— Ужель не стихнет злобный зимний гнев,

И ветер не уймется, присмирев?

Он пронимает нынче до костей —

Как будто хлещет сотнями плетей!

Он грозен, как подземные толчки:

Шатаются, дрожат мои бычки.

Хвостами по бокам себя не бьют —

Пропал задор: уж больно ветер лют.

— Ой, малый, наберись-ка ты ума!

Что сетовать: сурова, мол, зима?

Так жизнь идет. Не диво и не чудо:

Коль нынче хорошо — то завтра худо,

А послезавтра станет — хуже нет...

А там — опять весна: тепло и свет!

Ужели в спячку залечь тому,

Кто ненавидит мороз и тьму?

Я трижды тридцать прожил уж годов

Средь радостных и тягостных трудов —

И жалобы не молвил ни одной

На зимний холод либо летний зной;

Благодарил Судьбу за добрый дар,

И за нещадный не бранил удар.

Исправно холил, стерег, как надо —

Зимой и летом, — овечье стадо.

— Тебе преклонным возрастом, Тэно,

Душевное спокойствие дано.

Ты хладен; старость зиме — сродни:

Темны, угрюмы, докучны дни.

Советуешь юнцу: бровей не хмурь,

Приветствуй даже буйство зимних бурь...

А я вовек не стал бы править челн

В объятья ледяных, нещадных волн!

На бурю не пеняй царю морей,

Коль просишь новой бури поскорей!

Зимой стада содержат овчары

В закутах, и весенней ждут поры.

Вдруг оттепель, случайная капель —

И чудится, что враз настал апрель!

Тут пастухи — резвее ранних мух:

В луга выводит стадо всяк пастух;

Всё трын-трава, и море по колено...

Да вот беда: в погоде — перемена!

Зима, беспечным олухам назло,

Опять являет хмурое чело;

Она морозы насылает вновь,

От коих ноет сердце, стынет кровь.

Теперь овчар не весел, и не рад:

Убийствен для овец нежданный хлад.

Ужасна легкомыслию цена —

А взыщется жестоко и сполна!

Ты, дурень дряхлый, чушь несешь и гиль:

Мол, юные забавы — прах и пыль...

Бессилен и трухляв, побереги

Заржавевшие к старости мозги:

Твоя трясется глупая глава,

На сгорбленных плечах держась едва.

Теперь, когда ты сам и хил, и сед —

Вовсю хулишь безумства юных лет!

Но будь ты ныне млад, подобно мне —

Со мной резвился бы наравне,

И стал бы в рифмотворческом пылу

Слагать перчатке девичьей хвалу,

И стал бы петь Филлиде нежной славу...

Но знай: Филлида — моя, по праву:

Я пояс подарил ей — с пряжкой

Чеканной: золотой и тяжкой!

Близ этой девы жизнь идет на лад,

Близ этой девы стал бы вновь ты млад!

Своей любовью не хвались, дабы

Пыл не погас в потоке похвальбы.

Вот: сыт и гладок, полон сил,

Бычок мой уши навострил.

Гляди: вознесены его рога,

Гляди: бьет оземь его нога!

Он фыркнул раз, и фыркнул вновь:

Моих бычков томит любовь!

Твои же овцы — все в тебя:

Унылы, худы, немощны... Скорбя

В лугах морозных, твой скот зачах.

Что скот, что пастырь — увы и ах!

Любая из овец твоих едва

Жива — и плачет горько, что вдова.

И голод мучит мерзнущих ягнят...

Лишь дряхлый пастырь в этом виноват!

Эх, дурень Кадди, как же ты смешон:

Ведь нет башки — а носишь капюшон!

Что юность? Мыльный выдутый пузырь!

Всяк юный путь приводит на пустырь,

Всяк юный шаг — обида иль беда...

А платим пеню мы в преклонные года!

Однажды Титир завел рассказ...

А я в то время овечек пас

На холмах Кентских — давным-давно…

О чем он молвил тебе, Тэно?

Рассказов равных нынче не видать:

В них мудрость, мощь — и свет, и благодать!

Молю, поведай! Буду тих и нем.

Он создал много сладостных поэм —

О подвигах, и о любви до гроба;

Но эта притча прозвучит особо.

Что ж... Помолчи, да ухо приклони:

«Стоял, шумел в долине искони

Маститый Дуб. И вот, настали дни:

Утратил Дуб листву, остался гол —

Хоть был и цел, и крепок древний ствол.

А раньше Дуб, раскидист и матер,

На исполинский смахивал шатер;

Давая древесину для досок,

Он оставался крепок и высок;

И желудями близ его корней

Всегда кормилось множество свиней...

Но пробил час, пришли урон и вред:

Терзают бури, гложет короед —

Да так, что, мнится, громкий слышен хруст!..

Поблизости рос Вересковый Куст —

Царем растений мнил себя всерьез

Надменный этот медонос,

Манивший пчел со всех лесных полян!

И дщери всех окрестных поселян

Вплетать его лиловые цветы

В венки любили ради красоты.

И соловьям, что сладостно поют,

Сей гордый Вереск даровал приют.

Что ж, он гордился, может быть, недаром —

Но как-то раз, объят кичливым жаром,

Бесстыдно молвил так о Дубе старом:

Досель стоишь, колода из колод?

Где хоть единый лист, единый плод?

А я пригож чудесною обновой,

Роскошной — снежно-белой и лиловой!

Убранством эдаким гордиться

Могла бы даже юная царица.

А ты лишь тяготишь напрасно землю...

И я с тобой в соседстве — срам приемлю:

С тобою рядом лишь чертополох

Расти достоин — убог и плох!

Пора тебе уйти отсюда прочь.

А если трудно — я готов помочь”.

Так молвил Вереск, дерзостен и груб.

И растерялся изумленный Дуб:

Почтеннейшему Древу — срам и стыд! —

Нахальный Куст убраться прочь велит...

А днем позднее туда пришел

Сельчанин местный: он явился в дол,

Дабы огородить участок свой —

И подыскать лесины строевой.

Увидел селянина злобный Куст —

И грянул вопль из вересковых уст:

Властитель, повелитель мой и бог!

Простерт во прахе у вельможных ног,

Взываю: отведи сию напасть!

Забрал обидчик надо мною власть!

От вражьей попирающей пяты

Избавь меня, о светоч доброты!

Я нежен, беззащитен, хил и мал —

Извел мой враг меня, и доконал!”

Сельчанину беднягу стало жаль:

“-Ну что ж, поведай свою печаль”.

А хитрый Вереск рад был и готов

Цветистых наплести немало слов —

Под выспреннею речью от людей

Свой умысел скрывает лиходей.

Властитель мой, ты добр, а не жесток!

Ты холишь всякий злак, любой цветок —

И я твоей посажен был рукой…

Даруй же мне приволье и покои:

Цветов чудесных дам тебе весной —

И алых ягод в июльский зной.

Но дряхлый Дуб — сухого пня мертвей! —

Навес никчемных высохших ветвей

(По ним очаг тоскует, иль костер!)

Над головою моей простер —

И застит солнце, отнимает свет:

Лучом полдневным я не обогрет!

Поникшими ветвями он сечет

Меня — и кровь из ран моих течет...

Увы, теряю жизнедатный сок —

И цвет мой осыпается не в срок.

Сколь Дуб горазд на пакость иль подвох!

То прямо на меня роняет мох,

То древоточцев мечет — сущий град!

Ужасному соседству я не рад.

Молю: избавь меня от лютых зол!

О, пресеки разбой и произвол!

Молю: верни мне, рассудивши здраво,

Отобранное, попранное право

Привольно жить... О, защити — молю!

О, смилуйся, подобный королю!”

И бедный Дуб, услышав столько врак,

Пытался возразить — но хитрый враг

В сельчанине изрядный гнев разжег:

Со всех сельчанин устремился ног

Домой — и острый ухватил топор,

И прибежал назад во весь опор.

Стоять бы Дубу еще века —

Да вот, секиру взяла рука

Людская, что способна смело

Вершить пустое, злое дело.

И вот сельчанин к Дубу приступил,

И — крякнув изо всех мужицких сил,

Не выслушав, что молвит великан, —

Ему нанес немало тяжких ран.

А лезвие секло — да осекалось:

Видать, железо чувствовало жалость,

Понятна, знать, была ему тоска

Злосчастного святого старика:

Ведь осеняли сей Дуб крестом,

Святой кропили водой потом —

И не жалели святой воды...

Увы: обряд не отвратил беды.

Видать, и сам обряд никчемно глуп,

Коль так нелепо сгинул древний Дуб;

От мужика и римский поп не спас:

Пришел мужик — настал последний час!

И бедный Дуб издал протяжный стон,

И понял, что вот-вот погибнет он...

И древесину одолел металл,

И побежденный исполин упал —

И сотряслись окрестные поля,

И вздрогнула, казалось, вся земля!

И луговина сделалась пуста...

Что ж, вот оно, приволье для Куста!

И, собственной находчивостью горд,

Стоял хитрец — надменный, словно лорд.

Но глядь: зима пришла скорей

Обычного — завыл Борей!

Всегда защитой Вереску была

Громада необъятного ствола,

Но Дуб изрублен — приют исчез...

Лилась на Вереск вода с небес,

И ветки вскоре убил мороз,

А снег останки Вереска занес.

А там — настала оттепель. И вот:

На пастбище крестьянин выгнал скот —

И Куст, погибший в ледяной метели,

Проголодавшиеся овцы съели.

Вот так надменный молодой хитрец,

Презревший Старика…

Эгей, дружище! Уймись, постой!

Уж больно длинен рассказ пустой!

Я слишком долго слушал эту речь,

Ни встать не смея, ни, тем паче, лечь.

Ох, кровь уже почти застыла в жилах,

И сделать шаг я вряд ли буду в силах!

Я сказки ждал — а слушал дребедень...

Пойдем домой, пастух — окончен долгий день