Здесь, Колин, и приволье и приют.

Не сыщется другой такой долины!

Ручей рокочет, зяблики поют,

Вовсю цветут кусты лесной малины,

Тенистые деревья-исполины

Прохладу вожделенную дают,

А ветер нежно гладит их вершины.

Скажи: чего для счастья мало тут?

Счастливец! Ты сыскал себе отраду —

Покой и тишину — в земном раю.

Вольготно здесь и пастуху и стаду:

Здесь волк не унесет овцу твою.

Пой радостные гимны бытию!..

Мои же песни стали чужды ладу

Веселому — все горше слезы лью,

Все чаще жизнь моя подобна аду.

Позволь, я добрый дам тебе совет:

Переберись навек сюда, на юг.

На севере отвратен белый свет:

Лишь вереск да чертополох вокруг,

И спасу нет зимой от лютых вьюг.

А тут луга, леса — тут бересклет,

Рябина, ясень, вяз... И тут, мой друг,

Ни злобных духов, ни кикимор нет, —

Лишь Феи, да Хариты и Дриады

Пускаются при лунном свете в пляс —

Игривы, легконоги, вечно млады, —

И лиры Муз, покинувших Парнас,

Бряцают пляске в лад за часом час,

И Пан бросает на плясуний взгляды.

Где радостней живется, чем у нас?

Где сыщутся подобные услады?

Покуда я был юн и полон сил

И не пришла пора лихим годинам,

Я тоже игры сельские любил,

Столь милые младым простолюдинам.

Да не пристали старческим сединам

Ни мой былой задор, ни прежний пыл:

Я сделался премудрым господином

Своим страстям — суров, угрюм, бескрыл.

Я извлекал сладчайшие напевы

Из лучшей меж пастушеских цевниц

И нежил слух [неблагодарной девы][5];

Пред Розалиндой простирался ниц;

А сколь свивал цветочных плетениц —

Венчать чело пастушьей королевы!

Но годы мчатся прочь проворней птиц...

Любовь моя и жизнь моя — о где вы?..

О милый Колин, каждая рондель,

Что на холмах была тобою спета,

Милее мне, чем жаворонка трель

Средь ласкового солнечного лета.

И чудится: у сельского поэта

Пичуги обучаются досель

Руладам звонким — встарь из очерета

Ты ладил бесподобную свирель!

Она ласкала девяти Каменам

Непогрешимый, безупречный слух;

И, внемля переливам и коленам,

Сюда во весь летели Музы дух —

Так по ветру летит легчайший пух —

И огорченно говорили: «Где нам

Равняться с ним?» — Увы, простой пастух

Их превзошел в искусстве несравненном!

Над Музами не смейся, Гоббиноль,

Оставь сие невеждам да болванам.

А состязаться с Музами? Уволь:

Припомни, как в самодовольстве рьяном

Был Фебу древле брошен вызов Паном!

Нет, на Парнас я не стремлюсь нисколь —

И лишь окрестным рощам и полянам

Поведаю печаль мою и боль.

Я не хвалю и не бичую нравы,

Не алчу ни почета, ни наград;

Мои стихи отнюдь не величавы:

Я только скромный пастырь овчих стад.

Я рифмы подбираю наугад

И не взыскую мимолетной славы —

И равнодушный устремляю взгляд

На сельские проказы и забавы.

О Титир! О наставник мой и бог,

О светоч стихотворческой науки!

Любил он — и бывал печален слог,

Но брал себя певец исправно в руки

И вновь струились радостные звуки —

Ведь неизменно ключ Кастальский мог

Залить огонь любой сердечной муки

И заживить полученный ожог!

И пусть угрюмый гробовой свинец

Укрыл поэта от земных невзгод,

Пусть песнопеньям наступил конец —

Не меркнет блеск их, слава их растет!

О, если бы хоть каплю чудных вод

Послал и мне Кастальский студенец —

Рыдал бы даже мой курчавый скот,

Внимая, как седой поет гонец...

Тогда моя горчайшая печаль

На крыльях сладкозвучного напева

Летела бы к неверной деве, вдаль —

И ты бы всякий день скорбела, дева!

Но впрочем, ты бесчувственнее древа...

А ты, Меналк, беды моей коваль,

Ты, соблазнитель, праведного гнева

Пастушьего избегнул бы едва ль!

Увы, мои достоинства немноги...

О пастыри, блюстители отар —

Молю вас: будьте непреклонно строги

К изменнице! Браните, млад и стар,

Преступный пыл и похотливый жар

Коварной девы, мнимой недотроги!

Я получил предательский удар —

Едва дышу, едва таскаю ноги...

Что ж... Мыслю, разрыдался бы кремень,

Тебе внимая, бедный мой собрат!

Пусть жители окрестных деревень

Нещадно Розалинду разбранят —

Пусть брань пастушья сыплется, что град...

А нам пора домой: окончен день,

Роса неблаготворна для ягнят.

Эй, овцы, поживей! Стряхните лень!