Не буду называть ни дня, ни месяца, ни года. Ни где все это произошло. Если эта история случайно попадется на глаза кому-то из моих знакомых, не хочу, чтобы меня сравнивали с той, в кого я теперь превратилась. Я слишком много страдала, чтобы мое доброе имя снова смешивали с грязью.

Скажем так, был конец лета, действие происходило где-то на побережье Атлантического океана, в городке, каких много, там есть свой порт, своя церковь, свои пересуды и сплетни. Мне было двадцать пять. Четыре года назад я овдовела. Я не буду говорить здесь о муже, во-первых, чтобы не тревожить его память, во-вторых, потому, что мне особо нечего сказать, я знала его всего несколько месяцев.

Я в одиночку продолжала руководить пансионом для мальчиков, который мы открыли вместе. Во время учебного года мне помогала кухарка и еще одна учительница. У нас было до двадцати учеников, чаще всего – трудные дети. Старшему не было и десяти. Во время каникул, чтобы не бездельничать в пустом доме, я подрабатывала как медсестра – делала уколы.

Дело было в пятницу на исходе дня. Заканчивая свой ежедневный обход, я зашла к парикмахерше мадам Боннифэ. Я ее недолюбливала за ее пристрастие к сплетням. Когда мы уединялись в столовой, расположенной за салоном, она тут же начинала перемывать косточки своим немолодым клиенткам, а главное – обсуждать их интимную жизнь. Она действительно была зациклена на этом. Мне кажется, она получала какое-то садистское удовольствие оттого, что вгоняла меня в краску. По своей природной скромности и по воспитанию я была ее полной противоположностью, но она упорно переводила разговор на тему, которая для вдовы потеряла свою актуальность. Она не желала верить, что меня не волнуют плотские утехи. Я была молодой, хорошенькой, стройной, это правда, но разве только уродина может оставаться порядочной? Я старалась бывать у нее как можно реже, потому что не сомневалась, что она обязательно исказит и переиначит мои слова в разговорах с клиентками. Ее прозвали Балаболкой – этим все сказано. Однажды я по неосторожности выразила удивление и доверчиво спросила у нее с глазу на глаз, как она может причесывать одну из обитательниц этих веселых домов, которые существуют даже в самой глухой провинции. С тех пор эта наглая потаскуха буквально испепеляла меня взглядом, когда мы сталкивались на улице, так что я переходила на другую сторону.

К тому же сама Балаболка добродетелью не отличалась. Я сплетни слушать не люблю, но наша кухарка такое мне рассказывала на ее счет! Как-то ночью раком на утесе. Другой раз в сарайчике на пляже встоячка. Про остальное – еще того похлеще – вообще молчу. Всем известно, что у ее мужа на голове такие ветвистые рога, что он скоро в дверь пройти не сможет.

В тот вечер, о котором идет речь, в городе только и разговоров было, что о заключенном, который за несколько дней до этого сбежал из Крысоловки и теперь прятался где-то поблизости. Его так и не поймали, несмотря на заграждения и кордоны. Именно о нем мне протрещала все уши Балаболка, снимая трусы. Я имею в виду, пока она укладывалась поудобнее на живот на диване, оттягивая до последнего укол. Такая трусиха! Так боялась боли, что едва видела шприц, тут же заводила свою песню:

– Умоляю, только не сильно! Не делайте мне больно! Ну пожалуйста!

Блондинка в самом соку, должно быть, лакомый кусочек для мужчин. Когда она, вся изогнувшись, выставляет свой белый зад, мое воображение рисует мне, что, возможно, на этом же диване, в той же позе и, вполне вероятно, произнося те же слова, она идет навстречу не менее сокрушительному нападению. Я тихонько внушаю ей:

– Не мешайте мне. Не нужно так напрягаться.

Она умоляюще обращает ко мне расширенные от страха глаза, но сочувствия у меня не вызывает. Я испытываю сладкую месть. Наконец-то могу наказать ее за все те мгновения, когда она упивалась моим смущением и еще усиливала его своими пошлыми намеками. Я добрую минуту выдерживаю ее в этом состоянии ужаса в ожидании, пока она наконец зажмурится от ужаса, ожидая предстоящую пытку, закроет лицо руками, когда в конце концов она уже будет стремиться к тому, чтобы неизбежное произошло и как можно скорее, когда все ее существо будет одновременно отвергать его и мечтать о нем, тут я и наношу удар. Крик застревает комом у нее в горле, она впадает в оцепенение и прострацию. Потом всей тяжестью валится на диван – нелепая, запыхавшаяся, платье задрано до самых ляжек, трусы спущены ниже подвязок и тогда долго-долго, с полным удовольствием я толчками всаживала ей в тело мое жало – до самой последней капли.

Затем она с трудом поднимается на ноги, поправляет одежду и для виду жалуется. Я ей сообщаю, что в жизни не видела таких упругих ягодиц, и вот она уже пришла в чувство. Злословила она лучше, чем соображала, но, должна отметить, злопамятностью не отличалась. Она тут же продолжала разговор на том месте, на котором мы его прервали. На сей раз, роясь в ящике в поисках денег, чтобы заплатить за доставленную ей боль, она снова вернулась к теме поиска сбежавшего из крепости каторжника:

– Знаете, как он прорвался сквозь кордон? В чьем-то грузовичке поздней ночью. А знаете, почему грузовичок не обыскивали? Потому что он принадлежал новобрачным, направлявшимся в свадебное путешествие. До чего деликатные эти военные! Правда, у меня на этот счет есть кое-какие мысли.

Мне-то их знать было совершенно не интересно, но из чистой вежливости, что понятно, я задала ей вопрос и присела на предложенный стул.

– В этом месяце была одна-единственная свадьба, – ответила она, понизив голос. – У мсье Севере-на и его подчиненной Эммы, она рисует у них рекламы. Я лично причесывала девчушку перед церемонией. Дивные волосы! Правда, пришлось с ними повозиться, получилось очень удачно. Короче, они купили старую карету скорой помощи – еще времен войны 14-го года, чтобы отправиться на ней в поездку на медовый месяц. Почти даром, я-то точно знаю, мой муж им и продал. Ну и вечером тронулись в путь. А вон что вышло!..

Молчание. Ей нравилось держать слушателей в напряжении. Я имею в виду других ее собеседниц, потому что мне только хотелось побыстрее вернуться домой.

– Что именно? – спросила я, чтобы поддержать разговор.

Быстрый взгляд на дверь. Подошла ко мне, приобняла и почти шепчет:

– Той же ночью один человек, которого я знаю с виду, своими глазами видел, как этот Северен вернулся в город и совсем один. Хорошо, что вы сидите, – он был босиком и в пижаме!

Признаюсь, я не сразу поняла значимость этого откровения. Я тоже знала с виду мсье Северена, который руководил отделом рекламы в одном агентстве, прямо в порту. Я сталкивалась на улице с его невестой, та еще ломака – вся извивалась как угорь и носила прозрачные платья, чтобы все на нее смотрели. Я бы тоже с радостью сделала ей укол, чтобы увидеть, как с нее слетит эта надменность. Я слышала, что они были любовниками долгое время до того, как поженились. Моя кухарка даже высказала в моем присутствии странное предположение, от которого меня бросило в краску: мсье Северен, судя по его внешности, не мог причинить невесте большого вреда. Я прочитала в одной книжонке, случайно обнаруженной на чердаке, что мужчина маленького роста, наоборот… Ладно, замнем для ясности. Об этом я лично ничего сказать не могу, поскольку не имею опыта в подобных делах. Во всяком случае Балаболка замолчала только для того, чтобы насладиться моим замешательством, потом добавила:

– Ну я-то могу мозгами раскинуть!

И постучала пальцем по виску. Снова быстрый взгляд на дверь. Ее лицо, от которого разило духами, вплотную приблизилось к моему.

– Вы что, не понимаете? – сказала она. – В ту ночь сбежавший оказался на их пути. И он угнал грузовичок с невестой. С тех пор Северен затаился дома, но ее больше никто не видел!

– Послушайте, но он же должен был обратиться в полицию, пожаловаться! – возразила я.

– Гордость не позволяет.

– Наверное, поссорились по дороге.

Она развела руками, как бы говоря, что я могу думать все, что хочу, и рассчиталась за укол. Разумеется, эта купюра заставила меня слегка пожалеть о проявленной по отношению к ней жесткости, я удержала ее за руку, когда она собиралась идти к двери, и задала вопрос, чтобы доставить ей удовольствие и дать возможность поговорить еще:

– Но вы-то сами что думаете? Почему она не вернулась?

– Гордость не позволяет. Мужчина, который ее похитил, шесть лет не видел женщин. Нужно продолжать?.. Возможно, он ее придушил, когда закончил дело. Теперь ее вернет океан.

Можно представить себе, в каком настроении я вышла из парикмахерской. Как я уже говорила, я никогда не симпатизировала Эмме, но не могла не сочувствовать ей, как женщина женщине. Я видела, как в день свадьбы она выходила из церкви, такая молодая, такая белокурая. Четыре года назад у меня был почти такой же цвет волос. Ближе к вечеру мне также попался на глаза ярко-желтый фургон, увитый белым тюлем. Я представила себе эту ужасную брачную ночь. Грузовичок, остановленный где-то посреди деревенской дороги, в лунном свете, полное безлюдье. Она внутри, раздетая догола, возможно, связанная. Что же ей пришлось пережить перед тем, как он ее убил! И смириться с этой мыслью, повернув к нему залитое слезами лицо в тщетной надежде, что он оставит ее в живых.

На полпути к дому мне не захотелось возвращаться через порт, где мужчины пьют, сидя на террасах, и раздевают меня взглядами, хотя зимой и летом я хожу в застегнутом наглухо бежевом плаще. Некоторые даже свистят вслед. Я только ускоряю шаг. В этот вечер их желание казалось мне просто омерзительным. Я предпочла идти мимо вокзала, я знала, что там дежурят солдаты. Они тоже, конечно, молча смотрели на меня в упор тяжелыми взглядами, но это армия, которая считается самой отважной в мире, и я знала, что защищена от любых неприятностей.

Когда я переходила площадь, их было человек двенадцать в лучах заходящего солнца – все в форме защитного цвета, ружье у ноги. Красно-оранжевые свет растворял тени и озарял стены вокзала. Я знала их главного, он сидел в стороне на скамейке. Высокий, крепкого сложения, средних лет, мужественное лицо, седоватые виски – его звали капитан Мадиньо. Он приходил на похороны моего мужа. Всегда здоровался, когда мы сталкивались в городе, а иногда галантно разговаривал со мной о том о сем. Рассказывали, что с солдатами он все больше молчит и держит их в строгости, но только благодаря собственным достоинствам он из рядовых выслужился до офицера, и, признаюсь, мне он казался весьма представительным. Увидел меня, он поздоровался, и поскольку к себе в пустой дом я не торопилась, то подошла к нему. У него на коленях была разложена штабная карта. Произнеся несколько дежурных фраз, я спросила его:

– Так что, капитан, так и не нашли этого беглеца?

Я уже упоминала, что об этом судачили все в городе, и мне казалось естественным заговорить об этом с офицером, которому были поручены поиски. Впрочем, Мадиньо не удивился. Только взгляд посуровел.

– Мы расставили посты на дорогах, вокзалах, пляжах, – ответил он, складывая карту. – Я уверен, что мерзавец не смог проскользнуть. Он все прячется где-то здесь.

Он повысил голос, ударил по карте ребром ладони. Я осмелела:

– Похоже, у вас с этим человеком личные счеты.

– С человеком? Это не человек, – закричал он, – это мразь!

Потом ему стало неловко, что он вышел из себя в присутствии женщины, он снял фуражку, предложил мне присесть на скамейку. Я села рядом с ним. Наши лица были обращены к пурпурно-красному солнцу. Он пробормотал глухим, но уже спокойным голосом:

– Каролина, я никому еще не рассказывал об одном воспоминании, которое мучит меня. Вы не возражаете, если я буду называть вас по имени? Мне легче будет рассказать это другу.

– Как-то много лет назад, – начал капитан, – перед праздником 14 июля нас расквартировали в одной деревне недалеко от Арля. Меня как старшего сержанта поместили в дом к мэру, он был фермером и считал, что я похож на него самого в молодости. Он получил свой чин в битве при Шмен-де-Дам, а я родился в крестьянской семье. Я этого не стыжусь, ведь потом я сумел выбиться в люди, даже сумел получить аттестат военного образования, хотя и самоучка. У этого работяги не было сыновей, а только одна дочь восемнадцати лет Полина, свежая и миловидная, сама непорочность. Мне доставляло неожиданное удовольствие видеть, как она расхаживает по дому, кормит кур, в сумерках шьет, при этом всегда скромная и опрятно одетая. Мне уже шел сороковой год, но я испытывал лишь отвращение к гарнизонным девицам и стал грезить о Полине, как подросток может грезить об ангеле. А ее смущение, когда я возвращался со службы, взгляды украдкой, когда она поднимала голову от шитья, указывали мне, что я тоже ей не безразличен.

Накануне праздника после ужина вся семья, кроме Полины, убиравшей со стола, отправилась в деревню смотреть фейерверк. Я понимал, что мне не скоро представится такая редкая возможность поговорить с милой девочкой наедине, я остался сидеть за столом в своей ярко-голубой форме, курил сигарету, допивал вино, а когда она подошла ко мне, торопясь убрать приборы, я взял ее за руку, чтобы удержать. Она робко опустила глаза, было ясно, что ей в диковинку такое смелое обращение. И хотя я был взволнован не меньше, чем она, я сказал ей со всей прямотой французского солдата:

– Полина, у меня нет дочери, но если бы была, я желал бы именно такую, как ты.

Она тихо ответила, не осмеливаясь взглянуть на меня, голосом нежным, как лаванда и розмарин:

– Вы очень добры ко мне, господин сержант.

– Полина, – сказал я тогда, – оставайся такой, как ты есть, чистой и невинной. Когда я мобилизуюсь, даже несмотря на слишком большую разницу в возрасте, я попрошу твоей руки.

На секунду она подняла на меня слегка удивленные глаза, что было вполне понятно. И тут же снова замкнулась в себе. Мы не сказали друг другу больше ни слова, но, поверьте мне, только целомудрие помешало ей сразу же согласиться. Я часто вспоминал позднее эту сцену. Мы вдвоем в общей комнате, треск фейерверка вдалеке, восторженные крики родителей с улицы, нежное тепло ее руки, взгляд голубых глаз, с которым я на мгновение встретился…

Полина.

– В следующий раз мне довелось увидеть ее только мертвой, – продолжал капитан дрогнувшим голосом. – На следующий день после банкета в мэрии, на котором я был обязан присутствовать по долгу службы, я пошел на украшенную флагами деревенскую площадь, где веселились односельчане. Я надеялся найти ее там в костюме арлезианки, увидеть ее улыбающееся личико в кружеве белого чепчика. Я бы любовался ею, пока она плясала бы под звуки дудок и тамбуринов. Может быть, я бы отважился станцевать с ней. Я был счастлив, как новобранец под этим летним солнцем. Я долго искал ее повсюду, меня толкали обнявшиеся парочки, надо мной потешались захмелевшие деревенские увальни, а у меня даже не возникло предчувствия, что еще до заката моя жизнь будет полностью разрушена.

Это было в тот час, когда солнце огненным шаром нависает над пустошью. Ко мне подошел капрал предупредить, что на ферме что-то произошло. Он не сказал, что именно, но сердце мое было полно одной Полиной, я сразу подумал о ней. Я подозвал несколько солдат, и мы помчались на грузовике к дому мэра.

Во дворе возле сарая нас ожидало жуткое зрелище. На земле, как сломанная кукла, лежала Полина, на ней была только коротенькая рубашка, изорванная в лохмотья. Та часть лица, которая осталась на виду, была измазана землей, кровью, слезами. Все ее несчастное обнаженное тело было залито кровью. Первым моим движением, когда снова забилось омертвевшее сердце, было сбросить мундир и прикрыть ее. То, что было свято при ее жизни, не должно быть осквернено после смерти, даже взглядами моих солдат. Пусть гнусная мразь, которая совершила это преступление, вечно горит в адском огне! Ее осквернили, над ней надругались, ее насиловали не один час, пока она уже не могла превозмочь причиненный ей позор и, стремясь прекратить свои мучения, выбросилась из окна под крышей сарая!

Мы нашли эту скотину поблизости, он валялся на соломе, разморенный вином и выплеском собственного зверства. Второй призыв моей роты, лицемерный, разболтанный, со всеми возможными итальянскими пороками в крови, хвастун, как и все его соплеменники, но такой подлец, что посмел напасть на беззащитную девушку. Под личиной воспитанника школы иезуитов он скрывал распутство, лень и пьянство. Я умолкаю. Я так ненавижу эту мразь, у меня никогда не поворачивался язык назвать его иначе, и я уже так долго стараюсь поймать и уничтожить его в надежде воздать то, что ему причитается, что, видите, меня просто трясет от ярости.

– Когда негодяя приволокли к телу его жертвы, – продолжал капитан после длительной паузы, – я не сдержался и бросился душить его. Это была вспышка безумия, но мои солдаты сдержали меня. Он ничего не помнил, по крайней мере, он это утверждал. Полубезумный, какой-то всклокоченный, он словно не понимал, что с ним произошло. Издали доносились звуки бала. Семья Полины еще ни о чем не подозревала. Наверное, мэр танцевал сейчас со своей женой. Когда я вспоминаю все это, когда снова вижу убийцу, стоящего босиком во дворе со связанными за спиной руками, в рубашке без воротника, расстегнутой на груди, – вид, как у преступника перед казнью, я говорю себе, неважно, что бы ни случилось со мной потом, мои парни не должны были мешать мне выступить в роли палача.

Вместо этого судьи военного трибунала, возможно, под влиянием политиков, сказали, что принимают во внимание его юный возраст, черт возьми, разве он принял во внимание юный возраст Полины? Они решили сделать скидку на то, что в момент совершения преступления он находился в состоянии опьянения, и даровали ему жизнь. Я был на скамье свидетелей. Не знаю, как я сумел сдержать ярость. На следующий день после вынесения приговора, узнав, что он будет заключен в местной крепости, я попросил перевода по службе. Осуществить это оказалось долгим и нелегким делом. Я засел за книги, чтобы научиться писать письма, обивал пороги мелкого и крупного начальства, вплоть до министра. Наконец два года спустя я получил назначение в этот город и звание старшего унтер-офицера. Не получилось, как я надеялся, служить в самой тюрьме, в логове этой мрази, чтобы отравить каждый час его пребывания, за то, что он отнял у нас – у меня и моей ненаглядной Полины. Но все же это было уже бальзамом на мои раны. Поверите ли вы, если я скажу, что я часто с биноклем в руках поднимался на самый верх маяка? Я мог рассмотреть только высокие серые стены, черные бойницы, но я знал, что он там, и моя ненависть к нему не слабела. Поверите ли, что после стольких лет томительной службы мое сердце забилось от радости, когда я услышал сообщение о побеге? Как только я услышал вой сирен, я знал, это он.

Это случилось больше трех недель назад. Сначала я решил, что он от меня ускользнул, не буду уточнять, при каких обстоятельствах, поскольку может пострадать репутация невинной новобрачной. Какое-то мгновение ночью он был от меня на расстоянии выстрела, я мог в упор убить его, а он ушел у меня из-под носа. Ход его мысли непредсказуем. Любой, и я в том числе, побился бы об заклад, что, прорвавшись сквозь наш кордон на мысу полуострова, а их было немало, он затеряется где-то на континенте, доберется до Испании или Италии, трудно сказать, куда именно. Так нет же! Он преодолел наш кордон, чтобы мы перестали искать его здесь. Он собирался уплыть на корабле. К счастью, вплоть до сегодняшнего дня ему это не удалось. Он где-то затаился, наверное, в городе. Не могу вам сказать, не имею права, где он укрывался вплоть до последнего времени. Могу только добавить, что это убежище вполне в его духе и что только благодаря его лживости и слабости женщин он сумел добиться необходимого ему пособничества.

Но уже поздно, Каролина. Вам нужно возвращаться домой. Когда мы его поймаем и я собственными руками расквитаюсь с ним, а может быть, это проделает целый взвод, то вы узнаете, как ему удалось сбежать. Сегодня я не могу разгласить эту тайну. И вы сами сумеете рассудить, насколько чудовищна его гнусная склонность развращать невинность.

Я пришла домой в сумерках. Тишину прорезали крики чаек и шум прибоя. Я была совершенно выбита из колеи. Всю дорогу, пробираясь лабиринтом улочек с белеными стенами, я слышала в ушах голос Мадиньо, представляла себе страдания, через которые прошла юная арлезианка. Меня ужасали страшные картины грубого совокупления, тщетной мольбы и слез. Я бежала через сад, напрасно стараясь отогнать их от себя. Полина, распростертая на соломе, во власти насильника, Эмма – на полу фургона, украшенного свадебными лентами, все смешалось у меня в голове. Не знаю, сколько времени я воевала с тремя входными замками, но как только попала в дом, тут же захлопнула дверь, навалившись на нее всем телом, и закрылась на все засовы, словно за мной гнался осиный рой.

Я зажгла люстру в вестибюле. Отдышалась. В доме было тепло и спокойно. Я с облегчением услышала привычное тиканье часов с маятником, вдохнула приятный запах мастики. Как обычно, я положила свою сумку и ключи на китайский столик с выгнутыми ножками, повесила плащ на вешалку из полированного орехового дерева и взглянула на себя в зеркало. В своих глазах я увидела только отблеск затихающего волнения. Пригладила волосы. Я носила шиньон на затылке, чтобы выглядеть именно так, как представляют себе директрису пансиона. После вечерней ванны я проводила щеткой по волосам ровно сто раз: от корней до самых кончиков. Они доходили мне до бедер и были темными и блестящими. Но я распускала их, только когда не было посторонних глаз. На уроках я еще надевала очки, в которых вовсе не нуждалась, в них были вставлены обычные стекла, только чтобы выглядеть пострашнее. Люди ужасно глупы!

Что еще я тогда сделала? Кажется, поправила пояс на юбке, разгладила складку на белой рубашке с большим воротником. Потом пошла на кухню, она всегда была открыта, когда я была в доме одна. Войдя туда, я зажгла свет, не зная, что попадаю в ад.

Он был там, он спрятался за створкой двери!

Я почувствовала его присутствие позади себя еще до того, как он схватил меня, зажал мне рот рукой, чтобы заглушить крик. Не помню, кричала ли я. Я увидела его нож, жуткий, таким разделывают мясо. Ноги подо мной подкосились. Задыхаясь, я услышала, как он шепчет мне на ухо:

– Хотите жить, ведите себя спокойно.

Я не стала сопротивляться. Да и не была на это способна. Несколько секунд он прижимал меня к себе, потом неожиданно, рывком швырнул на стол, стоявший на середине комнаты. Я зацепилась за него, чтобы удержаться на ногах, повернулась, как могла.

По крайней мере, именно такой рост и цвет глаз, как описывали в городе. Но как бы лучше выразиться? Он не был похож на того беспардонного хама. Конечно, он был высоким, широкоплечим, но при этом стройным, почти худым. Густая каштановая прядь падала на лоб, а мне говорили, что он наголо обрит. Несмотря на двухдневную, а то и больше, щетину, лицо с тонкими чертами выглядело умным: темные глаза, прямой длинный нос, ямочка на подбородке, а когда заговорил – ослепительно белые зубы. Но главное, мне показалось, что в грязных штанах и рубахе с ножом в руке он был испуган не меньше моего.

– Вы знаете, кто я? – спросил он приглушенным голосом.

Я утвердительно кивнула. Я изо всех сил старалась сохранить хладнокровие.

– Я осмотрел ваш дом. У вас нет оружия?

Наверное, я выказала колебание, но оно от него ускользнуло или же он приписал его моей нервозности. Я сделала отрицательный жест.

– Покажите язык.

Не раздумывая, я показала. Наверное, у меня что-то случилось с головой. Но он просто констатировал:

– Ну что ж, говорить вы можете!

Я сделала над собой усилие. Я обнаружила, что говорю писклявым каким-то плачущим голосом, отчего почувствовала себя еще более унизительно.

– Мой муж не хотел держать дома оружие. Никогда не знаешь, на что могут быть способны дети.

– Когда ваш муж умер?

– Четыре года назад.

Он оглядел меня с головы до ног. Безо всякого стеснения. Он явно осмелел после того, как я показала ему язык.

– У вас есть дружок?

Я возмущенно повела плечами.

– Как же вы держитесь целых четыре года?

Я возмутилась еще сильнее, но не могла выдержать его взгляд. Я отступила назад, держась за стол. Не двигаясь с места, он закрыл дверь.

– Когда я задаю вопрос, – сказал он, – люблю, чтобы мне отвечали.

– Мне нечего ответить.

Легких вздох. Он развязно приблизился ко мне, поигрывая ножом. Я медленно отступала, пока не наткнулась на стену. Когда он оказался совсем близко, он сказал:

– У меня тоже давно не было женщины.

Меня скорее пугал не нож, а его черные глаза, вернее, то, что я прочла в его взгляде. Я рванулась в сторону. Он облокотился рукой о стену и перекрыл мне проход. Он реагировал мгновенно, как кот.

– Знаете, чего бы мне хотелось? – спросил он притворно-ласковым тоном, что напугало меня еще сильнее.

В то же время кончиком лезвия он приоткрыл вырез моей рубашки, чтобы обнажить тело. Меня словно парализовало. Кровь колотилась в висках. Я уже видела, как он расстегивает мне пуговицу за пуговицей своим ножом. Потом одним движением он перережет бретельки комбинации, так быстро, что я даже не почувствую. Станет трогать мои голые груди. Станет целовать их, держа меня за плечи, прижав к стене, а у меня не будет сил сопротивляться. Я пролепетала, закрыв глаза:

– Умоляю вас, только не это…

Молчание. Потом я услышала его вопль:

– Что не это? Я голоден, черт возьми!

Я знаю, вам будет смешно читать эти строки. Но я это заслужила своей дурацкой наивностью. Я дала слово быть правдивой до конца, даже если правда меня дискредитирует. Встаньте на мое место: любая женщина, оказавшись один на один с мужчиной, славящимся своей жестокостью, порочностью и преступлениями, как и я, постоянно дрожала бы от страха, что ее изнасилуют.

Хотя Каролина и учительница, «наивность» она пишет из лицемерия, а «правда» – из притворства.

Из семи любовниц или тех, кто выдает себя за них и у кого я брала показания, она гораздо лицемернее остальных, если вообще не самая фальшивая: в этом, я считаю, ей даст фору только одна грозная соперница, которую, как будет видно, не смутят ни головоломные грамматические обороты, ни сложные конструкции прошедшего времени. Так что хотя сцена на кухне была для нее весьма неприятной, у нас вызывает улыбку, когда Каролина пытается приукрасить ее своими выдумками. Повторяющиеся ситуации приводят к одним и тем же последствиям. Ее рассказ только подтверждает этот тезис, и я не буду больше к этому возвращаться. (Примечание Мари-Мартины Лепаж, адвоката суда.)

Тогда я стала разогревать то, что осталось от обеда, – фаршированный рулет, который в Провансе называют «жаворонком без головы». Меня научила его готовить мать, я его любила, и мне одной его хватало на несколько дней.

Пока я накрывала на стол, преступник мыл руки в раковине, сполоснул лицо. Я не делала попыток сбежать, он бы догнал меня еще до того, как я успела бы открыть дверной засов. Я воспользовалась паузой, чтобы подумать.

Телефон стоял в вестибюле. Вряд ли негодяй дал бы мне возможность позвать на помощь. Маленькое окошко в туалете на первом этаже. Но оно было расположено высоко, я не знала, смогу ли я достать до него, если заберусь на раковину. Мальчишки обычно вылезали на улицу через слуховое окно подвала. Ключ от него находился в связке вместе с другими на китайском столике. Но этот план тоже казался мне безумным: схватить связку, побежать в конец коридора, стараясь найти на ходу нужный ключ, отпереть дверь подвала, закрыть ее на засов за собой, сбежать по ступенькам, вскарабкаться на слуховое окно, немыслимо изогнуться, чтобы пролезть сквозь прутья… И, проделав это, скорее всего, убедиться, что он невозмутимо ждет меня снаружи, вооруженный своим ножом. Нет. Совсем не обязательно вылезать из подвала. Я могла бы просто закричать. В округе было много домов, и кто-то меня услышит. Если я не придумаю ничего другого, то можно будет рискнуть.

Словно прочитав мои мысли, он сказал мне, вытерев лицо кухонным полотенцем:

– Хватит выдумывать, вам все равно меня не обхитрить. Я перерезал телефонный провод. Чуть не сдох, пока передвигал старый буфет для вина, чтобы заслонить им окно в подвал. Наверх вы без меня не пойдете. И даже когда захотите писать, меня это не смутит, буду при этом присутствовать.

С этими словами он воткнул огромный нож в деревянный стол, уселся и протянул мне свою тарелку.

– Вот, посмотрите, мадам Ляжка, – добавил он, – уж дураком я не уродился, так всегда говорила мне бабушка.

Я подскочила от изумления, но даже не от его самоуверенности и не потому, что он испортил стол, который и так многое перевидал на своем веку. Я не могла понять одного: откуда он узнал прозвище, которое мне дали ученики?

– Почему вы меня так называете?

– Увидим, если вы вкусно готовите, я вам скажу.

Я наполнила его тарелку. Мне самой захотелось есть. Я положила свой прибор напротив него. Когда я села, то увидела, что ест он жадно и прямо руками. Облизывает пальцы, вымазанные соусом. Поднял на меня глаза и застыл на месте:

– Что случилось?

– Вы нарочно стараетесь выглядеть таким вульгарным?

Он вытер руки о рубашку, но скорее казался раздосадованным, чем пристыженным. Я думала, он возьмет теперь свою вилку – не тут-то было. Он выхватил у меня из рук мою, согнул ее и бросил на стол.

– Вы теперь будете такой же вульгарной, как я.

И продолжал есть, как ему заблагорассудится.

Просто свинья!

Когда он опорожнил сперва свою тарелку, потом мою, а затем прикончил все, что оставалось на блюде, старательно обтирая тарелку указательным пальцем, а потом слизывая с него соус, я поняла, что посуду можно уже не мыть. Он откинулся на спинку стула и признал, что было вкусно.

Потом долго смотрел на меня не двигаясь. Я выдержала его взгляд. Я прочла в его глазах странное удовлетворение, смешанное с меланхолией. Утверждают, что даже у животных есть душа. Потом он наклонился ко мне и сказал с коротким смешком:

– С ума сойти! До чего вы похожи на свою мать!

Конечно, мне было бы интересно узнать, при чем тут моя бедная мама, но он не дал мне на это времени:

– Пансион Свин, – с торжеством выкрикнул он.

Я почувствовала, что мое сердце так же заколотилось, как и при возвращении домой. «Пансион Свин» – это все, что осталось от надписи «Пансион святого Августина» над дверью пансиона моих родителей в Марселе. Остальные буквы стерлись. Я спросила, наверное, слегка побледнев:

– Вы бывали в Марселе?

– Соображаете неплохо! Я там родился.

– И в пансионе моих родителей?

– Я оттуда сбежал.

– Как вас зовут?

Он откинул со лба непокорную прядь, падавшую ему на глаз.

– Эдуард. Можете называть меня Эдди, по-дружески.

Он вытащил из кармана рубашки полураздавлен-ную сигарету. Встал, резко отодвинув стул, пошел к плите за спичками. Я потянулась к ножу, воткнутому в стол. Но лезвие было всажено так глубоко, что мне не удалось его вытащить.

– Погодите, – сказал он, – я вам помогу.

Он спокойно вынул его и засунул за пояс. Слегка вздохнул. Потом неожиданно взял меня за плечо и подтолкнул к двери:

– Светская часть закончена. Марш в спальню!

Я поскользнулась на выложенном плитками полу в вестибюле. Он удержал меня за руку и снова подтолкнул, на сей раз к лестнице. Когда я поднималась по ступенькам, у меня задиралась юбка. Я шла перед ним и чувствовала себя, как уличная девка.

Он не церемонясь втолкнул меня в спальню. Ставни были закрыты. Закрыл дверь, запер ее на щеколду и заблокировал стулом – просунул ножку в дверную ручку. Я говорила себе: «Нужно кричать, звать на помощь, пусть даже он ударит меня, нужно кричать!» И не могла.

Я снова была прижата к стене. Горел только ночник, на стены падали огромные тени. Я поняла, что погибла. Сейчас он швырнет меня на кровать. Шнурами-подхватами от штор привяжет к спинке за запястья. Разорвет блузку. Нет, наверное, заткнет мне рот кляпом, с изощренностью садиста, сорвет с меня все лишнее – белую комбинацию, синюю прямую юбку, причем не спеша, ведь ему нечего бояться. Он стащит по ногам белые кружевные трусики, а ноги раздвинет и тоже привяжет за щиколотки. Заставит вытерпеть жуткие ласки, будет трогать внутреннюю часть бедер, самое нежное место на теле…

Нет, вряд ли он будет терять время, забавляясь со мной. На это у него есть вся ночь. Он подложит под меня валик и подушки, приподняв сильной мужской рукой, чтобы открыть во мне все навстречу его непреодолимому желанию. Упиваясь моими слезами, созерцая меня полностью отданной в его власть, он рывком расстегнет брюки и я с ужасом увижу, как оттуда выскочит его гигантский член, который он вонзит в меня, может быть, разорвет все мои внутренности. Я не могу описать те образы, которые пронеслись за считанные секунды в моем воспаленном мозгу. Нет на свете такой женщины, которая, даже не испытав того, что выпало на мою долю, хоть раз не рисовала бы в своем воображении патологические картины такого насилия.

Однако мне очень повезло в этих обстоятельствах, мой агрессор был непредсказуемым, как и говорил капитан Мадиньо. В ту минуту, когда он стал приближаться ко мне, в приглушенном свете лампы, и я увидела его лицо с язвительной улыбкой, то только и смогла выдавить из себя каким-то чужим голосом:

– Что вы со мной сделаете? Скажите, что вы со мной сделаете?

Я долго ждала ответа. Может быть, в этот момент ему стало меня жалко? Или на него произвело впечатление то достоинство, с которым я заставляла себя держаться? Он сказал:

– Если перестанете дергаться, то ничего не сделаю.

И тут же добавил – так у голодного котенка забирают только что поставленное перед ним блюдце с молоком:

– Или, по крайней мере, не сейчас.

Бросил свой нож на кровать.

– Только попробуйте дотронуться до него еще раз, – сказал он, – только попробуйте!

Затем, как будто меня вообще не существовало, стал снимать ботинки, носки, грязную рубаху. Его тело было более мускулистым и крепким, чем я себе представляла. Расстегивая брюки, он посмотрел на меня и остановился:

– Вас не затруднит отвернуться?

Я послушалась, как ученик в моем классе, которого поставили в угол. Услышала, как он открывает дверцу зеркального шкафа. Я невольно повернулась и взглянула на него. Какую-то долю секунды я видела его совсем голым. У него были узкие бедра, крепкие ягодицы, светлее, чем все тело. Ноги длинные и тонкие, как у бегуна. Должна признаться, очень красивая спина, которая расширяется треугольником к хорошо развитым плечам. Ни грамма жира, потому-то он так легко двигался и даже в одежде выглядел худым. И хотя грудь не выглядела волосатой, но было достаточно растительности, чтобы скрыть шрамы…

«Долю секунды»! Тогда этой лгунье может позавидовать любой фотоаппарат. Перед ее весьма двусмысленным описанием просто пасуешь, но я дала себе слово не менять в ее показаниях ни единой запятой. Во-первых, я никогда этого не делаю, во-вторых, и это главное, ее нелепости – то тут, то там – многое говорят об этом педагоге и о ее склонности приукрашивать события, когда, разумеется, речь не идет о чем-то посущественнее, чем шрамы. (Примечание Мари-Мартины Лепаж, адвоката суда).

…У него плоский упругий живот, руки, привычные к тяжелой работе на каторге. Его пенис, да позволят мне, почти дипломированной медсестре, рассуждать об этом так же непринужденно, как о других частях его тела, – ни больше ни меньше, чем у тех мужчин, которым я делала уколы, разве что он полностью пропорционален его росту. Кстати, я прочла в этой книге, которую случайно нашла, я уже о ней упоминала, что нельзя доверяться размеру пениса, когда он бездействует, некоторые из них в состоянии возбуждения могут утраиваться в объеме, и это не предел. Просто ужас!

У меня не было времени рассмотреть, что он делает, но я поняла. В шкафу были вещи, которые мой муж почти или совсем не носил. Не знаю, зачем я их хранила. Может быть, неприятно выбрасывать ненадеванную одежду или я тогда еще надеялась, что успела забеременеть, прежде чем он умер. То, что я испытала, оставшись в двадцать один год совершенно одна в чужом городе, к делу не относится. Достаточно добавить, что муж у меня тоже был довольно крупный, хотя гораздо старше и не похож на этого парня.

Во всяком случае, можно на самом деле подумать, что беглец читал мои мысли, даже когда я стояла к нему спиной, потому что он внезапно спросил меня:

– Сколько лет было вашему мужу?

– Сорок девять.

– Как с ним жили?

– Мы ладили.

– И в постели тоже?

Я не ответила. На это раздался короткий смешок, и все. Когда я смогла повернуться, он уже надел летние брюки, рубашку-поло фирмы «Лакост» и мокасины.

– Я взял не лучшее, – сказал он, – но предпочитаю белое, оно пачкается быстрее. Тогда все время выдают свежее и можно опрятно выглядеть. Меня этому научили иезуиты. Я еще был от горшка два вершка.

Он подавил зевок.

То, что он был одет в вещи моего мужа, меня совсем не трогало. Во всяком случае, не сильно. Если бы не густая щетина, он ничем бы не отличался от остальных, и выглядел он не так уж устрашающе. Еще до того, как он открыл рот, я знала, что он снова выкинет этот свой трюк – способность читать чужие мысли:

– У вас есть бритва, чтобы брить ноги?

– Мне не нужно брить ноги.

Он взял с кровати свой нож, со слегка недоуменным видом проверил большим пальцем, хорошо ли заточено лезвие. Засунул за пояс. Потом собрал в кучу свою грязную одежду и ботинки и затолкал под шкаф.

– На кухне есть точильный круг, – сказала я.

Я хотела добавить, что если он собирается перерезать мне горло, то лучше сделать это одним махом, не растягивая удовольствия, но вовремя сдержалась. Мое желание шутить вызвало бы у него подозрения. Он сам навел меня на мысль о том, что сама я безуспешно пыталась вспомнить с самой первой минуты, когда стала его заложницей: куда же, черт возьми, четыре года назад, когда мы сюда переехали, муж спрятал свое ружье?

Когда он заканчивал бриться над раковиной в кухне, часы пробили одиннадцать. Он теперь зевал каждую минуту и изо всех сил старался не заснуть. Очевидно, он уже долго был на ногах. Я молча сидела на стуле, вовсе не стараясь помочь ему бороться со сном. Он вымыл лицо холодной водой, прополоскал рот, вытерся сам, обтер нож и вопреки всем ожиданиям старательно вымыл раковину. Я уверена, что к нему бессознательно вернулись его тюремные привычки. Наконец он достал из кармана связку ключей, которую взял, чтобы запереть дверь. Без щетины ему и тридцати было не дать.

Как я и думала, он снова заставил меня подняться наверх. Стыд, который я уже испытала, когда он шел следом за мной и мог видеть то, что на каждой ступеньке открывала моя юбка, вовсе не улетучился. Он догадался об этом, как догадывался и обо всем остальном, поскольку отпустил шуточку в своем стиле, которую я не решусь повторить.

Но на этот раз я не так волновалась, когда заходила в комнату. Наверное, он привяжет меня к кровати, но вряд ли для того, чтобы изнасиловать. Сначала он выспится. Он не прикоснется ко мне до своего пробуждения, думаю, не станет даже меня раздевать, просто воспользуется мною, когда восстановит силы. Значит, у меня будет много времени, чтобы освободиться от веревок, взять ружье из зеркального шкафа, и, если Господу угодно, чтобы оно оказалось заряжено, то я тоже стану убийцей. Если оно не заряжено или после четырех лет бездействия не сработает, или, если в последнее мгновение мне не достанет мужества убить спящего человека, останется один шанс – испугать его, выгнать из дома или убежать самой.

Но я плохо его знала. Он повел меня не в спальню, где, как я предполагала, запрет и меня, и себя, а в дортуар для воспитанников, состоявший из нескольких комнат, между которыми снесли стены, превратив в анфиладу. Двадцать маленьких матрасов без постельного белья и одеял. Я была настолько раздосадована, что не смогу добраться до ружья, что воскликнула, не подумав:

– Но в моей спальне нам будет гораздо удобнее!

– Нам? – переспросил он. – Вы что, надеетесь, что мы уляжемся в одну кровать?

Он скорчил испуганную физиономию, явно передразнивая меня. Впрочем, он тут же улыбнулся, и я увидела его белые зубы – совершенно очевидно, что он надо мной насмехается.

– Увы, в вашей спальне есть окно, мадам Ляжка. А я хочу спать спокойно.

– Ну не знаю, привяжите меня…

Снова делает вид, что испуган, скалит свои острые, как у хищника, зубы, явно издеваясь надо мной.

– При-вя-зать вас? Смотри-ка, какие нелепые фантазии!

– Но здесь тоже есть окна!

Он осмотрел одно за другим все три окна с закрытыми ставнями.

– И что с того? – спросил он. – Вы что, меня за идиота держите?

С этими словами он сорвал матрас и подушку с ближайшей кровати и швырнул мне в руки.

– Держите.

Подтолкнул меня к лестнице. Я спустилась, волоча матрас. Он толкал меня всю дорогу, пока мы шли через вестибюль к выходу. Я уже ничего не понимала. Неужели он хочет выставить меня на ночь в сад? Разумеется, нет! Слева от входной двери находилась другая, поменьше, которая вела в темную кладовку без окна, совершенно пустую. Бывшее помещение раздевалки. Когда я увидела, как он поворачивает оставленный в скважине ключ, я не сдержалась – бросила и подушку, и матрас и закричала:

– Вы что, заставите меня здесь спать? Это невозможно!

– Почему же невозможно? – сказал он мягким голосом, глядя при этом злыми глазами. – Вы же точно так запираете сюда несчастных мальчишек. Чем, интересно, они так провинились?

Когда он стал изображать, что мстит за справедливость, я просто вышла из себя. И закричала еще громче:

– Они смотрят мне под юбку!

Его реакция была такой внезапной и бурной, что у меня перехватило дыхание. Я еще не успела закончить фразу, как он схватил меня за плечи, сбил с ног и потащил, церемонясь не больше, чем с тем матрасом. Заставил проделать весь обратный путь через вестибюль до классной комнаты. Там он буквально швырнул меня на возвышение, где стоял учительский стол.

– Сядьте!

Внезапно он зажег все лампы. Я надела упавшую с ноги туфлю на каблуке и села. Не знаю, восстановилось ли дыхание. Я превратилась в игрушку в руках этого безумца.

Он пристроился за первой партой ровно напротив меня. Прядь на лбу, руки на парте, и приказал безапелляционным тоном:

– Положите ногу на ногу!

Конечно, я не послушалась. А он уже глядел под стол, на мои сжатые колени. Сердце забилось еще громче. Какой я была дурой, когда считала, что как только я стану его добычей, он воспользуется мной по-скотски, как уличной девкой. Говорили же мне, что он не просто жесток, а особо изощрен. Перед тем как принести последнюю жертву, он будет издеваться надо мной до тех пор, пока окончательно не унизит, не сломает, не подчинит своей воле, не растопчет мое достоинство. Какие слова капитана Мадиньо так поразили меня? «Ее насиловали не один час».

Я знаю, что в подобной ситуации многие женщины, не менее порядочные, чем я, вместо того чтобы разъярить чудовище, подумали бы: «Господи, да пусть он развлекается в том же духе… Все так невинно. Пусть играет в ученика, который с волнением заглядывает под юбку учительнице. Сам же выглядит по-дурацки. Хочет увидеть ноги? Можно показать, если ему будет от этого легче». Но я-то не усматривала ничего невинного в его приказе, это было очередное звено в цепи унижений, которым он с самого начала подверг меня. Его издевательская усмешка над моим одиночеством. Лезвие ножа, которым он распахивал мою блузку. Согнутая пополам вилка. Путь в мою спальню. Выставленная напоказ нагота. Темный чулан. А теперь это – чтобы я же его и соблазняла!

Но я-то из другого теста! Говорю это, чтобы было понятно, как тяжело мне вспоминать эти минуты, когда я находилась в собственном ярко освещенном классе. Даже появляться на пляже полуголой в купальнике, не скрывающем ни тонкой талии, ни всех моих вызывающих округлостей, включая упругую грудь, мне все-таки всего-то двадцать четыре, уже было для меня настоящей мукой. Я ходила на море на закате, и то не больше десяти раз за лето, но все равно всегда хватало зевак, глазеющих на меня, когда я выходила на берег: мокрая ткань облепляла тело, так что почти не оставалось укромных уголков. Их взгляды, скользившие по бугорку моего лобка, просто обжигали меня. Какая ложная стыдливость, скажете вы. Ничего не могу с этим поделать. Меня воспитали в уважении к самой себе.

Не буду задерживаться на минутах, показавшихся мне бесконечностью, но явно позорных для моего тюремщика. Кстати, он угрожал, что если я не подчинюсь ему, он заставит меня это сделать силой. Я очень осторожно положила ногу на ногу… Но он явно хотел большего. Я повторила движение в другую сторону, он требовал – выше, еще выше… Я в растерянности смотрела, как его взгляд стекленеет при виде обнаженной полоски кожи выше чулка, не смогла сдержаться и сказала умоляюще:

– Не нужно… Вы возбудитесь, а потом не сможете больше…

Мой голос дрогнул. Он, издеваясь, изобразил презрение:

– Интересно, за кого вы меня принимаете?.. Делайте то, что вам говорят! – крикнул он.

Я снова подчинилась, но закрыв глаза. По крайней мере, так я могла не видеть выражения смакования на его лице. Много раз я выполняла его приказания: не так быстро, раздвиньте сильнее ноги, и что-то еще в этом духе. Но все равно я чувствовала на себе его жадный взгляд, скользивший по моим бедрам, овладевавший мною. У меня закружилась голова, по телу разлилась слабость, я сама не понимала, что именно я ему показываю. По щеке потекла слеза. Я открыла глаза.

Он откинулся на спинку парты, скрестив руки на затылке, и с восторженной улыбкой созерцал потолок.

– Черт возьми, – прошептал он, – хорошее было времечко!

Понимай как хочешь. У меня есть соображения на этот счет. Минуту я не могла встать на ноги. Мне было стыдно. Я говорила себе: «Если ты пришла в такое состояние, пока он просто разглядывал твои ноги, то что с тобой будет, бедняжка Каролина, когда он перейдет к действиям? Начнешь ползать перед ним на коленях, как последняя шлюха?» Я поклялась отныне сохранять хладнокровие, стойко все выдержать, оставаясь при этом непоколебимой и даже равнодушной. Я тогда не предполагала, что, утолив в ту минуту его извращенную сексуальность, я выиграла для себя время.

И не ошиблась. Как только он отвел меня к чулану, я не стала протестовать, только пожала плечами, а он открыл дверь и, швырнув внутрь матрас и подушку, сказал:

– Мне нужно выспаться. А я должен быть уверен, что вы тем временем не поднимете на ноги весь город.

Он делал вид, что ему неловко, смотрел на меня как-то по-идиотски, но я не верила ему. Как иначе он мог оставаться спокоен, только заперев меня в этой кладовке! Внезапно я поняла. Я снова ощутила эту странную слабость в нижней части тела. Стараясь сдержать дрожь в голосе, я выкрикнула:

– Вы хотите сказать… Что я должна еще снять с себя всю одежду? Так?

Актер из него был никудышный. Я уже знала эту его ухмылку, когда он делал вид, что потрясен.

– О мадам Ляжка! А кто вас просит раздеться?

– Конечно! Вы предпочитаете сами все сорвать! – бросила я, возмущенная его цинизмом.

Как я себе и обещала, я постаралась скрыть свое смятение, снова пожав плечами, и вошла в чулан. Он позволил закрыть дверь наполовину. Конечно, он сможет распахнуть ее, когда я останусь голой, но даже эта уступка меня слегка успокоила. Раздеваться у него на глазах после пережитого нервного потрясения я могла бы только под угрозой смертной казни.

Мне удалось в темноте стащить с себя одежду. Сначала блузку, потом туфли, чулки, подвязки. Я передавала ему предмет за предметом через щель в двери, я видела только его руки и плоское обручальное кольцо на пальце. Еще один вопрос, который раньше я ни за что не задала бы ему, но, стаскивая с себя юбку, я осмелела:

– Вы женаты?

– Я же сказал вам, что хочу спать.

Я не настаивала. Передо мной встала проблема, которая очень взволновала меня, когда я листала дурацкие женские журналы в парикмахерской: если вам придется раздеваться перед незнакомцем, что вы снимете в последнюю очередь, что-то в этом духе. Наверное, мне в голову никогда не приходила мысль, что такое может случиться со мной. А может быть, наоборот, она слишком часто меня мучила. Оставались трусики и комбинация. Если я ее сниму, то открою грудь. Я отдала трусики. Сегодня я рассказываю об этом, как ни в чем не бывало, но тогда, увы, все было иначе. Я уверена, что любая женщина поймет напряжение, которое я испытала, даже в тех обстоятельствах, даже лицом к лицу с извращенцем, когда я была вынуждена отдать ему самое интимное, то, что, не снимая, носишь весь день. Но не будем об этом.

Во всяком случае, если он потребует, чтобы я осталась полностью обнаженной, что лучше любых цепей помешает мне убежать в город, то он явно не позволит прикрыться шелковой и насквозь прозрачной комбинацией, в которой я выгляжу гораздо соблазнительнее, чем без нее. Ради чего, принимая во внимание мое положение, подвергаться риску разжечь его желание, пустившись с ним в рукопашную, где он наверняка возьмет верх? Я молча сняла комбинацию и протянула ее.

Затем, прикрыв, как могла, живот и грудь, я стояла в ожидании своей дальнейшей участи. Если он будет насиловать меня прямо сейчас, я решила не сопротивляться. Он положит меня на матрас, я останусь безучастной, не буду плакать, жаловаться, пусть делает, что хочет, я отключу все чувства, как будто умерла или превратилась в деревянную куклу. Я боялась только одного, об этом рассказала моя помощница, уж не помню теперь, почему мы заговорили на эту тему. Якобы чувственные женщины или наделенные особо восприимчивыми определенными частями тела, даже помимо воли все равно получают при этом удовольствие, и именно поэтому изнасилование в глазах закона, даже если в конце концов жертва идет на это добровольно, все равно считается изнасилованием. Тем хуже, если он обнаружит, где именно у меня самое чувствительное место, я все равно себя не выдам, окаменею, умирая от стыда, но он ни за что не догадается, что я испытала.

Он долго не двигался, наверное, колебался. Потом закрыл дверь. Через минуту она снова приоткрылась. Чтобы унизить меня сполна, он протянул мне мусорное ведро с крышкой и сказал:

– Я аккуратно сложил ваши причиндалы. Спокойной ночи. Советую не будить меня, иначе я сильно разозлюсь.

И на этот раз запер меня окончательно. Я услышала, как в скважине поворачивается ключ, потом его шаги – сначала по вестибюлю, потом наверх по лестнице. Сквозь щель под дверью я увидела, как погас свет. И все. Какое-то время я стояла в темноте, прислушиваясь. Хотя я была голой, меня бросило в жар. Часы пробили половину, но я уже не понимала, какого часа.

Я разложила матрас на всю длину чулана и приготовилась ждать, как охотничья собака, повернувшись лицом к двери. Потом начала сомневаться, там ли она находится. Я встала, ощупала стены. Все правильно. Снова легла. Я старалась не думать о том, что со мной произошло, чтобы сосредоточиться на плане возможного побега. Но мне ничего не приходило в голову. Я отгоняла от себя навязчивый образ преступника, его черные глаза, его руки. Наверное, я задремала, но не спала по-настоящему, потому что каждые четверть часа слышала бой часов. Несколько раз я как бы приходила в себя от кошмара, который, как мне казалось, длился часами. Могу сказать, что за кошмар. В нем была сплошная эротика, мне снилось, как он мною овладевает, доводит до изнеможения, уничтожает. Наконец я заснула.

Когда я открыла глаза, сквозь дверную щель пробивался слабый свет. Я лежала, не двигаясь, и прислушивалась. Тишина. Над входной дверью в вестибюле было небольшое окошко, свет, падавший на пол, был неярким, рассветным. Я встала, чтобы посмотреть в замочную скважину. Тут я увидела, что тот, кто считал себя умнее остальных, оставил в ней ключ.

Я еще прислушивалась какое-то время, приложив ухо к створке. Еле слышно тикали неутомимые часы, других звуков не было. Я вернулась к своему ложу. В темноте мне удалось распороть шов наволочки и вытряхнуть оттуда перья. Очень тихо я разорвала ее с двух сторон, чтобы осталась только полоса материи. Медленно и осторожно просунула ее под дверь, почти наполовину, а может быть, и больше. Потом вытащила из волос шпильку и стала проталкивать ключ. Начали бить часы. Я остановилась, но была настолько поглощена своими действиями, что не успела точно сосчитать удары. Кажется, семь, в восемь было бы намного светлее.

Когда наступила тишина, я снова взялась за дело. Мне потребовалось не больше минуты: ключ выпал наружу, но шум падения, хотя и приглушенный тканью, показался мне оглушительным. Не теряя времени, я подтянула материю на себя. Меня захлестывали радость победы, надежда, при этом я старалась не дышать, хотя из дома не доносилось ни звука.

Я должна взять над ним верх. Я обернулась разорванной наволочкой как пляжным парео. Очень осторожно повернула ключ в скважине. Один раз. Второй. Чтобы дверь не скрипела, я рывком открыла ее.

В тот же миг от порыва воздуха вокруг, словно стая белых птиц, закружились перья из подушки, а я закричала от ужаса, мне показалось, что мое сердце вот-вот разорвется: в кресле, стоявшем ровно напротив чулана, расселся беглец – он выглядел совершенно спокойным, хорошо выспавшимся, на губах у него блуждала презрительная усмешка. Тусклый свет, падавший из окошка наверху, придавал этому зрелищу что-то инфернальное.

– Нет, вы только посмотрите на эту лицемерку, – сказал он спокойным голосом.

Я увидела, как он медленно встает. Я не подумала, что нужно спрятаться в кладовке, не попятилась назад, осталась стоять на месте. Я была просто парализована. Он смотрел прямо мне в глаза, а когда подошел близко, одной рукой, безо всякой спешки или грубости, сорвал с меня материю, которой я обмоталась, и швырнул на пол. Я не сделала ни малейшего движения, чтобы помешать ему. Перья взлетели к потолку. Я стояла неподвижно, совершенно обнаженная, подняв голову наверх, у меня только вырвался какой-то звук, похожий на икание. Он поднес ту же руку к моим волосам, вытащил шпильку, и когда я почувствовала, как они упали мне на плечи, я не смогла сдержаться. Я заорала, как сумасшедшая, бросилась на него, стала колотить кулаками – от отчаяния, от беспомощности, от всего на свете.

Он не возвращал удары, а только пытался сдержать меня. Сквозь слезы, застилавшие мне глаза, я уже не видела его, но несмотря на то, что он держал меня за запястья, я продолжала кричать. Я бы кричала так до бесконечности, потому что не могла остановиться, если бы меня не прервал страшный голос, доносившийся снаружи. Он шел из громкоговорителя:

– Внимание! Дом оцеплен! Бандит, перестань мучить женщину или я отдаю приказ на штурм здания.

Беглец тут же отпустил меня и бросился к креслу, на котором лежал нож. Нарастающие недоумение и тревога, которые я прочла в его глазах, были для меня отмщением за мои страдания. С трудом переводя дыхание, с мокрыми от слез щеками я не смогла сдержать радостного смешка.

Началось новое испытание.

За оградой сада стоял военный грузовик, вокруг него сгрудились вооруженные пехотинцы. На подножке стоял капитан Мадиньо. Обитатели соседних домов в пижамах и халатах толпились на тротуаре. Он кричал им через рупор:

– Отойдите, отойдите! Дайте солдатам республики выполнить свой долг!

Мы с моим мучителем наблюдали за происходящим через приоткрытые ставни на кухне. Он затащил меня туда волоком, голую, зажимая мне рот рукой. Теперь уже он впал в панику. Бормотал как заклинание:

– Нет, нет! Это невозможно! Так не бывает!

В свете утреннего солнца на огромной скорости подъехал второй грузовик, оттуда на полном ходу выскочили новые солдаты. Теперь можно было сосчитать их – десять, пятнадцать, двадцать. Мадиньо бросился к ним, укоряя за излишнюю медлительность:

– Оцепляйте по периметру!

Из грузовика достали огромные пулеметы и выставили батареей на проезжей части улицы. Беглец без конца повторял прямо у меня над ухом:

– Они рехнулись, эти ублюдки! Просто рехнулись!

Он закрыл ставни. Какое-то мгновение, оказавшись с ним лицом к лицу, я поняла, что он не знает, что делать, потом он убрал руку, зажимавшую мне рот, и сказал:

– Они никогда не пойдут на такой риск и не начнут стрелять, ни из этих штук, ни из ружей. Если будете играть со мной по-честному, мы выпутаемся.

– Мы? – воскликнула я. – Им нужны вы! А вовсе не я!

– Пули не выбирают. Если они откроют огонь, от вашей хибары тоже ничего не останется. Я хорошо его знаю, этого Мудиньо!

Он понял, что его слова возымели действие.

– Послушайте, Каролина. Они меня не видели и не могут быть стопроцентно уверены, ни что я нахожусь здесь, ни какие у меня намерения, и вообще вооружен ли я. Сначала вы должны сказать им через окно, что все в порядке, что вы просто ссоритесь с приятелем, только и всего, и что они…

Я не дала ему договорить. Я заорала во все горло. Он грубо зажал мне рот, запрокинув меня, так что я не могла ни отбиваться, ни укусить его. Сегодня я понимаю, что в эту минуту решилась моя судьба и что, отказавшись его выслушать, я совершила самую большую глупость в своей жизни.

– Тогда мы поговорим с вами иначе! – сказал он голосом, не предвещавшим ничего хорошего. – Если вы такая кретинка, орите, сколько влезет!

Он убрал руку, схватил нож и поднес к моему горлу.

– Теперь кричите!

Я отрицательно мотнула головой, чтобы показать, что больше не буду кричать. Тогда он, не церемонясь, поволок меня в вестибюль. Лезвие ножа по-прежнему касалось моего горла, пока он возился с дверными засовами.

– Ради бога, – бормотала я, – не нужно!.. Прошу вас!

Он поднял с пола порванную наволочку и бросил ее мне. Придерживая ее двумя руками, я прикрылась ею спереди.

Затем он открыл дверь, вытолкнул меня на порог, вокруг летали перья, нож упирался мне горло. Я остро, как никогда, всей своей наготой почувствовала утреннюю свежесть, свет слепил глаза. Толпа зевак загудела. Я с ужасом увидела, как она быстро растет, теперь солдаты должны были сдерживать ее на подступах к изгороди. Потом наступила тишина.

– Смотрите хорошенько, Мадиньо! – крикнул беглец. – Смотрите хорошенько! Если хотя бы один из ваших говнюков, слышите, хотя бы один, на свою голову, проникнет в сад, вы видите ее живой в последний раз!

После этих слов был слышен только плеск волн на пляже вдалеке. Чтобы спрятаться от всех этих безмолвных испуганных взглядов, я закрыла глаза. Я почувствовала, как меня волокут назад, в тепло дома, дверь закрылась, щелкнули засовы, беглец швырнул меня на колени на плитки пола, и я горько разрыдалась.

Ставни в кухне закрыты.

Наверное, был уже полдень, точно не знаю.

Он позволил мне надеть комбинацию и туфли, заколоть волосы. Я помылась над раковиной. Он отвернулся, но мог бы и смотреть, мне было уже все равно.

Когда ему требовалось остаться одному, он запирал меня в чулан. Думаю, он ходил осматривать каждое окно в доме. Какой идиотизм! Главное происходило по обе стороны ворот, за оградой. Он еще время от времени приоткрывал ставни и смотрел, что происходит снаружи, а я уже больше не смотрела. Я их слышала. Они смеялись, перекликались друг с другом, как в театре. Притащили аккордеон, потом шарманку. Улица была забита зрителями, их, словно опасных зверей, отгородили решетками-загонами. Похоже, весь город собрался перед моим домом – мужчины, женщины, дети, старики и собаки. Возвращавшиеся с пляжа тоже присоединялись к толпе, как были, в купальниках. Тут же торговали мороженым и жареной картошкой.

С одной стороны, это было на руку беглецу. Армия забыла о нем. Напрасно Мадиньо драл глотку, пытаясь прекратить этот балаган, я же была настолько раздосадована происходящим, что видела в «чудовище» лишь товарища по несчастью, единственную опору.

Я приготовила то, что нашла в погребе. Я ничего не ела со вчерашнего дня. Когда мы сели за стол, я увидела, что он опять согнул пополам мою вилку.

Минуту я смотрела, как он ест руками, потом не выдержала и последовала его примеру.

– Вот видите, мадам Ляжка, – сказал он с полным ртом, – это вовсе не трудно.

Он нашел в стенном шкафу бутылку вина. Обычно пила только моя помощница. Он поставил каждому по бокалу.

– Мне было всего семь лет, – продолжал он, – но я уже знал, что то, что называют прогрессом, за исключением кино и аспирина, – это рабство.

– Перестаньте называть меня Ляжка.

– Каролина. Понял. Выпейте немного, это вас взбодрит.

Позднее, когда мы заканчивали есть, он сказал спокойно:

– Никогда не подумал бы, что все может вот так обернуться. Мне очень жаль, что причинил вам столько неприятностей.

Я пожала плечами. Даже в приятном полумраке кухни мне стало жарко. Он закрыл окна, чтобы не слышать криков толпы. Добавил:

– А вы красивая, Каролина. Не верьте тому, что про меня рассказывают, я никогда не брал женщин насильно, но чуть было не сделал это сегодня ночью.

– Зря отказали себе в удовольствии.

Разумеется, я сказала это без обиды. Весь город со скорбными минами наверняка обсуждал, что именно это он и проделал, причем не раз, а сколько ему заблагорассудилось. И это трепло-парикмахерша уж всяко пофантазировала вволю…

Я видела, что из нас двоих больше не по себе ему. Он опустил свои темные глаза, начал рыться в карманах. Достал оттуда измятую пачку английских сигарет. Я встала за спичками. Когда подошла к нему, у меня с плеча упала бретелька комбинации, случайно, хотя я немного поспособствовала…

Я, стоя, поднесла ему спичку, моя грудь оказалась на уровне его лица. Сердце колотилось как сумасшедшее. При каждом вздохе грудь вздымалась. Я стояла рядом, пока он не задул огонь. Спичка чуть не обожгла мне пальцы, но я бы все равно не пошевелилась. Говорить я тоже не могла, иначе не знаю, какие глупости наговорила бы, чтобы затащить его в спальню.

В конце концов он отстранился первым. И сказал совсем не то, что я ждала от него услышать и на что уже готова была согласиться.

– Я спокойно дождусь ночи, – сказал он. – А в темноте сумею отсюда выбраться.

Я пристально посмотрела на него. Я была рада, что он отпустит меня, но мне стало грустно из-за того, что по чужой вине это приключение заканчивалось таким образом. Поверьте мне, даже если бы он надругался надо мной столько раз, сколько тешила свое воображение толпа под окнами, но никто не знал, что он у меня, я бы дала ему уйти и не стала бы жаловаться. В тот момент я подумала, если бы могла вернуться на несколько часов назад и исправить утреннюю ошибку, я бы крикнула всем этим зевакам на улице, что я дома с любовником. Да, да, даже у скрытницы-директрисы есть любовник. Я бы всех их послала к черту. К тому же я ничуть не сомневалась, что он не причинит мне зла. Я больше не верила, что он совершал преступления, в которых его обвиняли. Он должен подождать, пока все успокоится, а затем отправиться дальше. Возможно, мы пришли бы к такому развитию отношений, что я могла бы отдаться ему, пока мы ждали бы, когда он сможет уйти. Но ничего не попишешь.

Я поправила бретельку комбинации и сказала ему:

– Можете скрыться прямо сейчас. Я знаю, как это сделать. Идемте, покажу.

Он недоверчиво и даже с подозрением смотрел, как я открываю кухонную дверь. Я дружески кивком головы показала, чтобы он шел за мной. Он поднялся и бросил нож на стол.

Мы поднимались в спальню, я впереди, весь стыд улетучился как по волшебству. Теперь сердце билось иначе – от волнения. Когда мы оказались у двери, я на мгновение вдруг увидела себя со стороны, такой, какой была накануне, когда вжималась в стену, и пожалела. Но виду не подала, а только сказала:

– Нужно собрать ваши грязные вещи и унести с собой, тогда они не будут знать, что вы переоделись.

Я подошла к окну и осторожно приоткрыла один ставень.

– Смотрите.

Он снова оказался возле меня. Он столько раз причинял мне боль, а теперь боялся дотронуться.

– Вот там, в глубине сада, – сказала я и показала пальцем, – видите большую кривую сосну?

Он увидел.

– А заросли дрока, чуть дальше? Так вот позади них в стене есть дыра примерно в метре от земли. Она закрыта железной сеткой, но ее нетрудно отогнуть. Через это отверстие можно вылезти в сосновый лес прямо над пляжем.

Я повернула к нему голову. Он слушал как прилежный ученик, и я вдруг осознала, что говорю с ним голосом директрисы.

– Смотрите как следует, а я пока соберу ваши вещи.

Отходя от окна, я натолкнулась на него, он выглядел смущенным, постарался удержать меня, у меня с плеча снова упала бретелька. Его темные глаза были полны такой нежности, в них читалась такая благодарность, что я почувствовала, что моя решимость ослабевает. Я закрыла глаза, чтобы не смотреть в них, но нашла в себе мужество сказать с раздражением:

– Мало вы меня тискали? Отпустите.

Он опустил вторую бретельку, стал ласкать мои груди, именно так, как я опасалась накануне, теперь я вся принадлежала ему, а он спасал свою жизнь.

Он меня отпустил.

Я подошла к шкафу. Увидела свое отражение в зеркале – волосы торчат во все стороны, на лице – выражение ужаса оттого, что я собиралась предпринять.

– Там наверняка тоже расставлены солдаты, – сказал он глядя в окно.

Я не могла ответить – пропал голос. Я, стоя на коленях, продолжала наблюдать за ним в зеркало. Шаря одной рукой под шкафом, вытаскивала оттуда его грязные вещи. Неожиданно я нащупала ружье, прикрепленное к деревянному дну двумя полосками изоляционной ленты. Муж специально спрятал его сюда, чтобы иметь наготове на случай нападения, это было поводом для моих шуток. Я легко открепила ружье. Вслепую обтерла его рубашкой беглеца.

Именно в эту минуту он повернул голову:

– Какой милый уголок, там, где качели!

Он улыбался. К несчастью для нас обоих, он не видел меня полностью, а только взглянул в мою сторону, как бы призывая в свидетели, а потом снова отвернулся к окну.

– Я должен вам что-то рассказать, – произнес он.

Я встала, спрятав ружье за спину. Сердце колотилось так сильно, что мне до сих пор странно, как он его не услышал.

– Женщина, которую я больше всех любил в своей жизни, моя единственная настоящая любовь, самая первая, – говорил этот молодой человек, стоя перед лицом вечности, – жила в Марселе, когда я учился в коллеже иезуитов.

Однажды майским вечером я вышел из коллежа и, вместо того чтобы, как обычно, пойти в сторону конечной трамвайной остановки Сен-Жинье, отправился пешком в поисках приключений, мне было о чем подумать и не хотелось идти прямо домой.

На улице, куда я свернул, у подножия лестницы стояло огромное распятие, я поднялся по ней и оказался на площади, где в каждом саду цвела весна. В самом центре площади находилась белая вилла в стиле барокко, а вокруг за высокой решеткой – настоящий парк. Она явилась мне там, на качелях, среди зарослей олеандра. Я мог бы даже сказать «наконец-то», потому что я был в том возрасте, когда с нетерпением ждут чуда, когда не возникает сомнений в том, что оно должно случиться.

Она медленно взлетала и опускалась в своем белом платье из муслина, словно умиротворенная покоем сумерек, а воздух был напоен медом. Ей было лет шестнадцать, мне с виду – столько же. Грациозный изгиб шеи, коротко стриженные светлые волосы, даже то, что она была одна, в стороне от безмолвного дома, привлекло мое внимание, и я остановился, чтобы посмотреть на нее.

Она взглянула в мою сторону. В ее глазах в свете заходящего солнца вспыхивали золотые искорки, от них веяло таким покоем, что я оробел. Я пошел дальше, но чтобы снова взглянуть на нее, я обошел с учебниками под мышкой ограду всего парка.

Когда я появился в шестой раз, оказалось, что она уже достаточно повеселилась, наблюдая за моим маневром, и качели опустели. Я вернулся домой, в сердце смешались радость и грусть. Я любил ее. Любил ангела с мальчишеской стрижкой. Именно такой я представлял себе теперь Жанну д’Арк.

Как вы догадываетесь, назавтра я снова пошел туда и застал ее на том же месте. И послезавтра. И каждый день той прекрасной недели. Она ждала меня, я уверен, но мы ни разу не обменялись словами. Дальше всего мы зашли в последний раз. Лил дождь. В то время, когда я обычно начинал ходить вокруг парка, там никого не было. Я недолго постоял перед решеткой в своем плаще, который только назывался непромокаемым, мокрые волосы закрывали мне пол-лица, а потом грустный, как заблудившийся пес, отправился восвояси. Именно в эту минуту она показалась в дверном проеме, на ней было только небесно-голубое летнее платье, а над головой вместо зонта она держала свитер. Бегом кинулась к качелям, оттолкнулась и взлетела вверх. В тот вечер мы говорили не больше обычного, она оставалась минуту или две, чисто символически, но это ведь что-то значило, правда?

А потом наступило воскресенье, потом еще одно, за которым следом всегда идет этот гнусный понедельник. В тот вечер, правда, была прекрасная погода, но качели сняли, и все ставни в доме были закрыты. Не буду рассказывать, как я был потрясен. С упавшим сердцем я как автомат обошел парк и снова оказался в том месте, откуда впервые увидел ее. Вокруг прута решетки был обмотан листок бумаги и обвязан веревкой, она не поскупилась – ушло не меньше метра. Обернуто было плотно-плотно, мастерски. Я потратил кучу времени и обломал все ногти, пока не высвободил записку.

Хотите знать, что она написала? Могу прочесть, помню лучше, чем зазубренную наизусть речь Ферамена[7].

Он стал читать, имитируя марсельский акцент:

Мы уехали жить в Шотландию, возле озера с кувшинками. Грустно, что так далеко. Но мы должны найтись.

Не знаю, ни где, ни когда, ни какие это будут качели, но если мы будем говорить друг с другом, то тогда я обязательно упрекну вас за такую медлительность.

Жанна.

P.S. В тот день я, наверное, простудилась. А может быть, из-за того, что мы расстались, у меня слезятся глаза.

Я никогда больше ее не видел. До сих пор, по крайней мере. Нельзя сказать, что я даром терял время, но когда думаю о ней, мое сердце екает, как прежде.

При этих словах он повернулся ко мне, взгляд у него был полон грусти. Наверное, он даже не заметил наставленное на него ружье. Я не знала, заряжено ли оно и вообще, может ли еще стрелять, я доверилась судьбе, закрыла глаза и нажала на курок.

Раздался оглушительный выстрел, меня отбросило к шкафу. Из створки окна, прислоненной к стене, вылетели стекла. Беглец словно застыл в дымной завесе, одна сторона тела вся была покрыта кровью, потом сделал два шага вперед – ноги его не слушались – и рухнул на пол.

Ну вот. Я смогла. Полная тишина словно парализовала меня. У моих ног лежала огромная белая масса, испачканная кровью, и преграждала дорогу. Мне пришлось отступить, обогнуть ее и потом, пятясь, медленно двигаться к двери.

Я была спасена, могла бежать, но внезапно скрюченная, уже мертвая рука схватила меня за подол комбинации. Вместо вопля ужаса у меня вырвался какой-то сдавленный крик, и я упала прямо на свою жертву. Несмотря на мое отчаянное сопротивление, несмотря на свою рану, он навалился на меня, прижал к полу, хрипя при этом от боли и ярости. Я увидела его лицо, измазанное кровью. Он хотел что-то сказать, но не мог. Он снова упал всей своей тяжестью прямо на меня.

В эту минуту я услышала из сада голос Мадиньо, он, хотя и был усилен громкоговорителем, звучал словно издалека.

– Каролина, Каролина! – кричал он. – Вы живы? Ответьте!

Не знаю, кричал ли он до того и сколько секунд прошло после выстрела. Я также не помню, в какой момент я бросила ружье. Вероятно, сразу же. Во время следствия оружие было найдено под комодом, на другом конце комнаты.

Беглец встал на колени, потом выпрямился в полный рост, его рот кривился от боли. Он заставил меня тоже подняться, и всю взлохмаченную потащил за руку в коридор. Он сказал глухо, но без всякой враждебности в голосе:

– Вы будете говорить с ними, мадам Ляжка.

Мы открыли окно в комнате моей ассистентки, оно выходило на улицу. Скрестив руки на груди, я старалась прикрыть пятна крови на комбинации. Перед домом собралась толпа зевак, их праздник выплескивался за расставленные ограждения, я услышала, как он довольно хмыкнул, увидев, что представление продолжается. Я крикнула изо всех сил:

– Капитан! Не двигайтесь, прошу вас! Вы видите – я жива!

Беглец выглядывал из-за моего плеча. Он шепотом подсказывал, что я должна сказать. Я снова крикнула:

– Капитан! Он хочет поговорить с одним человеком, она здесь, среди вас!.. Но не раньше чем через четверть часа. Ее зовут Зозо, она работает в «Червонной даме»!

Мадиньо повернулся к толпе с ошеломленным видом. Какая-то женщина бросила:

– Это негритянка, капитан!

Тогда я увидела, как вперед выходит молодая негритянка с копной кудрявых волос и в пляжном халате в красную полоску. Солдаты отодвинули временное заграждение, чтобы пропустить ее. Она подошла к офицеру, ковыляя на высоких каблуках, подняв глаза к нашему окну. И хотя нас разделяла решетка сада, я поняла – так волнуются только влюбленные.

Я была привязана к стулу на кухне – руки заломлены, щиколотки связаны, комбинация вся разодрана. Он наблюдал в щелку за тем, что происходит на улице. Прижимал салфетку к ране под рубашкой, лоб в испарине. Часы пробили два, и тут же я услышала, как скрипят ворота. Он крикнул:

– Только она, Мудиньо. Никого больше.

Под ногами негритянки заскрипел гравий дорожки. Беглец не торопясь закрыл ставни, окна, потом вышел в вестибюль, волоча ноги.

Я услышала, как скрипят засовы, открывается дверь, потом те же звуки, но в обратном порядке. Затем ее испуганный голос:

– Боже мой, ты ранен!

Я поняла, что она пытается поддержать его. Он сказал с надеждой:

– Зозо, ты должна вытащить меня из этой передряги! Ты была права, я уже не понимаю, на каком я свете.

Все мужчины такие. Когда им нужно признать поражение, начинают скулить. Потом он новел ее на кухню. Я слышала его шаркающие шаги, догадалась, что рукой он держится за стену. Увидев меня, его подружка застыла на пороге: мы оба в крови, я привязана веревкой, растрепанные волосы! Она закричала:

– Это неправда! Как такое вообще возможно?

Она произносила «восмосно» и «вобсе». Примерно моего роста и возраста, детское личико, но тонкая и высокая, как лиана, что-то змеиное в походке. Кожа светло-коричневая, сначала замечаешь только большие доверчивые глаза и белоснежные зубы.

От волнения она тоже опустилась на стул. А он сполз по стене у двери прямо на пол. Я сразу же сказала ей:

– Пусть все знают, он меня не насиловал! Он вообще меня не тронул.

Она пожала плечом, оголившимся в вырезе платья, взгляд ее стал жестким, и она ответила с презрительной усмешкой:

– А зачем ему вас насиловать? Для занятий любовью у него есть я.

– Вы? – ответила я в тон ей. – Ну вам-то, конечно, все равно, это же ваша профессия.

В наступившей тишине у нас обеих по щекам потекли слезы. Я заговорила первой:

– Простите, это сорвалось с языка. Я хотела сказать, что люди злые и уж не остановятся, если начнут сочинять всякие ужасы. Про то, что такой мужчина, как он, может причинить женщине, как я.

Беглец нетерпеливо вздохнул, спиной он опирался о стену, взгляд обращен куда-то в потолок. Зозо поднялась, вытирая щеки. Он сказала мне мягко:

– Франсис не тот, за кого вы его принимаете.

– Франсис? А мне он сказал, что его зовут Эдуард.

– Какая разница, что он вам сказал. Хотите знать правду? Он студент, а выдал вам себя за сбежавшего из крепости преступника.

В это мгновение, признаюсь, я потеряла дар речи. Она говорила так искренне, с такой убежденностью. Тогда я вполне трезво спросила ее:

– Вы давно с ним знакомы?

– Нет, не очень давно.

– Тогда откуда вы знаете, что он не преступник, сбежавший из крепости, который выдает себя за студента?

Тут она онемела. Несколько секунд она смотрела мне прямо в глаза со смесью отчаяния и неверия, потом повернулась к парню, сидящему на полу, чтобы потребовать у него ответа. Было больно смотреть на глупое упрямство, с которым она продолжала верить его словам, но ему явно было не до того.

– Послушай, Зозо, – произнес он устало, – даже если допустить, что она права, то что это меняет? Мне все равно нужно уносить ноги из этой халупы.

Он стал с трудом подниматься, держась за стену. Когда встал на ноги, сказал ей:

– В глубине сада есть дыра в стене. Увы, я видел там двух часовых.

Они смотрели друг на друга, он – прижимая к груди полотенце, чтобы остановить кровотечение, она – пытаясь оправиться от полученного удара. Она выпрямилась всем телом и, вложив всю свою любовь к нему, произнесла:

– Беру это на себя.

Так все и произошло. Потом рассказывали много другого, но это неправда. Например, что я сделала ему укол, чтобы вернуть силы. Мой медицинский саквояж с того вечера, как я вернулась домой, стоял на китайском столике, никто до него не дотрагивался. Зозо протерла ему рану спиртом и перевязала грудь. Я только показала ей, в каком шкафу у меня лежат лекарства. Как я узнала позже, у мужа было старое однозарядное ружье марки «Симплекс». Пуля прошла насквозь чуть выше плеча моего мучителя, потом разбила стекло у него за спиной и вошла в стену. Мне сказали, что если бы она угодила ему в легкое, то у него не было бы никаких шансов.

Они выскользнули в сад через дверцу классной комнаты. А меня оставили привязанной в кухне. Зозо вышла оттуда первой. Беглец наклонился ко мне и сказал:

– Я не буду засовывать вам кляп, Каролина, но скажите, что засунул. Если вы не будете кричать, пока не вернется Зозо, я пойму, что вы меня простили.

Он поцеловал меня в губы и исчез.

Зозо вернулась через четверть часа, мне они показались вечностью. Она развязала меня. Я пошла в вестибюль, подобрала юбку и белую блузку. Пока я одевалась, она мне сказала, что он убежал через дыру в стене в глубине сада, пока она, как умела, отвлекала часовых. В последний момент, когда за углом, буквально в пятидесяти шагах, они пыхтели на ней, как два тюленя, они с Эдуаром обменялись прощальными взглядами. Она видела, как он, шатаясь, скрылся в сосновом лесу неподалеку от океана.

Она села на тот же стул, к которому я только что была привязана, и перед тем, как я открыла окно, чтобы позвать капитана и пережить обещанный мне ад, добавила:

– А все-таки, несмотря ни на что, я буду по-прежнему верить, что он студент. Если он сказал мне правду, то я еще увижу его, ведь так?

Как известно, ни она, ни я так больше его никогда и не видели.

На допросе я и словом не обмолвилась о том, что она ему помогла. Она якобы тщетно умоляла его сдаться, а он связал нас обеих и заткнул рты. Часовые, которых она так ловко отвлекла от своих обязанностей, разумеется, не стали об этом распространяться во всеуслышание.

Что касается остального, то после долгих часов, которые мы провели вместе с ним взаперти, я узнала, что нет предела человеческой низости. Сначала меня жалели, потом стали насмехаться. Никто мне так и не поверил. Хуже того, когда не известно, кто-что-кому-сказал, все откровения приписали мне самой. Хлынул поток анонимных писем, где меня призывали к сдержанности и подробно расписывали, в какой именно момент нескончаемой оргии меня насиловали, били, подвергали содомскому греху, а также любезно сообщали, в какой из существующих и несуществующих комнат и в какой немыслимой позе удовлетворялся мой сексуальный голод, обостренный годами вдовства.

А потом стали приходить другие письма, от родителей учеников, в которых говорилось, что, к их великому сожалению, сейчас война и все такое. И как я ни протестовала, ни выражала свое возмущение, ничего не помогало. Не вернулась даже моя ассистентка.

Мне осталось только продать дом вместе с мебелью и уехать отсюда навсегда.