, оказались не те. Джикс выгнал старшего механика и телеграфировал, чтобы ему срочно направили на гидроплане не такого идиота. Самолет сбили немцы. Парней спасли, но посол Рузвельта разорался, министр Гитлера стал извиняться, а в газетах Лос-Анджелеса написали: «Трое рисковали жизнью ради спасения Шу-Шу из ада». А потом второй гидроплан опустился на воду рядом с нами, как огромная кувшинка. Новый старший механик принес новость, что запчасти вот-вот придут. Но увы, разбомбили завод, на котором их делали. К счастью, новый механик, а может, и китаец, который отвечал за стирку, заметил, что они вовсе не нужны. Короче, мы все лето, как фиалка в проруби, проболтались в океане, даже не имея права причалить – возле Косы двух Америк, между Олероном и Руайаном. Джикс говорил, что если бы ему удалось заманить сюда какого-нибудь сценариста, мы могли отснять своими силами недорогой фильм и прилично заработать на нем. Конечно, ни один из этих горе-храбрецов не согласился. Даже несмотря на то, что винный склад «Пандоры» был забит под завязку, а на борту крутились две суперсексапильные стюардессы, не говоря уж о главной приманке, Орлу-или-Решке. Один из них прислал телеграмму: «Мне очень жаль, Джикс, но что-то я это не чувствую. Сейчас делаю переложение «Трех мушкетеров», Селзник – продюсер еще тот, и если вы хотите, и т. д.». Ставлю сто против ноля, что чек, присланный в качестве аванса, он так и не вернул. Все они одним миром мазаны.

Со стороны наше положение казалось совсем не блестящим. Радио на борту работало двадцать четыре часа в сутки. Все на свете – от бульвара Сансет до бульвара Уилшир – были уверены, что мы погибли. Или что умираем от голода, попав в эпицентр двойной бури: морского шторма и военных действий.

На самом деле вообще ничего не происходило. Мы обосновались в уютной бухточке Морские короны, и каждый день двое матросов отправлялись на шлюпке привезти то, что нам требовалось. Вдалеке на прибрежных скалах даже были видны отдыхающие. Поначалу они подавали нам оттуда знаки, махали платками. Потом перестали обращать внимание. По радио сообщали, что моим компатриотам и их союзникам крепко надавали по шее, но ничего такого заметно не было даже в самый сильный бинокль. К тому же никто на яхте радио не слушал, один только Джикс, чтобы быть в курсе каких-то собственных дел.

В вечер перед премьерой фильма «Глаза», который мы закончили до отъезда, по всем радиоканалам с огромной помпой, проиграв национальный гимн США и Марсельезу, пустили мое обращение к большой семье американских кинематографистов, которое меня попросили записать на пленку.

Когда мы подписывали контракт, Джикс приказал мне говорить о себе исключительно в третьем лице. Я должна была изрекать фразы типа «Шу-Шу на вас наплевать» или «Шу-Шу не понимает, куда она засунула дурацкую правую туфлю». Причем, даже обращаясь к лучшей подруге Рэйчел Ди, которая продавала рубашки марки «Эрроу» в Лос-Анджелесе. Даже к ней. На сей раз в этой занудной речи он все-таки разрешил мне говорить по-человечески. Ужас! Но несмотря на помехи, пока мой голос передавался на другой край света, он звучал как «луч надежды во тьме обреченного на гибель мира» – так написали во всех бульварных газетенках. Я им зачитала то, что накарябали рекламщики Джикса, даже не словами, а буквами – как произносится, язык сломаешь, я запиналась на каждом слове, если в нем было хотя бы два слога. Потому и голос дрожал, про тех, кто слушал, даже не говорю. Сказала, что фильм «Глаза» больше всех затронул меня за живое, потому что роль немой в то трагическое время, которое переживают сейчас свободные страны, вышла за рамки моего «я» и все такое прочее. Сказала, как грустно, что я в этот вечер не с ними и что, возможно, еще долго буду далеко, но просила их хранить образ юной француженки, которую они приняли как свою и сделали символом нерушимой дружбы, связывающей наши великие страны со времен Лафайета[12]. Кажется, я еще упомянула Шарля Буайе, Эдварда Робинсона и Аннабеллу[13]. Черт побери! По понятным причинам не называя имен, я еще говорила о бежавших от нацистов режиссере и актере, оба безумно талантливые, которых подобрал Джикс. Удивительно, почему в мою речь не включили Орел-или-Решку и ее беспанцирных креветок.

Кстати, еще до того, как мы вышли в море, выяснилось, что «Глаза» уже принесли больше денег, чем «Шея», хотя я там даже не пела. Каждое утро за завтраком Джикс получал новые цифры и тут же все пересчитывал. Потом смотрел на меня с каким-то странным выражением лица и говорил:

– Вот были бы у нас на борту Бен Хехт[14] или хотя бы кто-то из этих гарвардских недоумков, который накропал бестселлер, а теперь дрочит в какой-то каморке на студии «Фокс», мы бы всем дали прикурить.

Я-то как раз была в полном восторге, что тут нет тех, кого он назвал. Лучший отдых в моей жизни! Раз мы не могли сойти на берег, меня не заставляли таскаться по развалинам каких-то там церквушек неслыханной красоты или наряжаться (разве что на ужин), или разглагольствовать о болезнях и политике, или лобзать кучу сопляков на руках у их мамаш или старперов, от которых несет мочой, или выслушивать всякий бред, или говорить о себе в третьем лице, или еще что-то в таком же духе. Я только должна была загорать на корме яхты, отгороженная огромным полотнищем, чтобы не смущать матросов, которым в диковинку вид голой бабы. Уж поверьте, у меня под рукой было все, что требуется, – шоколад, содовая, масла для загара, колода карт, рассчитанных на выигрыш, сигареты «Кэмел», четыре пары корректирующих очков, в которых видно на пятьдесят сантиметров и до бесконечности, книжка о выращивании растений в горшках, ведерко с кубиками льда и последнее письмо от матери, адресованное Жермене Тизон, абонентский ящик 424 в Сен-Жюльене-на-Океане.

Не было такого времени в моей жизни, о котором я бы так грустила, не считая своего детства в Монруже, когда стоило только открыть рот, как мне клали туда конфетку. До четырех лет каждый ребенок – звезда. А потом вас уже бесконечно шпыняют. Я знаю секреты счастья так же хорошо, как содержимое своих карманов, приходится превратиться в кенгуру, чтобы не выронить их. В один прекрасный день у меня родится дочь, это когда у меня уже не останется частей тела, о которых можно будет снимать фильмы. Пусть она плачет, кричит, скандалит, болеет желтухой, все равно она будет маникюршей. Даже если мне придется каждое утро провожать ее на работу, опираясь на статуэтки «Оскаров», как на костыли, выталкивая ее пинками в зад, – это уже будет, как титры моей заглохшей карьеры в конце фильма. Пусть меня четвертуют, если я кривлю душой.

Так вот, короче, лежу я уже полдня на корме «Пандоры», чинно загораю в чем мать родила, платиновая блондинка а-ля Джин Харлоу, дремлю на своем матрасе, ни о чем не думаю, и тут все и началось. Не помню уж точно, какой это был год, месяца тоже не помню. Думаю, 40-й год, сентябрь. Но если вы скажете, что дело было в августе, спорить не стану. Если скажете 39-й или 41-й, тоже возражать не буду, мне наплевать, просто подумаю, что вы ошиблись.

В любом случае, было тихо как во сне. В это время солнце на горизонте бывает круглым и зеленым. Раздался плеск волн, я неожиданно открыла глаза и села. Смотрю через дырку в спасательном круге, торчащем над бортом «Пандоры», и передо мной открывается такой кадр: прямо на меня плывет человек – одет во все черное, а вода вокруг красная. Я схватила свои коррекционные очки, напялила их и вскочила на ноги.

Этот тип был на последнем издыхании. Я поняла это, когда взглянула на его руки, сведенные судорогой, и увидела, что он идет ко дну, пуская пузыри. Я бросила ему спасательный круг вместе с веревкой и еще с какими-то двумя привязанными к нему тросами. Я могла бы кинуть и капитанский мостик, но его не оказалось под рукой. Он минуты две путался во всем этом, пытался забраться на борт и срывался в воду, уставившись на меня безумными глазами, и при этом все время стонал:

– Мэмэ, мэмэ!

Или же это была просто молитва, которая ничего ровным счетом не значила.

Короче, когда ему удалось подтянуться, зацепившись за борт, я перетащила его на палубу, как куль с мокрым бельем. Опустилась на колени. Я увидела, что это долговязый парень лет двадцати восьми – тридцати, что его рубашка лакоста вся розовая от крови. Какое-то время он только плевался, кашлял и пыхтел, как боксер на ринге. Потом с мольбой посмотрел на меня своими большими темными глазами и прошептал, не переставая икать:

– Прошу вас, не надо никого звать. Я сбежал из крепости. Я ранен…

Я совсем не знала, что делать. Я тогда даже не вспомнила, что из одежды на мне только очки. Он сказал, испугавшись моего ужаса, который разглядел в них:

– Клянусь вам, меня осудили за преступление, которого я не совершал.

У него отовсюду стекала вода, но кровь больше не шла. Под рубашкой была неумело сделанная перевязка. Он повторил:

– Прошу вас.

Ему так хотелось расположить меня, что он потрепал меня по плечу и углубился в ложбинку между грудями. Я легонько ударила его по руке и спросила:

– Можете опереться на меня и встать на ноги?

Он благодарно моргнул в ответ. Я поднялась, натянула купальный халат и начала творить глупости.

Скоро должно было смеркаться, и я решила, по крайней мере, где-то спрятать его до темноты.

Я с огромным трудом сначала затащила его на нижнюю палубу, а потом спустила еще ниже – в трюм. В глубине коридора, между машинным отделением и резервуарами с горючим, была каморка, куда свалили непонятно чем набитые мешки и всякую рухлядь: банки с краской, старую лошадь с карусели, отжившие век шезлонги и так далее. Тусклая лампочка, потолок такой низкий, что нужно наклоняться в три погибели, но это было единственное место, куда никто на яхте никогда не заглядывал, разве что психоанальная дура Джикса захочет здесь погарцевать с китайским бельемоем, если не найдет более достойной кандидатуры для супружества.

Я уложила бедного парня на мешках. Ненадолго оставила его одного – пошла к себе в каюту за одеялом и какими-то медикаментами. Когда я вернулась, единственное, что осталось на нем, – это обручальное кольцо на левой руке, все остальное он снял и повесил сушиться на трубе, а сам устроился в уголке на двух драных матрасах. Он лежал в такой же позе, как в материнской утробе. В этом закутке было невыносимо жарко, а у него зуб на зуб не попадал.

Я развязала его ужасную повязку. На груди ниже плеча у него была рана, к счастью, далеко от сердца, и такая же сзади, но больше диаметром. Морская вода хорошо их промыла, но я все-таки протерла их спиртом. Он закрыл глаза и не мешал мне, даже не стонал. Я наклеила ему два пластыря с мазью – получилось необыкновенно красиво, как блины со сметаной, и аккуратно и туго перевязала торс, я этому научилась в скаутском отряде в Монруже. Лечить мне нравится почти так же, как делать маникюр.

Одна из двух стюардесс по имени Толедо раньше была медсестрой. Мы все время об этом говорили. Она многому меня научила, но иногда и я могла кое в чем ее превзойти. Например, ставить банки. Если бы за это давали «Оскара», их у меня набралась бы целая армия.

Когда я закончила, а он согрелся под своим одеялом, я спросила, как его зовут. Он ответил слабым голосом:

– Фредерик. Зовите меня Фред, если так удобнее, но это напомнит мне тюрьму.

– Сколько вы там пробыли?

– Шесть лет.

– А как сбежали?

– Не могу сказать, ведь если меня схватят, я смогу этим воспользоваться еще раз…

Он снова прикрыл глаза.

– Отдыхайте. И будьте спокойны, сюда никто не придет. Вы голодны?

Он отрицательно покачал головой.

– Завтра, когда как следует отоспитесь, будем думать, что делать дальше.

Он не ответил, уже заснул.

Вечером после ужина я зашла взглянуть на него. Выглядел он неплохо, только разговаривал во сне. Из той околесицы, которую он нес, я смогла понять, что речь идет о каких-то качелях, помидоре и бортовом колоколе. Он отчетливо произнес: «Вы что, зануды, колокол проглотить решили?» И сжал кулаки, как для драки.

На следующий день он по-настоящему бредил.

Я должна была рассказать о нем кому-то на «Пандоре». Я чувствовала, что не способна решить что-то сама. Потом мне пришлось подкупать почти каждого, чтобы те ничего не выболтали, но я скажу вам кое-что очень важное: можете использовать мои показания, как вам заблагорассудится, можете написать роман, можете снять фильм, в котором роль Шу-Шу сыграет какая-нибудь актрисулька с вытравленными волосами, меня это все волнует не больше, чем прошлогодний снег, но я ни за что не скажу вам, кто именно на яхте помог мне прятать Фредерика. Некоторые еще работают на Джикса, и я не хочу, чтобы он внес их в черный список, если не хуже. Разве что скажу, это не Эсмеральда, не Орел-или-Решка, не стюардессы – Толедо и Бесси, иначе говоря, никто на это мерзкой посудине из тех, кто принадлежал бы к женскому полу. Я, конечно, всего-навсего умственно отсталая кинозвезда, но мне хватает соображалки, чтобы не доверять женщине. Даже моя лучшая подруга Рэйчел Ди, которая продавала рубашки марки «Эрроу» в Голливуде, меня подставила. Довольно гнусно. Просто так, ни за что. Чтобы покрасоваться самой.

Так вот, значит, этот кто-то спустился вместе со мной взглянуть на раненого.

Лавернь, повар-француз. Он сам признался. Во всяком случае он уже давно не работает у вышеназванного продюсера. (Примечание Мари-Мартины Лепаж, адвоката суда.)

Решили еще сутки подождать. Я снова перевязала его. Принесла еще два одеяла. У Фредерика был жар. Он говорил нам в минуты просветления: «Нужно немедленно отплывать. Нужно ехать. Иначе я так и не доберусь. Колокол будет звонить без конца, и у меня не хватит времени».

Через день ему стало лучше. Я принесла ему еду. Он чуть-чуть поел, выпил много воды. С него градом лил пот, но ему по-прежнему было холодно. Я его переодела. Он смотрел на меня невидящими глазами. Он путал меня с какой-то женщиной, которую хорошо знал, я это чувствовала, но ни разу не назвал по имени. Он называл меня: «красавица», «козочка», «тростинка», «малыш», «деточка», «цыпленочек» и «крошечка». Не знаю почему мне казалось, что он обращается к одной и той же женщине. Но его здорово прихватило. А потом еще два дня, и он стал здоров. Честное слово, просто чудо.

Сначала на закате, как уже вошло в привычку, я спустилась узнать, как рана, как температура, как душевный настрой. Он стоял в коридоре трюма перед дверью в свою каморку. Он сказал:

– Мне хотелось размяться. В этой крысиной дыре я даже выпрямиться не могу.

Температура была 37,2. Рана – просто сказка. Но настроение оказалось ни к черту, стоило мне сказать, что ночью мы снимаемся с якоря, а раз теперь он здоров как бык, то его присутствие на борту нежелательно. Он даже может воспользоваться спасательной шлюпкой и плыть к берегу, их тут столько понатыкано, одной больше, одной меньше. Я сыграла эту сцену шикарно – как в фильме «Глаза», когда шпики дают мне ручку и бумагу, а я все-таки не закладываю мерзавца, который наградил меня ребенком. Теперь еще один человек на яхте был в курсе, поэтому мне хотелось, чтобы он поскорее смылся.

– Но куда? – спросил он. – Прошу вас, если вы ночью отплываете, вы могли бы разрешить мне пробыть здесь еще совсем немного. Выкинете меня где угодно за пределами Франции и никогда больше обо мне не услышите.

Помню, мы были вдвоем в каморке, он лежал на затасканном матрасе, я сидела на полу возле него в олимпийском купальнике из магазина «Сакс» – в белом в синюю и красную полоски и в своих окулярах. И тогда он неожиданно спросил меня:

– А вы не можете на секунду снять очки?

Я сняла. Я заранее знала, что он обопрется на локти и будет смотреть на меня с этим мерзким видом, будто стараясь вспомнить, в каком вонючем такси он обжимал меня как-то ночью перед Рождеством. Следующий вопрос за всю свою жизнь я по утрам слышала чаще, чем здравствуйте-как-дела:

– Скажите, я не мог видеть вас в кино?

Я ответила, как обычно:

– Мог, если не шутишь, а поточнее?

Действие происходит к гостиничном номере, дешевом, но чистом (черно-белая пленка).

Молодая женщина с платиновыми волосами закрывает за собой дверь и прислоняется к ней. В глазах слезы. Она выглядит очень соблазнительно в дешевеньком, промокшем от дождя платье.

Молодой водитель грузовика, который в этот момент пакует чемодан, оборачивается, на его лице удивление и восхищение этим неожиданным вторжением. Старая, но чистая майка выгодно подчеркивает его мускулатуру.

Она (патетически): Я скажу правду, истинную правду!.. Мой муж бросил меня с ребенком на руках. Я должна была отдать мальчика в пансион и пойти работать! Но он не мог, просто не мог жить взаперти! Он сбежал! И прятался у бабушки!

Крупный план – молодой водитель грузовика очень взволнован. Протягивает руку.

Камера поворачивается к женщине, она направляется к нему, потрясенная.

Она: Нет, у меня хороший мальчик! Но он все время делает глупости. Поджигает бумагу и кидает из окна. Ходит по крышам и не думает, что может сломать черепицу.

Снисходительная улыбка молодого человека. Он держит ее за плечи. Заставляет присесть на краешек кровати. Ясно, что он хочет поцеловать ее, но не смеет.

Она (удрученно): Мне сказали, что его нужно отдать иезуитам. Он умный, он всего добьется! Но у меня нет средств!

Плачет.

Молодой человек с решительным видом расхаживает по комнате, руки в карманах своей застиранной, но чистой спецовки.

Он: Послушайте меня, дорогая. Я всего-навсего простой шофер грузовика. Меня тоже воспитывали социальные службы. Но могу сказать только одно – я никогда не боялся работы!

Становится перед ней на колено. В кадре два профиля в контражуре. Постепенно слышится мелодия их первого вальса.

Он: Любовь моя, будьте моей женой! Ваш сын станет моим. Он будет учиться у иезуитов. Я буду водить свой грузовик по любым дорогам, в любую погоду…

Она в слезах бросается в его объятия, обезумев от счастья.

Музыка нарастает, камера медленно отъезжает, и в кадр попадает прикроватный столик, на нем играет на цимбалах игрушечный слоник, купленный для мальчугана, при первом их знакомстве.

КОНЕЦ

Взрыв эмоций.

Я говорю беглецу, что это действительно я в какой-то ранней нетленке. Названия не помню, но партнером был Мэтью, который сейчас здесь, на борту. Поскольку предполагалось, что действие происходит в Марселе, мы снимали в Ницце во время карнавала. Мальчишка, который играл моего сына, потерялся в толпе, и мы так его и не нашли. Поэтому он не появляется больше в кадрах. Срочно вызвали сценариста, тот подсластил пилюлю – отправил парнишку в пансион. Предпочитаю не знать, куда бы он определил меня, если бы я тоже потерялась.

С тяжелым вздохом Фредерик надает на матрас, руки на затылке и говорит мне:

– Нам этот фильм показывали в крепости. Честно признаюсь, я плакал.

Он прячет глаза, делает вид, что не знает, куда смотреть, но я-то понимаю, что он хочет разжалобить меня, чтобы остаться на яхте до следующей стоянки. Джикс решил, что мы отплывем не раньше полуночи. Почему, понятия не имею, даже сегодня. Во всяком случае у меня оставалось много времени, чтобы подумать за ужином.

Я так ловко выпрямилась, что сильно стукнулась головой об этот гнусный потолок. Каждый раз, как я попадала в эту каморку, у меня искры сыпались из глаз, ни разу не вышла, чтобы не набить шишку. Я выругалась, а Фредерику сказала, что мне пора одеваться, а там видно будет…

Дашь палец, всю руку откусят.

Неловко вспоминать, что произошло во время этого прощального обеда. Мне никогда не бывает стыдно, но даже сейчас не хватает духу обо всем рассказать, лучше сразу перейти к следующей сцене. Поймите правильно: мне трудно вовсе не потому, что вы можете продать эту историю «Конфиденшл», тираж бы только удвоился, особенно если ее перепечатает «Таймс». Трудно произнести вслух. Мне, кстати, было бы проще все сыграть, правда, нужно быть чертовски талантливой, чтобы, не вдаваясь в подробности, донести всю подлость рода человеческого и до какой-то дряхлой старушенции, и до ее правнучки, явившихся посмотреть этот фильм только потому, что на «Верную Лэсси» стояла огромная очередь.

Неважно, заткну себе уши, чтобы не слышать, что я буду нести.

Прежде всего обстановка. Салон «Пандоры» – сплошная бронза и красное дерево. Большой овальный стол накрыт белой скатертью, сервировка – английский фарфор, канделябры. Жарко. Открыли иллюминаторы, и пламя свечей колеблется от дуновений воздуха.

Ну и наконец, действующие лица: мужчины в смокингах, женщины в вечерних платьях. Джикс во главе стола – седая шевелюра, недовольная мина, под рукой ортопедическая трость и полсотни стеклянных флаконов с лекарствами – профилактика от всех болезней. Я сижу напротив на другом конце стола в черном воздушном платье, контактных линзах, бриллиантовом колье, на безымянном пальце нефритовое колечко – память о моих дебютах, руки и ресницы – в полном ажуре, чувственные губы, а знаменитые платиновые волосы блестят на свету.

Справа от Джикса – Эсмеральда в белом платье, роскошные грудь и плечи, золотистая кожа, волосы взбиты на лбу, зеленые глаза, почти такого же цвета, как мои, высокомерный вид особы, которая по двести долларов за сеанс кому хочешь запудрит мозги. Слева – Орел-или-Решка, рост сто восемьдесят, семьдесят килограммов розовой плоти, затянутой в красное – мечта тореадора – платье, голубоглазая блондинка, детский ротик, груди – просто полушария, никогда не видела ничего подобного – устрашающие буфера, колышутся, выпирают из декольте, целятся прямо в вас, неотступные, как дурной сон. В любом случае слишком жирно для одного мужика. Поэтому по обе стороны от меня восседают двое мужей: режиссер Франц Стокаммер, зачесавший назад свою единственную волосину, ему полтинник, но очень спортивного вида, галльские усы, хищная морда, и Матье, двадцатипятилетний актер, вновь сооруженные нос и зубы, улыбка, как у Гранта, мускулы, как у Гейбла, бархатный взгляд, как у Рафта, голос, как у Буайе, и тем не менее очень славный малый.

Было бы нечестно не упомянуть о присутствии двух босоногих стюардесс, которые подают на стол, из всей одежды на них только фирменные футболки и пилотки «Пандоры». Брюнетка – Бесси, блондинка – Толедо. Я уже говорила, что подружилась с Толедо, потому что у нее диплом медсестры. Бесси тоже мне очень нравилась, но без взаимности. Даже не могу сказать почему. А может быть, именно поэтому.

Значит, сидели мы там и ели, уж не помню, что именно, в полной тишине, только подливали шампанское. Я пью только содовую или шампанское. Так решил Джикс. Втихаря, когда удается, не могу отказаться и выдуваю огромными стаканами воду со льдом. Утверждают, что это вредно для желудка, печени и сосудов, но у меня железное здоровье, а вода еще никому не вредила. Мы все молчим, но только потому, что простояли все лето на якоре и, кажется, уже обо всем переговорили. Иногда Орел-или-Решка, отрезая себе кусок окорока, которого хватило бы на троих, произносит какую-то чушь, но ее давно уже никто не слушает. И тут я вдруг заявляю:

– Матье, Шу-Шу просит ее извинить. Как называется тот фильм, в котором вы с ней снимались?

Он глотает кусок, морщит лоб и отвечает:

– «Материнская Голгофа»?.. Нет-нет, перед прокатом название поменяли. Кажется…

– «Красавица и дальнобойщик», – вставляет Стокаммер тоном, не допускающим возражений, даже не подняв глаз.

– Это мой фильм? – спрашивает Джикс со всем свойственным ему презрительным выражением лица. – Тогда у него другое название.

Именно в тот момент, когда Джикс произносит эти слова, я подскакиваю на стуле, вытаращив глаза. Кто-то схватил меня под столом за щиколотку. Я слышу, как Матье восклицает:

– Вспомнил! «Брошенная жена»!

Теперь уже никаких сомнений: чья-то рука медленно гладит мою ногу, продвигаясь наверх, от шелковых чулок бьет электрическими разрядами. Я нарочно роняю салфетку и наклоняюсь, чтобы ее поднять. Слышу голос Стокаммера:

– Да нет же!.. «Брошенная мать»!

Я приподнимаю уголок скатерти и кого я вижу? Нелегальный пассажир стоит под столом на коленях возле открытого люка, ведущего в трюм яхты. Рука на моем колене уже лезет мне под юбку. Ему там очень тесно, вывернул шею, лицо перекошено. Улыбается смущенно и грустно, но очень горд собой.

Я выпрямляюсь в полном обалдении. Джикс раздраженно выносит вердикт:

– Мать, жена – одна сатана! С таким названием даже расходы на пленку не окупишь!

Я чувствую, как рука беглеца поднимается еще выше. Открываю рот, чтобы что-то произнести. Хочу отодвинуться, но не могу. Теперь чувствую уже не одну, а две руки. Они осторожно, очень осторожно раздвигают оборки, которые принесли мне славу. Ласкают бедра выше чулок. Невозможно выдержать. Уверена, что этого наглеца сейчас обнаружат. Джикс выбросит его за борт. А потом двадцать лет не будет со мной разговаривать. А Матье изрекает:

– А я вот думаю, может быть, «Ради моего мальчугана»? Или что-то в этом духе?

Держаться достойно, сохранять достоинство! Не могу произнести ни слова, но расплываюсь в светской улыбке, оказаться на этой посудине в два миллиона долларов и еще выпендриваться! Чувствую, что платье, юбка уже задраны до самой талии. Руки подбираются к трусикам. Собираются туда залезть. Слышу, как я шепчу умоляюще:

– Не надо, пожалуйста!

– Шу-Шу права, – говорит Джикс. – Никогда не надо включать сопляков в название или на афишу. Разве что эту толсторожую Ширли Темпл. Иначе провал. И еще. Нужно запустить туда пуделя или чечеточника, тогда сбор обеспечен.

Я стараюсь не двигаться на своем стуле, но приходится. Если я хочу помешать этому подонку стянуть с меня кружевную нашлепку или, наоборот, помочь мне от нее отделаться, а может, и то и другое одновременно, я должна перекатиться с одной половинки попы на другую, короче, невозможно понять, что творилось у меня в голове.

Только намного позже один из собратьев Эсмеральды объяснил, что же произошло в глубине моей подсознанки в тот вечер. Он сказал вежливо, но устало, что уже много лет ему приходится выслушивать подобное, что это сексуальные фантазии всех женщин и именно с этим чаще всего обращаются к этим психоанальным шарлатанам. Иногда эти сцены происходят в пиццерии на Палм Спринг, иногда – на дне рождения соседки, бывает даже – в Белом доме, потому что до того, как стать страховым агентом или третьим помощником оператора на студии Юниверсал, ваш муж мечтал выбиться в сенаторы. Короче, всему виной это христианское лицемерие, которое у всех нас в крови. Он считает, что таким образом я хотела разом покончить со своей прежней жизнью; на глазах у всех, но при этом незаметно для присутствующих, и чтобы, если возможно, при этом какой-то тип стоял на коленях у меня между ног, чтобы тем самым я еще и унижала его мужское достоинство.

К тому же я, оказывается, гнусно воспользовалась тем, что бедолага бежал с каторги. И, чтобы полностью проявить свой сволочизм, я оправдывала себя тем, что якобы не хотела его выдать. Да если бы Эсмеральда или Толедо или любая баба сказала бы такое, я бы дала им прикурить или потребовала, чтобы их направили прямиком в газовую камеру. Пусть меня четвертуют, если смогут доказать, что целую неделю этот мозгоблуд пытался вдолбить мне что-то другое. Потом, поняв, что теряет свое время и мое терпение, он пытался навалиться на меня на своей знаменитой кушетке, но тут я унизила его мужское достоинство, нанеся по нему удар своей лодочкой на шпильке, призвав на него благодать божью (уверена, что римско-католическая апостольская церковь меня не осудила).

– Мне кажется, мы ушли куда-то не туда, – вдруг воскликнул Стокаммер и швырнул свой нож поперек тарелки. – Название состояло из одного слова!

Мои трусики уже опустились на щиколотки и продолжают ползти ниже. Я чувствую, как мне раздвигают колени, прохладные губы касаются моей кожи со внутренней стороны бедер. О том, что происходит дальше, лучше не говорить, можете сами домыслить. Тем хуже, я сломалась. Оперлась локтями о стол, подпираю руками подбородок, из всех участников разговора у меня самый внимательный вид, но знаю, что глаза у меня вот-вот закатятся, а изо рта вырвался стон.

– Вам нехорошо, Шу-Шу? – спрашивает Эсмеральда с подозрением.

Отвечаю, собравшись изо всех сил, на выдохе:

– Нет-нет… Жарко… Она больше не может… Не может…

– Чего вы не можете? – настаивает эта сучка.

Теперь все смотрят на меня. Матье галантно вынимает бутылку из ведерка со льдом.

– Хотите шампанского?

Я с трудом могу его разглядеть через запотевшие линзы, практически ничего не вижу. Шепчу:

– Да-да!.. Да-да!

Он наливает мне в бокал шампанское.

Я должна вытянуть ноги. Я хотела бы остановить Матье. Чувствую, как скольжу по стулу, а все взгляды устремлены на меня. Я знаю, что теперь меня уже ничто не остановит. Умоляю:

– О да! Еще! Еще!

– Еще? – переспрашивает ошеломленный Матье откуда-то издалека.

Я поплыла. Шампанское переливается на скатерть. Кто-то что-то говорит. Я слышу свой голос – какой-то хрип, нескончаемое даааааааааа – откидываюсь назад, ноги вытянуты, напряжены, и это длится, длится, я не хочу, чтобы оно закончилось, ну, короче, сами знаете, как это бывает.

Когда я немного прихожу в себя, я полулежу, опершись на спинку стула, наполовину съехав под стол, руки висят как у тряпичной куклы. Все с некоторым недоумением меня разглядывают, и, чтобы выглядеть нормальной, я делаю над собой усилие, хватаю бокал, но, не успев донести до рта, расплескиваю половину содержимого себе на грудь. Пью при полном молчании окружающих. Ни слова, пока я вынимаю линзы, тру глаза и обмахиваюсь оборками платья, чтобы легче дышалось. Потом Джикс снова берется за еду и подытоживает:

– Да ладно! Если фильм оказался прибыльным, какая разница, как он назывался!..

Нет смысла рассказывать, какой разнос я устроила своему гнусному насильнику чуть позже, когда спустилась в его каморку, чтобы отнести ему еду. Как только дверь закрылась, а я вдвое согнулась, касаясь потолка, и сурово сказала ему:

– Вам не стыдно?

Он, как обычно, лежал на матрасе, заложив руки под голову. Может быть, ему и было стыдно, но не слишком. Он ответил мне не слишком убедительно:

– У меня уже шесть лет не было женщины. Шесть лет!

– И вы считаете, это дает вам право вести себя со мной так, как вы повели, когда, спасая вас, я не могла ни звука произнести, ни защищаться?

Но попробуйте читать мораль голодному дылде, выше на голову Орла-или-Решки. Я его интересовала теперь только потому, что держала в руках поднос с едой.

Пока он ел целого цыпленка, груши в сиропе и опорожнял бутылку «Медока», я подсела к нему. Не могла поверить, глядя на него, что он так мерзко со мной обошелся. У него были изысканные манеры, несмотря на то что ел он руками. Пока он приканчивал вино, устремив взгляд куда-то в пустоту, я сказала:

– Я из Монружа, а ты откуда?

– Из Марселя.

– Чем ты занимался до ареста?

– Ничем. Сам себе хозяин.

– Женат?

Он с недовольным видом спрятал руку с обручальным кольцом за спину. Произнес безапелляционно:

– Не говорите о ней! Это мое личное дело!

Я не настаивала. Взяла поднос, собираясь уйти. Он удержал меня за руку. Но не агрессивно, скорее наоборот. Вздохнул, отвернувшись:

– Простите меня. Она святая. Все эти годы ждала меня. Уверен, что ждет до сих пор. Само постоянство. Ее так и зовут – Констанс[15].

Он лежал добрых две минуты, погрузившись в меланхолические воспоминания о своей половине. Какие люди все же странные! Когда я увидела, что он с таким сожалением думает о другой, то почувствовала какую-то слабость в животе. Так у меня обычно начинается. Конечно, под столом он вел себя омерзительно, но, в общем-то, как лицо незаинтересованное, сам-то он вряд ли остался удовлетворен… короче, я расстегнула молнию на спине. Единственное, чего мне хотелось, это дать ему возможность получить удовольствие, восстановить справедливость… Можно было подумать, что с этой молнией я открыла секрет, над которым асы механики бились уже несколько месяцев: стоило мне ее тронуть – все на «Пандоре» вдруг пришло в движение! Взвыли машины, зазвонил колокол, заскрипела мачта, и мы вдруг начали перекатываться с борта на борт.

От неожиданности я выпрямилась, еще раз получила потолком по голове и сказала мечтательно:

– Черт возьми, плывем!

Я проковыляла к двери. Прежде чем выйти, застегнула молнию и сказала Фредерику, что судьба решила все за меня и чтобы он ждал высадки на следующей же стоянке.

Совсем недавно, завершив свой подвиг, крысеныш скрылся из салона в подполье так же незаметно, как туда пробрался, даже не побеспокоившись, что бросает меня с голой задницей. Испытывая теперь благодарность, он достал из кармана брюк мое кружево и протянул мне на кончике пальца. Я натянула, использовав всю гамму целомудренных телодвижений и специально перепутав зад и перед, пусть будет, о чем мечтать до следующего дня.

Не знаю, свела ли я его с ума, но сама я так долго ждать не могла. Стоя в три часа ночи на палубе в унылой ночной рубашке, я сказала себе, что глупо тратить жизнь на созерцание под луной одиноких сельдей, заплывших в эту лужу, спустилась в трюм, разбудила его, спящего голышом под своими одеялами, и, разумеется, мы разыграли отличную партию.

Ну вот. Теперь вы знаете почти все, кроме конца.

Это звучит как шутка, потому что между этим первым разом, когда я валялась с Фредериком на грязном продавленном матрасе на широте Руайана, и последним – на другом конце света в роскоши на острове Рождества, прошло немало дней, ночей, недель и месяцев. Если бы снять из этого кино, на экране маячил бы дурацкий календарь, с которого на дикой скорости облетают листки, и он наложен на силуэт «Пандоры», отважно разрезающей волны. Боясь, что зритель не сразу разберется, что к чему, нужно, наверное, добавить, причем не поднимая цену на билеты, пунктирную линию, которая движется по старинной морской карте, только и всего. Джикс говорил:

– Когда зритель знает начало любовной истории, то ему хочется побыстрее дождаться, чем все закончится. Остальное – чтобы подкинуть работу режиссеру, дать повод оператору наставлять так и эдак камеру, ну и чтобы фильм делал сборы.

Я, как и он, вдоволь наелась этими movies[16]. Чем они короче, тем быстрее можно пойти развлечься, но это уже не кино, это моя сволочная жизнь, и я постараюсь рассказать вам о ней немного больше.

Прежде всего мне так и не удалось высадить с яхты нелегала, который этому отчаянно сопротивлялся. Первая стоянка была в Лиссабоне. Вместо того чтобы меня разжалобить, сказать, что он поражен в самое сердце, Фредерик попросил оставить его на борту, потому что не говорит по-португальски. Мужская сдержанность! Должна признаться, что пределом его нежности и лицемерия были: «Ну ты даешь!», «Бедненькая Шу-Шу», а чаще всего – «Ну ты даешь, бедненькая Шу-Шу!» Однажды в приступе тоски он мне сказал, что если меня потеряет, то ему будет очень жалко. Я вам об этом расскажу по ходу дела, но вы ничем не рискуете, если узнаете, что, наливая себе бокал в тот вечер, он высказал то, что было на душе.

Я – девушка особая, таких, как я, всего пять или шесть миллиардов на Земле. Вот я и нафантазировала себе идеал мужчины – пусть он храпит по ночам, неважно, какой он: высоченный или карманного размера, красавец или замухрышка, богатый или бедный, дурак или умный, главное, чтобы был моим, не слишком задиристым и очень-очень ласковым. Если подпустишь к себе раз, то потом уже никого другого не захочется. Я знаю, что на свете наберется двести девяносто три женщины всех рас и религий, в том числе консьержка дома 486 по бульвару Писай-Кипятком в Париже, Франция, которые не разделяют моего мнения и скажут вам, что я вру и что теперь уже невозможно пересчитать всех, кто пользовали меня в каморке для хранения швабр на четвертом этаже отеля Беверли Хилз, но мне наплевать, пусть подавятся от зависти. И если я не зацепилась на всю жизнь за своего первого ухажера, как, впрочем, и за последнего, то только потому, что все они были дикие зануды, занятые только борьбой за выживание, ну и к тому же постоянные, как флюгеры на ветру. Если быть честной, попадались и такие, кто плохо переносил мои выверты перед съемками и железной рукой посылали туда, откуда я пришла, даже в метель и на мороз. Случалось, что все кончалось абортом. Господи, как же я ревела, пока не появлялся следующий придурок!

О Фредерике я даже говорить не могу, мне сразу становится плохо. После плюшевого мишки Пинко это был самый лучший подарок в моей жизни, просто милость божья. Мишку я получила на день рождения в три года, он был со мной до восемнадцати, когда холуи Джикса запихнули меня на корабль «Нормандия», чтобы в Америке посмотреть, есть ли во мне звездная начинка. Когда я вышла в Нью-Йорке, то засунула его куда-то среди багажа, анкет и всяких таможенных деклараций. Джикс нанял кучу детективов, уверена, что не соврал, я даже просила показать мне чеки, но моего любимого зверика так и не нашли. В то время я была жуткой снобкой. Первый класс, охапки цветов, обеды за капитанским столом, от всего этого могла закружиться голова. И неважно, что я засыпала после нескольких эпизодов этой халтуры, благодаря которой стала знаменитой, но я так сходила тогда с ума, что все решили, что у меня украли ребенка. Джикс обещал кучу денег тому, кто найдет Пинко здоровым и невредимым, и поместил объявления во все бульварные газетенки. Хорошо, что его приятелям, членам Сената, удалось убедить его отказаться от кампании по распространению закона Линдберга на плюшевых медведей[17]. В первые недели я тоннами получала посылки с медведями всех цветов и оттенков, но моего так и не нашли, а новых отдали в Общество защиты детей на Филиппины. Это я к тому, как хорошо мне было с Фредериком.

На Гибралтаре англичане перерыли Пандору сверху донизу, будто проводили археологические раскопки пирамиды Хеопса. Мой драгоценный прятался в вентиляционной трубе. Потом целых три дня приходил в себя от приступа клаустрофобии. Уж поверьте, в одну кабину лифта я с ним ни за что бы не вошла. Впрочем, сомневаюсь, чтобы он вообще на нем когда-нибудь поднимался, даже чтобы понять, чем лифт отличается от лестницы.

Во всяком случае я специально упомянула пирамиду Хеопса. Джикс хотел осмотреть ее и другие, поменьше, чтобы построить декорации в студии, а Стокаммер снял бы фильм. Я буду играть искательницу приключений в шортах и, чтобы прокормить сынишку, раскопаю мумию, нашпигованную бриллиантами. Но Джон Кэррадайн или Бэзил Рэтбоун попытается любыми способами украсть мою добычу, и до того, как появится Рэй Милланд, чтобы починить свой старый драндулет, севший в пустыне, я не смогу вылезти на свет божий. В общем, представляете себе идею. К счастью, Средиземное море превратилось в стрельбище для военных кораблей, и нам пришлось изменить маршрут. По радио все советовали возвращаться домой, в Америку, но Джикс ответил, что маленькому-плюгавенькому австрийскому капралу не удастся нарушить его планы, и тогда плавание растянули еще на полгода – мы должны были обогнуть Африку.

Не думайте, что все это время Фредерик просидел, скрючившись в три погибели в трюме. Через неделю, когда я немного пришла в себя, он практически переехал в мою каюту или, точнее, во все три, которые я занимала на капитанской палубе напротив апартаментов Джикса. Он возвращался в свою каморку только утром, когда Толедо приходила убирать. Несколько раз она натыкалась на валявшуюся в каюте мужскую одежду, наверное, думала, что я подцепила кого-то из матросов, а может, и всю команду, кто знает, но ни разу словом не обмолвилась и виду не подала – ее личико, свежее, как огайское яблочко, оставалось бесстрастным.

Причем, кроме небольших чаевых, которые здесь приняты, я никак ее не благодарила. А вот матросы – те просто ненасытные. На каждой стоянке мне приходилось искать американский банк, они пили из меня кровь, но только в виде наличных. За исключением китайца-бельемоя. Он вынудил меня дать обещание, что за его молчание я целый час буду демонстрировать ему мой передок, ну и все остальное. Но он якобы до меня не дотронется. Будет только смотреть. Целый час. Правда, больше я его не видела, вы скоро узнаете, чем закончилась эта история. Но если я с ним повстречаюсь в закоулках какого-нибудь Чайна-тауна, я тут же затащу его в комнату, забитую часами, чтобы он воочию увидел, что я девушка честная. Я называю его только потому, что его уже нет среди служащих Джикса, и к тому же он даже не спросил меня, почему я хотела подкупить его. Я просто попросила его ничего не говорить. Если сперва он клюнул на наживку, то потом оказалось, что сам рубил под собой сук.

Короче, через какое-то время все на свете, ну или почти все знали, что среди нас находится нелегальный пассажир. Не знал только Джикс и его дамочки. Самая безмозглая из четверых в конце концов заметила, когда прошло уже много месяцев, ну и все испортила.

В начале зимы мы встали на якорь в Касабланке. Загадочный город, кого там только ни встретишь: как только в ночных заведениях появляется какой-нибудь тип в немецкой форме, тут же все начинают распевать «Марсельезу». Я это, правда, увидела в одном фильме, когда вернулась в Америку, а то иначе даже рассказать было бы нечего. Фредерик не хотел выходить на берег, боялся, что его сцапают солдаты Петена, ну а я вообще не люблю эти туристские штучки. Как и на всех стоянках, куча адвокатов и всякой челяди поднималась на борт и запирались с Джиксом в каюте на целые дни, иногда даже по ночам не выходили. Он занимался тем, что продавал какую-то авиарухлядь, точно не знаю. Он редко говорил о чем-то, кроме фильмов. Сперва я спросила Фредерика, что он об этом думает. Он ничего не думал. Остальные, впрочем, тоже, они берегли свои извилины для игры в скрабл.

Год заканчивался очень спокойно на стоянке в порту, за исключением последнего дня. Во время подготовки к встрече Нового года в День святого Сильвестра французские морские пехотинцы явились обыскивать «Пандору», и Фредерик едва успел забраться в свою вентиляционную трубу. Редкая удача, потому что на этот раз наверняка искали именно его. Мне стало стыдно за своих компатриотов. Я имею в виду не солдат, выполнявших свой долг, кстати, не слишком при этом усердствуя, а офицера армии Виши, занудного и туповатого майора Мадиньо. Должно быть, им самим было невдомек, что именно они ищут на корабле, а что еще интереснее, на корабле под швейцарским флагом. Когда я описала их начальника Фредерику, то, придя в себя от изумления, он сам назвал мне его имя. Поняв, что эта скотина преследует его на противоположном берегу Средиземного моря, он стал дрожать еще сильнее, чем в Гибралтаре, но клаустрофобией тут и не пахло, он дрожал от ярости. Он сказал мне:

– Если в один прекрасный день я окажусь с ним лицом к лицу, я его придушу, и пусть это будет мое последнее доброе дело.

После отбоя тревоги мы весело отпраздновали Новый год. Ровно в двенадцать я расцеловала каждого по очереди. Потом сняла контактные линзы и, оросив щеки слезами, велела им продолжать без Шу-Шу, поскольку она предпочла бы уединиться в своей каюте, вспомнить мамочку и школьных подружек, оказавшихся в оккупированной стране, и все такое прочее. Для такой дерьмовой актрисы, как я, сыграно было на редкость удачно. Даже Эсмеральда отвернулась, чтобы скрыть эмоции, которые задели ее каменное сердце. Даже Орел-или-Решка заподозрила, что речь идет обо мне, а не о креветках. Даже единственный волос на голове Стокаммера немедленно встал дыбом, как в те добрые времена, когда Гарбо была немой, а сестры Гиш и Глория Свенсон подчинялись ему. Про реакцию славного Матье говорить не буду, вы скажете, что я все приукрашиваю.

Нужно заметить, что во время моего соло, очень кстати, играли «Прощальную песнь»! Она еще продолжалась, когда я уже заперлась в своей каюте, прильнув ненасытными губами к губам Фредерика. Один из подкупленных мною, кто именно, не скажу, приготовил все необходимое: икру, фуа-гра, омара, индейку с каштанами, шампанское и бордо урожая 1928 года. Фредерик, как и все остальные, получил подарки, например, ярко-синий вязаный свитер ручной работы с белыми вставками, доставленный с суши, который потрясающе ему шел. Увы, он даже не мог его надеть, потому что носил только матросскую форму с надписью «Пандора» на груди, на случай, если вдруг столкнется в коридоре с Джиксом или его приспешниками. Только дважды я видела его в этом проклятом свитере: в ту ночь, когда он его мерил и сказал, что напоминает ему его детский, когда он учился в коллеже у иезуитов, и второй раз, но о той ночи мне не хотелось бы вспоминать.

Ему, естественно, нечего было подарить, кроме самого себя, но я осталась жутко довольна. Он тоже, мне кажется, хотя к концу все было испорчено, и не без помощи вина. Он надрался и начал вспоминать свою жену. Говорил, что хочет вернуться, правда, каким образом – одному богу известно, – в это захолустье в департаменте Сены и Марны, где он ее оставил, чтобы только тайком, переодевшись в бродягу, полюбоваться на ее ангельское личико в окне, об остальных бредовых идеях говорить не буду. Мне пришлось играть на редкость отвратную роль, но я изо всех силах старалась отговорить его. Во время суда его жизнь буквально висела на волоске. Если он вернется в эту дыру, то там наверняка ничего хорошего его не ждет. Наконец он грустно произнес:

– Ты права, Шу-Шу. В любом случае, она от меня видела только страдания, для нее же лучше, если она меня забудет. Уж от поклонников у нее наверняка нет отбоя.

Вы, наверное, думаете, что у него улучшилось настроение, когда он представил себе, что девушка перестанет ткать ковер, как Пенелопа, и бросится в кровать соперника? Вовсе нет. Чтобы улучшить настроение, ему потребовалось бордо. И вот я ему наливаю последний бокал, потом предпоследний. В четыре утра из него потекли слезы вперемешку с воспоминаниями юности, площадь Дофина, где он познакомился с машинисткой Констанс, когда приехал в Париж поступать в Сорбонну, номер в гостинице на улице Шевалье-де-ля-Бар у подножья лестницы Сакре-Кер и гадкий абажур, в котором он вырезал звездочки, чтобы было покрасивее, – и вот тут двое голых ханжей уже чувствовали себя на небесах. Я говорила, что понимаю его. Говорила, что прекрасно понимаю и что мне почти так же больно, как и ему. Предлагала ему воду из холодильника. Все говорила, что могла. А он в ту ночь произнес ужасные слова, что если он меня потеряет, то будет сильно жалеть. Черт возьми, у меня текли настоящие слезы и капали в шампанское, я уже плохо соображала, где мы находимся, собиралась вызывать такси и хоть ненадолго поехать с ним в эту Сену и Марну, и если его святоша не захочет им поделиться, пусть забирает целиком, а я вернусь в Мон-руж и отравлюсь газом. Короче, оба дружно дошли до ручки. В сумерках проснулись на полу, лежали на ковре поперек друг друга, даже теперь не помню, кто сверху, кто снизу.

Понятно, что от Касабланки у меня остались сильные ощущения, но я была в восторге, когда мы снялись с якоря. Потом Канары. Шесть недель. Куча закрытых – не сезон – отелей и бассейны без воды. Куча лавчонок, в которых продаются фигурки апостолов из поддельного камня, можно собрать коллекцию. Пальмы, урны, и все говорят по-испански.

Дакар неподалеку – это кошмар. Сначала оказалось, что у нас нет права пришвартоваться, исключение – небольшой островок напротив, ни за что не догадаетесь, что там находится. Каторжная тюрьма. Что ж в том удивительного, что Фредерик на меня злился? Хотя именно в Дакаре мне удалось обзавестись кинопроектором со звуком, чтобы в анфиладе трех моих кают смотреть фильмы. Джикс скупил все дерьмо, которое крутили в Африке. В «бентли», который он велел выкрасить в белый цвет и написать его имя на дверцах, мне привезли кучу фильмов, причем каждый из них – не меньше трех десятков бобин. После этого я не могла ни шагу ступить, ни пробраться в клозет, ни открыть шкаф, ни вылезти из ванны, не рискуя сломать себе обе ноги. Не упоминайте при мне фильмы «В старом Чикаго», «Додж-Сити», «Ганга Дин», «Маленькая принцесса», «Мистер Смит едет в Вашингтон», ну и конечно, мистера Дидса, мистера Чипса и мистера Хаксли[18], где бы они ни находились, а главное – Христа ради – ту старушонку, которую безуспешно пытаются поймать в поезде. Честно скажу даже сейчас, я бы их всех на куски растерзала. А за роль в фильме «Глаза» меня тоже нужно четвертовать и выбросить на помойку.

Фредерик был на седьмом небе. По десять раз кряду он крутил один и тот же фильм на экране из простыни. А поскольку меня клонило в сон уже на первом показе, то он мне по десять раз пересказывал одну и ту же сцену, в которой Дитрих, жертвуя жизнью, спасает Стюарта, который успевает выхватить револьверы, и как она целует его перед смертью и знаменитым жестом стирает отпечаток своей губной помады. Если я на свою голову замечала ему, что простыня существует не только для того, чтобы болтаться на стене, он час со мной не разговаривал. А если и говорил, то сообщал мне, что я неблагодарная тварь, которой посчастливилось добиться успеха на самом прекрасном поприще в мире, а теперь я же и плюю в колодец, и что как актриса я ноль без палочки, он это признает, но взгляд у меня обалденный, могу искусить самого дьявола, а буфера вообще вылезают из кадра, а ноги такие, что на них можно просто повеситься, задница – самая соблазнительная на свете, особенно в облегающем платье, а что касается всего остального, то если будут продолжать снимать отдельные фильмы о лучших частях моего тела, то я умру раньше, чем они успеют запечатлеть то, что дозволено лигой общественной морали, и что это тоже кино, короче, что я полная дура.

Потом уже я долго не открывала рта, и он раскаялся в сказанном. Очень усталым, нежным-пренежным тоном сообщал мне притворно-униженно, что он полный невежа во всех областях: в музыке, живописи, литературе и даже в разведении домашних растений, что его единственной культурой был кинематограф, но и там он полный профан, и что он не виноват в том, что появился на свет после прибытия этого чертового поезда на вокзал Ля-Сьота[19].

Ну что на это можно возразить? Я так боялась показаться ему еще большей дурой, что стеснялась спросить, при чем тут Ля-Сьота, мне потом Матье объяснил. По крайней мере, теперь я знаю, как зовут мерзавца, из-за которого я маюсь. Будем справедливы. В этом кинохаосе старых пленок, которые Фредерик ни под каким видом не желал ни выбросить в море, ни держать где-то за пределами нашего жилого пространства, было одно утешение: сцена на второй бобине «Глаз», в которой предполагается, что я должна отдаться в сарае. Там я все более и более вяло сопротивляюсь насильнику: не могу кричать и все такое прочее. Каждый раз, когда он ее прокручивал, я бесконечно разыгрывала эту сцену с ним, ну точь-в-точь, так же в ужасе таращила глаза. Ну а потом уж был и на моей улице праздник.

В Либревиле, в Габоне, в дополнение к нашей швейцарской тряпке на мачту привесили сине-бело-красный флаг с лотарингским крестом, в мою честь. Он так и болтался там до конца плавания. Вы наверняка видели эту фотографию либо в приемной у зубного, либо в парикмахерской, где я его лобзаю, причем так жадно, будто собираюсь проглотить. На башке у меня нелепый блин с помпоном, сама в матросской тельняшке, из-под которой выглядывает родинка на правой половинке попы. Все журналы перепечатывают ее, когда речь идет о моей жизни, на пару с фотографией моего бесславного падения во время награждения Хепберн. Ну а в иллюминаторе на самом заднем фоне над китайцем, который лыбится, не разжимая губ, можно разглядеть лицо Фредерика. Изображение размыто, узнать его трудно, но тем не менее это он, всегда лезет туда, куда не надо.

Я часто задавала себе вопрос: откуда у мужиков, даже отнюдь не глупых эта идиотская привычка? Если подсчитать все случаи, когда я неожиданно возвращалась в каюту, потому что забывала там пилку для ногтей или что-то другое, думаю, что сто раз из ста я заставала Фредерика, стоявшего, будто приклеенный, перед моим любимым иллюминатором, и в девяносто из них прямо у него перед глазами отсвечивала задница либо Толедо, либо Бесси в крохотных трусишках, которые почти лопались, – девицы, стоя на коленях, драили палубу. А в оставшиеся разы, когда они не мыли пол и отсутствовали, не знаю, куда он смотрел, но можем поспорить на раздевание, и вы точно останетесь в чем мать родила, что, наверное, Эсмеральда, нагнувшись, искала свою говеную сережку. В жизни не встречала бабу, которая так часто теряла бы свои серьги. Если когда-нибудь вы подниметесь на самую неисхоженную вершину Гималаев и где-то среди кактусов наткнетесь на пропавшую драгоценность, положите ее в конверт без адреса. Даже самый тупой почтовый служащий догадается на ощупь, что письмо с сережкой – для психоанальной подруги Джикса.

Неважно, и так понятно, что все мужики сдвинутые. Попадись им даже старая швабра, на которую не польстился бы даже мой дед, который в этом деле был спец, и то им приспичило бы поглазеть на ее задницу, это сильнее их, природа играет. Я, кстати, никогда не злилась на Фредерика за это его умственное расстройство. Смирилась, только изредка намекала, что он извращенец, сексуально сдвинутый, мерзкий развратник, руки себе отбила о его локти, которыми он трусливо прикрывал свою мерзкую ханжескую рожу, пока пыталась врезать ему куда следует своей лакированной лодочкой на шпильке, в результате, как водится, топтала собственные очки.

Самое немыслимое, когда понимаешь, что именно он разглядывает на той моей знаменитой фотографии. Мой зад! Представляете? Он ведь имел его в своем полном распоряжении двадцать четыре часа в сутки, я могла бы снять трусики и продемонстрировать ему предмет вожделения с любого ракурса, не успей он даже попросить меня, я заранее была согласна на все, что взбредет ему в голову, позволила бы проделать с ним что угодно, разве что дуть в него не дала бы, так нет, этого ему мало, нужно выкручивать шею перед иллюминатором, чтобы подглядывать за мной, прямо сгорая он нетерпения, в ожидании, когда эта мерзкая тельняшка задерется и будет видна родинка на правой ягодице. Вы что-то понимаете в мужчинах? Я – нет. Просто бездонная пропасть, нырнешь – и с концами.

Луанда, Ангола. Ничего хорошего. Пальмы, мусор. В День независимости прошли мыс Доброй Надежды, помню, потому что это был день рождения Фредерика. Тридцать лет, а ему все неймется заглядывать под юбки. Когда мы пристали в Порт-Элизабет, я сделала ему подарок: еще десять фильмов, в их числе «Мария-Антуанетта», которую он и без того знал наизусть, и «Женщин». Днем и ночью только и разговоров было, что о Норме Ширер. Совсем был от нее без ума. Я познакомилась с мисс Ширер год назад на вечеринке, на которой пробыла не больше десяти минут, а она произнесла в мой адрес пару любезных слов. Для него это было целым событием. Я без устали повторяла эти слова, подражая голосу его кумира, так старалась приукрасить все новыми и новыми подробностями эти бесконечные десять минут, что они до сих пор снятся мне в виде кошмара, и я просыпаюсь в холодном поту. К тому же «Мария-Антуанетта» со всеми титрами – это жуткая тягомотина. Пятьдесят тонн одних бобин. Пытаясь расчистить от них хоть какое-то пространство в моей ванной, Бесси нажила радикулит.

Пропускаю Ист-Лондон, Дурбан, Лоренсу-Маркиш. Пальмы, мусор, только названия меняются. Уж не помню, в каком богом забытом месте все решили отправиться на сафари, а Джикс воспользовался этим, чтобы смотаться туда-обратно в Америку. Мы с Фредериком остались на «Пандоре» вместе с экипажем, и это оказались лучшие дни из всего нашего ужасного путешествия. Он мог сколько душе угодно болтаться по палубе, болтать с парнями, удить с ними рыбу. В оставшееся время мы плавали, катались на водных лыжах, ходили обедать на берег в какой-то сарай, где даже не было электричества. Я всегда любила свечи на столе и свечки в церкви.

Когда я была маленькая, мне казалось, что это придает роскошь. В этой забегаловке, освещенной сотней огоньков, я чувствовала себя более скованно, чем в «Максиме». Она называлась «Колесо крутится». У хозяина-француза шея была закована в железную арматуру, как у Эриха фон Штрогейма[20] в фильме, правда, у этого были усы и одет, как голодранец.

Не передать, какой меня обуял ужас, когда мы в первый раз попали туда. Как только этот тип увидел Фредерика, он выхватил из-под стойки огромный револьвер, намереваясь его убить. Гонялся за ним вокруг дома и стрелял, уверена, что по-настоящему, и каждый раз, когда они появлялись в дверях и мчались по залу, как психи, Фредерик кричал мне:

– Осторожно! Осторожно!

И пинком загонял меня под стол, так что я теряла равновесие, а на следующем круге все повторялось снова. Когда пули кончились, роли переменились. Теперь Фредерик гонялся за этим типом, который свирепел, потому что боялся. На сей раз этот тип ронял меня на пол, правда, сперва на какую-то секунду использовав как прикрытие. В тот вечер я поняла, какую боль и чувство несправедливости должны испытывать бедные куски ветчины в бутерброде, зажатые между двумя кусками хлеба.

Впрочем, плакала здесь я одна. Если я правильно поняла, этот тип раньше работал лесником. Фредерик познакомился с ним в Шаранте сразу, когда сбежал из тюрьмы. Когда весь этот цирк закончился, они стали выпивать вместе, а потом начали обниматься. Так и не объяснили, что между ними тогда произошло, хотя из-за этой истории пришел в негодность мой белый полотняный костюм, а сама я заработала кучу синяков. Чисто мужские дела. Хочется верить, что они не поладили на почве браконьерства. В охотничьих делах – я совсем никудышная, мухи не обижу, разве что она меня укусит, но я не такая дура, какой меня представляют. И если вспомнить их по-детски простодушные лица, когда я затрагивала эту тему, у меня возникло подозрение, что дичь, из-за которой они рассорились, – это какая-то женщина, наверняка носившая шелковые чулки. Если бы речь шла о кролике, они ни за что бы не помирились.

Короче, это все равно было хорошее время – наша долгая стоянка. Я уже не помню ни имени этого типа, ни названия места, какая-то там бухта в Мозамбике, а вот ортопедический воротник, который ему поддерживал подбородок, назывался «Минерва». Когда нам хотелось сойти на берег, Фредерик говорил:

– А не заглянуть ли нам к Минерве?

А когда они не могли договориться, скажем, о войне, де Голле или еще о чем-то, тот тип говорил:

– Пой-МИ НЕРВЫ не железные…

И оба хохотали, хлопая себя по ляжкам, будто это была самая смешная шутка на свете. И еще одна шутка была, тоже уржаться какая смешная… Когда я садилась, приходилось следить за юбкой и блузкой, поскольку Минерв не упускал случая засунуть свою мерзкую лапищу, умолчу из стыдливости, куда именно, каждый раз, восклицая при этом фальцетом:

– Какая мягонькая, ну просто перепел очка.

А Фредерик, вместо того чтобы призвать его к хорошим манерам, тоже заходился от хохота, и оба, держась за бока, изо всех сил хлопали себя по ляжкам и даже икали от смеха, короче, все стены тряслись. Я боялась, что они так задохнутся. Говорю вам, тайна, покрытая мраком, эти мужики.

Джикс вернулся через три недели к моему дню рождения, 11 августа. Вот уже три года я дальше двадцати одного не продвигалась, как он и требовал, но мне-то исполнилось двадцать четыре. Сегодня, после всех манипуляций, я совсем потеряла счет своим годам, но по-моему, мои официальные двадцать пять, которые я афиширую и сегодня, тянутся бесконечно. Неважно, главное, что Фредерик был не в себе от восторга, и я объясню почему: Норма Ширер! Она тоже родилась 11 августа в районе Уэстмаунт в Монреале, а в каком году, он сказать не пожелал. Ведь правда, есть фатальные совпадения в этой жизни? На деньги, которые он выиграл в карты у Минерва, он подарил мне обезьянку-уистити, которую назвали Чита, хотя это был мальчик. Но тот вскоре сбежал, попробовав местную кухню, наверное, осознал, в какой банде приматов оказался. Он исчез до того, как вернулись охотники, и я почувствовала огромное облегчение.

На самом деле Чита особо не рисковала. Как-то вечером они, пыхтя и понурившись, вылезли один за другим из гидроплана, измочаленные, замызганные, обозленные, недовольные. Проохотившись целый месяц в самом сердце Танганьики, они вернулись без всякой добычи, если не считать Бесси.

Не знаю, как все произошло. Сами они – тем более. Похоже, у них кончились патроны, когда они пытались отогнать антилопу, на которую запрещено охотиться. В результате этой джигитовки в качестве трофея им досталась Бесси с простреленными ногами. Они отнесли ее в первый форпост цивилизации на брезентовых носилках, которые Толедо сама сшила. Теперь бедняга лежала в больнице в Дар-эс-Саламе, далеко на севере, Стокаммер оставил ей две тысячи долларов на обратную дорогу домой во Флориду, когда она поправится. Джикс сказал, что он поступил совершенно правильно. Толедо хотела, чтобы мы плыли в Дар-эс-Салам и дожидались, пока Бесси выздоровеет и сможет вернуться на яхту, но он велел ей зайти к нему в каюту, откуда она вышла с заплаканными глазами, потеряв свою работу.

Тогда наняли другую стюардессу, очень услужливую негритянку, завернутую в какие-то цветастые одеяния, откуда торчала одна голова, разговаривала она не больше, чем я в «Глазах». Знала только итальянский, вернее, какой-то диалект, на котором уроженка Абиссинии могла изъясняться в Мозамбике. Она получала много любовных записок от матросов, а меня просила переводить. Я старалась жестами объяснить ей, чего каждый из них от нее хочет. Жалко тех, кто не понимает слов… К счастью, она хорошо понимала, потому что песенка была одна и та же. Она качала головой, грустно улыбаясь, нежно вздыхая, и показывала, что ответить. И здесь тоже все было достаточно однообразно. Сначала я вежливо сообщала претендентам на фирменной бумаге «Пандоры», чтобы они отвязались или попытали счастья с нашим бельемоем, но требования становились все более и более настойчивыми и конкретными, и, в конце концов, я ограничивалась тем, что писала поперек листка – «иди на фиг», а она ниже рисовала «Диди».

Не стану биться об заклад, что она все-таки не пала под этими атаками, пока мы пересекали Индийский океан. Ее язык пополнился сомнительными американскими ругательствами, а сама она старалась не только узнать, кто сегодня стоит на вахте, но и заменить Толедо, чтобы самой убирать мою каюту и потихоньку лямзить мое нижнее белье, которое подходило к цвету ее кожи. Она потом клала его назад в шкаф всегда выстиранным и хорошо отглаженным, тут ее не упрекнешь, но при этом достаточно логично предположить, что с Фредериком она дела не имела. Во-первых, я прекрасно знаю его почерк, во-вторых, он говорил по-американски так же хорошо, как, скажем, я играю на тромбоне. В-третьих, и такое не придумаешь, единственную негритянку, которую он знал близко, он тер марсельским мылом, чтобы отмыть краску.

Короче, мы умчались из Африки, как малахольные, курс на Сейшелы, Мальдивы и Индию. Речь о том, чтобы взглянуть на пирамиды, уже не шла. Джикс сказал, что ничуть не хуже, а даже лучше, если перенести действие фильма Стокаммера в индуистские храмы, декорации дороже стоить не будут, даже удастся сэкономить, и все такое прочее. Я буду играть искательницу приключений в шортах, которая, чтобы прокормить своего мальчугана, посягает на статую Кали, нашпигованную бриллиантами, но Ротбон или Каррадин, а возможно, и Бикфорд, если не будет получаться по срокам, в общем, кто-то из них захочет отобрать у меня добычу, и вот с помощью динамита этот подлец приводит в действие священный вулкан. И пока бедный Рэй Милланд чинит свою таратайку, развалившуюся прямо в зарослях джунглей, у меня есть все шансы быть заживо похороненной лавой. Напряженное ожидание. Только в самом конце должны решить – умру я или нет, поэтому снимают оба варианта. Шу-Шу говорит, что Шу-Шу этим просто потрясена, и уходит в свое подполье к Фредерику. А остальные, даже когда стоит прекрасная погода, каждый вечер устраивают мозговой штурм в салоне – ломают головы над названием фильма.

Разумеется, проводят полную инвентаризацию моих органов – от темечка до пальцев ног. Стокаммер утверждает, что чертова кость или мышца, которой озаглавят фильм, должна иметь прямое отношение к фильму. Джикс не видит никакой связи, Орел-или-Решка – тем более. Эсмеральда поддерживает и тех и других. Матье с ней заодно. В конце концов пусть меня пристрелят, как стюардессу Бесси, если я вру, но они разобрали на части все мое тело, расписав каждый орган на отдельной бумажке, и бросили в капитанскую фуражку. И как вы думаете, что вытащили оттуда? Губы. Гениально! Они все думают, что это будет триумфом следующего года, поздравляют друг друга, как старушки, которые испекли лучший торт во всем церковном приходе. Шу-Шу говорит, что Шу-Шу этим просто потрясена, но настаивает, чтобы они придумали какой-то ход и привязали ее губы к этой истории.

Я знаю ремесло наизусть, это не сложно. С таким названием им придется платить нанятому писаке за каждый поцелуй, который я успею запечатлеть за восемьдесят минут экранного времени. Начну с Милларда, осчастливлю Каррадина, Ротбона, Бикфорда, Питера Лоре и Бориса Карлоффа, придется включить сюда и статую Кали, чтобы из нее посыпался жемчуг, ну а напоследок всю деревню индийских статистов, которые подобрали меня, когда я выскочила из самолета в пылающей одежде, не забыть еще жрицу, отличающуюся странными нравами, а апофеоз – страстный поцелуй с крокодилами. О чем это я? Этот подонок заставит меня целовать взасос лаву, жуткий символ, который якобы поглощает тебя. И каждый раз им кажется, что не хватает правдоподобия, и они требуют переснять эпизод, и в результате меня впору будет показывать в ярмарочном балагане среди монстров – безротая женщина, – ну а каким образом она ухитряется есть, написано на табличке возле клетки.

И знаете, что меня спасло? Какой поворот судьбы избавил меня от всех этих ужасов? Я расскажу. Можно было ожидать всего, но только не это. Японцы начали бомбить Перл-Харбор.

В жизни не видела, чтобы Джикс проронил слезу или не мог с чем-то справиться, ну а тем более чтобы он потерял присутствие духа: а в тот день он час сорок висел на телефоне с Голливудом и даже не спросил, как прошли съемки накануне. Примерно в девять вечера по местному времени, когда один из матросов наклонился к нему и сообщил новость, у него в левом глазу блеснула слеза. Потом он попросил соединить его с Лос-Анджелесом. Потом заперся в своей каюте.

К завтраку на следующее утро он уже пришел в себя. Сообщил нам, что япошки – ублюдки, но что наши авианосцы, к счастью, в момент атаки находились на Гавайях и что отныне, пусть даже если война продлится еще десяток лет, он абсолютно уверен в победе. Мы входили в Бенгальский пролив.

Он сказал нам, что мы должны забыть о Калькутте, в любом случае там очень грязно, шумно и вообще ничего интересного. Чтобы вернуться домой, мы отклонились от курса в направлении Сингапура и Филиппин.

Думаю, что все обрадовались такому решению, хотя в это грустное время никто не осмеливался радоваться открыто. Я спросила Фредерика, что он об этом думает. Он ничего не думал, потому что не знал, как его примут в Америке. При нем не было ни паспорта, ни других документов. Он плохо представлял себе, что он выиграл, совершив это долгое плавание, после которого ему предстояло провести всю оставшуюся жизнь уже не во французской, а в американской тюрьме, в окружении горемык, даже не говоривших на его языке. К тому же он не знал, какая в Америке жратва.

Вообще-то глупо заранее волноваться. Все всегда бывает не так, как себе представляешь.

Прежде всего Джикс отказался идти под швейцарским флагом. Он сказал:

– Швейцария существует для того, чтобы защищать деньги, а не трусов. Я греко-французский еврей, гражданин Америки, и горжусь своим происхождением и своей родиной.

Тогда все собрались на верхней палубе, чтобы присутствовать при подъеме звездно-полосатого знамени. Джикс велел сохранить флаг с Лотарингским крестом, потому что на борту находятся четверо французов, это самое малое, что мы можем сделать. Считаю я не очень быстро, в течение часа все загибала пальцы и исходила на мыло, думала, что он знает о Фредерике, но оказалось, что французами были не только Матье и мы с коком, просто Джикс ничтоже сумняшеся прибавил к нам еще и Эсмеральду, которая родилась в Рокфоре, а я-то считала, что она вышла из пентхауза на Вашингтон-сквер с дипломом колледжа Вассара в зубах.

Потом помню только, как мы мчались наперегонки с японцами. Они все время обгоняли нас. Пока мы двигались к Сингапуру, они бушевали в Гонконге, Таиланде, Бирме, Малайзии, атаковали Филиппины. Пришлось быстро сменить курс и плыть на юг. Джикс приказал повесить в кают-кампании огромную карту Азии и Океании, куда на булавках втыкались крохотные флажки. Военный стратег из меня никудышный, но было нетрудно увидеть, как муравьи с раскосыми глазами прибывают каждый день, отрезая нам путь на восток, и если так будет продолжаться, мы окажемся где-то в Австралии.

Так, впрочем, и случилось. Новый год мы отмечали в Дарвине, но на душе скребли кошки. Загрузились максимальным запасом горючего и продовольствия, которые могла увезти на себе «Пандора», на носу и на корме установили огромные пулеметы, и двинулись по направлению к Тихому океану, проскочив под Новой Гвинеей. Все бы ничего, если бы муравьи не высаживались там. В Коралловом море – еще того не легче. Не нашлось бы даже места для надувной лодки, военные силы США приказали нам убираться подальше, и пришлось взять курс на юг.

Мы сделали остановку в Новой Каледонии, чтобы что-то починить, там тоже все готовились к войне. Потом несколько недель мы плыли прямо по Южному тропику, и я увидела на большой карте в кают-компании, что японцы никогда сюда не доберутся, разве что решат занять Антарктиду, чтобы напасть на эскимосов с тыла. Время от времени появлялся их военный самолет Зеро, заблудившийся в небесных просторах, и пытался понять, есть ли смысл закончить свои дни как камикадзе. Тогда объявляли общую тревогу, палили в него из пулемета, но он исчезал раньше, чем его успевали сбить.

Короче, раз в жизни я повидала Таити. Мы застряли там на весь май 42-го и еще на тридцать дней в июне, снова из-за поломки мотора, и Фредерик согласился сойти на французскую землю, но только по ночам. Ночная жизнь Папеэте – это нечто выдающееся. Правда, мне быстро приелись кокосовые пальмы и мусор в лунном свете, я предпочитала оставаться на яхте, смотреть в полглаза какой-нибудь дерьмовый фильм или вспоминать молодость и счастливое время, которое мы провели в Мозамбике.

Впрочем, всем на борту туризм уже надоел. Джикса интересовала только война. В столовой он велел повесить застекленные фотографии Макартураи Нимитца[21]. Перед каждой трапезой поднимал тост за их здоровье с увлажнившимися от безграничной веры глазами, но без бурных проявлений чувств. Эсмеральда как-то объяснила мне, что в эти трудные, но волнующие дни Джикс обрел в Дугласе, с его трубкой и черными очками, отца, которого был лишен, а в адмирале – великого мореплавателя, которым мечтал стать. Это было настолько очевидно, что мне должно было быть стыдно, почему я не додумалась до этого сама. Но стыдно мне не было, во-первых, потому, что я уже привыкла, что она держит меня за идиотку, во-вторых, потому, что я действительно заметила, что все немного сдвинулись, начиная с нее самой. Когда мы плыли мимо Суматры, она заставила меня поклясться, что я не оставлю ее живой в руках японцев, жестоких насильников, если они, о ужас, захватят нас. Я должна буду пустить ей пулю в лоб. Она даже подняла волосы, чтобы показать мне, куда именно. Потащила в свою каюту, вытащила маленький пистолет с рукояткой из слоновой кости и объяснила, как им пользоваться.

Даже Орел-или-Решка стала проявлять истеричность. Она и раньше не много со мной говорила, а теперь и совсем заглохла. А знаете почему? Потому что предложила мне носить шлем и по очереди дежурить ночью у пулеметов, на случай, если вдруг среди нас затаился шпион. Конечно, мой ответ пришлось переводить на цензурный язык.

Прежде чем сняться с якоря, Джикс собрал всех и серьезно предупредил, что нам предстоит самое долгое и тяжелое плавание за все путешествие. Мы будем плыть не останавливаясь, пока не увидим свет маяка Сан-Диего в Калифорнии. Тысячи километров водной бездны, причем полагаться можно только на нашу храбрость и Божью милость. С трудом удалось его уговорить причалить в Гонолулу, пробежаться там по лавочкам. Мы все равно туда не добрались.

А вот и финал. Прежде чем рассказать вам его, нужно было бы еще многое объяснить: как мы с Фредериком ссорились из-за ерунды, как он оказался заперт на полдня в кладовке, пока я вышвыривала в море коробки с фильмами, как однажды ночью он выкинул меня из собственной постели и разлегся там один, а я, как собака, спала на ковре – много произошло нелепого и обидного. Нужно было бы еще добавить, что время убивает любовь и что для нашей оно оказалось гораздо страшнее, чем японцы. Но для чего все это? Всем уже ясно, что он все меньше и меньше хотел меня.

Если мужчина, который любил вас по-всякому месяцами, вдруг заявляет, что устал, не нужно ломать голову. Есть только две причины: либо он гуляет на стороне, либо слишком давно туда не захаживал. Сначала я, как водится, подозревала всех девиц на яхте. Поскольку их было всего четыре, нетрудно было вычислить, какая из них увела у меня Фредерика. Диди не в счет, я уже говорила почему. Орлу-или Решке, мечущейся между Матье (впереди) и Стокаммером (сзади), с игрой скрабл в руках, с полным ртом креветок, в шлеме, надвинутом по самые уши, и в ожидании пулеметной очереди, вряд ли удалось бы удобно разместить член моего парня. На Эсмеральду даже подумать невозможно. Он бы вырвался от нее кастратом. Оставалась одна Толедо. Бедняжка Толедо, как мне сегодня стыдно за те мысли, когда я желала ей смерти, за те мучения, которым я мысленно подвергала ее. Не она была моей соперницей, но, безостановочно двигаясь по этому пути, как меня учили в скаутском отряде, я узнала гнусную правду.

Как-то в полнолуние после ссоры, которая дала Фредерику все основания не приходить ко мне, я поднялась на верхнюю палубу и постучала в каюту стюардесс. Толедо спала, Диди тоже. Я извинилась под предлогом, что перепутала лестницы. Наверное, они решили, что я напилась. Я была трезвой как стеклышко, хотя, утешаясь от одиночества, опорожнила две бутылки шампанского. Я прекрасно владела собой и решила искать мерзавца по всем закоулкам этой вонючей посудины и прикончить любого, кто окажется с ним, – женщину, мужика или животное.

С этим намерением я обошла палубу в черной ночной рубашке, нетвердо стоя на ногах из-за качки, заглядывая во все иллюминаторы. Только в одной каюте горел свет. Не успела я до нее дойти, как дверь открылась. Я только успела отскочить и спрятаться. Было два или три часа ночи. Каюта Орла-или-Решки.

Толстая корова тоже была в ночной рубашке, только белой. В двойном свете – лунном и электрическом – она напоминала привидение. Я увидела, как это привидение затянуло Фредерика в свои объятия, засосало губами, я тогда чуть не лишилась чувств – так омерзительно это выглядело. Во время их поцелуя я искусала себе кулак, чтобы не умереть, заглушить крик и сдержать слезы. Наконец она выплюнула его обратно. На нем был свитер с белой вышивкой, который я ему подарила. Он прошел мимо меня, не заметив. Я увидела, как он скрылся на одной из лестниц.

Когда у меня хватило сил выйти из тени, Орел-или-Решка уже закрыла свою дверь. Я хотела пойти к Эсмеральде, одолжить у нее пистолет. Но она начнет орать так, что разбудит всю команду, подумав, что япошки уже на борту и настал ее час, но тем хуже. Прежде чем кто-то сумеет меня остановить, я уже буду стоять у кровати другой мерзавки, с наслаждением пожелаю ей гореть в адском пламени и прикончу ее на тех же простынях, где она развлекалась с моим любовником. Выпущу шесть пуль в тушу этой молочной коровы. Кровь во все стороны. Ей не спастись, даже если будет спать в шлеме.

Когда я подошла к каюте Эсмеральды, я плакала, уже ничего не видела, только понимала, что если поступлю таким образом, то потеряю Фредерика навсегда. Его из-за меня арестуют и отрубят голову. Я не хотела его терять. Я хотела получить его назад и без изъянов. Нужно поговорить с ним, сказать, что я его прощаю, что это все неважно, вот разве что у его уродины заразная, малоприятная болезнь, но я его вылечу, и не будем об этом вспоминать.

Или же, говорила Шу-Шу самой себе, съезжая по ступенькам на своей изящной попке, я его припугну – выбирай: или я, или смерть, но для этого нужно иметь оружие. Именно поэтому я разбила стекло в узком коридоре и прихватила гигантскую штуку, похожую на пистолет, и вторую – тоже гигантскую – похожую на патрон. Порезала себе правую руку. До сих пор остался шрам. Ну а голову, это ясно, я давно потеряла.

Когда я распахнула дверь кладовки, внезапно повторилась та же ситуация, как в начале нашего путешествия. Фредерик валялся на продавленном матрасе в рубашке лакоста и белых брюках между карусельной лошадкой и бутылкой из-под вина «Кот-дю-Рон», которую он использовал в качестве лампы, вставив туда свечку. Он читал книгу, подперев щеку рукой. Я так его любила, что не могла произнести ни слова. Он закричал, вытаращив от ужаса глаза:

– Шу-Шу, умоляю тебя, брось это! Это ракетница! От нее воняет бензином!

Я ответила ему как полоумная:

– А мне плевать! Ты что читаешь?

Он тут же отключился. Смотрел, что читает.

– «Приключения Артура Гордона Пима».

Я опустилась на колени рядом с ним. Клянусь богом, который хорошо меня знает, что мне больше не хотелось никому причинять зла, ну а уж ему тем более. Он был красивый как никогда при свете этой убогой лампы. Или же все, что от вас ускользает, кажется красивым. Я сказала ему:

– Кто это написал?

– Эдгар По. Перевод Бодлера.

– Видишь, ты все от меня скрываешь! Я ни разу не видела, чтобы ты читал.

Он обнял меня. Поцеловал так нежно, что я снова разрыдалась как идиотка, что недалеко от истины. Ни он, ни я не догадывались о том, что это последняя минута нашей совместной жизни, что больше мы не увидимся.

Он грустно сказал, опустив голову:

– Я не виноват, что изменил тебе. Она заставила. Иначе грозила все рассказать. А ты знаешь, как со мной поступят? Либо я снова окажусь в крепости до конца своих дней, либо меня бросят в море.

Он в последний раз поднял на меня свои черные блестящие глаза, наивные и взволнованные. Он сказал:

– Шу-Шу, ты видела, какие акулы гонятся за нами?

Я видела. Я погладила его по голове. Спросила его – какая я была несусветная дура! Никогда не прощу себе, что настаивала тогда:

– И это давно продолжается?

– Она видела, как я выходил из твоей каюты.

– Когда?

– Уже не помню. Кажется, когда вышли из Новой Каледонии.

Как будто ударил меня под дых. Я плохо считаю, но все же… Я крикнула:

– Новой… что? И ты врал мне все это…

От потрясения, ярости, грусти я вскочила на ноги, ну и, конечно, тут же получила по кумполу этим чертовым потолком. Я застонала от жуткой боли:

– Вот дерьмо!

И из оружия, которое я держала в руках, раздался оглушительный выстрел. Две секунды или три, а может, четыре, Фредерик сидит, я стою, мы смотрим, открыв рты, как эта сволочная ракета отскакивает от всех стен кладовки, рассекает пространство огненными зигзагами, а потом все вокруг взрывается.

Когда я пришла в себя, я лежала на дне шлюпки, завернутая в одеяло, головой на коленях у Толедо. Я чувствовала себя так, словно меня избили. Джикс был возле меня. Он смотрел, как удаляется горящая «Пандора». Стояла жуткая тишина. От Америки до Австралии слышен был только размеренный плеск весел. Две другие шлюпки плыли за нами в молочной дымке – без очков мне это казалось ночным мраком. Потом Джикс обнял меня за плечи и сказал:

– Нам повезло. Если бы нас потопили япошки, страховая компания ни за что не заплатила бы.

Перед полуднем нас всех подобрал караван грузовых судов, направлявшийся в Колумбию. Нам дали фуфайки и теплые штаны. Потом пересчитали, сколько нас всего оказалось. При кораблекрушении исчезли двое, включая Фредерика. Мне делали уколы, чтобы я спала.

Вот так. Вернувшись в Америку через Боготу, я много недель приходила в себя возле бассейна в имении Джикса. Ни единого ожога, ни царапины, только порез на правой руке, когда я разбивала стекло, чтобы взять ракетницу. Мне не было ни хорошо, ни плохо. Полная пустота внутри. Теперь мне уже наплевать, можете делать из этой истории что угодно. Я не стану ничего опровергать. Но ни одному человеку до вас не было известно, как произошла катастрофа, даже Рейчел Ди, моей подружке, которая продавала рубашки фирмы «Эрроу» в Вествуде. Тоже падка до мужиков…

В сентябре я вернулась на студию. Сперва все было сносно. От фильма, который они задумали снять во время этого проклятого плавания, осталось одно название: «Губы». Я была медсестрой в Батаане[22], которая целует в губы храбрых раненых американских солдат перед тем, как они отдают концы, и находит своего мальчонку, которому Макартур вручает награду. Потом я снялась в фильме «Ноги», потом во всех этих цветных приторных шедеврах, где я без конца меняю костюмы, беспрерывно курю длинные сигареты и ржу, как заведенная, над всеми дурацкими шутками, они могли бы с таким же успехом взять вместо меня говорящую куклу, она бы сыграла почище моего и даже в очках обошлась бы им дешевле.

Джикс построил себе новую яхту в два раза больше старой и назвал «Пандора II». С тех пор как два года назад я отказалась сесть на нее, чтобы отправиться во второе кругосветное путешествие, мы поддерживаем только сугубо профессиональные отношения. А с тех пор, как в прошлом году я вышла замуж за владельца самой крупной международной сети институтов красоты, он разговаривает со мной только через агента. Ну а с тех пор, как два месяца назад я овдовела и стала богаче него, он кричит на всех углах, разумеется, чтобы мне передали, что он откопал еще одну придурковатую платиновую блондинку, еще большую разрушительницу, чем… сами угадайте кто, и что она скоро сделает себе состояние.

Но я-то его хорошо знаю. Пока он не отработает все части моего тела, а напоследок, как последний козырь, не вывесит афиши с моим голым задом, я не собираюсь наниматься маникюршей в один из принадлежащих мне салонов красоты.