Овец курчавых по траве росистой

Алексис гнал вдоль Темзы серебристой.

Шурша листвой, зеленая ольха

Прохладой овевала пастуха.

Гляделся с грустью он в поток зеркальный,

И вскоре замер говор волн печальный,

Когда на участь горькую пастух

Стал со слезами жаловаться вслух.

А стадо бессловесное овечье

Являло состраданье человечье.

И слезы у наяд, ручьев жилиц,

Лились при блеске Зевсовых зарниц.

Для юной Музы критик не суровый,

Вплети мой плющ ты в свой венок лавровый.

Недуг сердец неопытных, мой врач,

Тебе зато не вылечить, хоть плачь!

Спасет от Феба лиственная крона,

Увы, защиты нет от Купидона!

Я зря взываю к тишине лесной:

Лишь Эхо разговор ведет со мной.

Когда моей избранницы бездушье

Терзает сердце бедное пастушье,

Свидетели немые тайных мук —

Прозрачный ключ и густолистый бук.

Ее гордыня и бесчеловечье

С природы добротой в противоречье.

И овцам белорунным свет немил:

Их мучит зной, меня — любовный пыл.

Сжигает буйный Сириус посевы,

Но зимний хлад объемлет сердце девы.

Неся любви неразделенной груз,

В каких краях искать беглянок — Муз?

Не там ли ваш святой приют, богини,

Где Кем иль Айсис льются по долине?

Смотрелся я в прозрачный водоем.

Играл румянец на лице моем.

Зато теперь, отвергнутый, печальный,

Я больше не гляжусь в ручей хрустальный.

Пастух злосчастный, ведал ты в лесу

Любое зелье, пьющее росу.

Но, сердце излечить свое не в силах,

По крайности лечи овечек хилых!

Пускай другой проворный молодец

Сноровистей меня стрижет овец

И славится уменьем холить стадо.

Мне в этом деле первенства не надо.

О, если б Аполлон, пастуший бог,

Чело обвить мне лаврами помог!

— Я имя Розалинды нес по свету.

Возьми, — промолвил Колин, — дудку эту![12]

И отдал мне свою свирель, но в ней

Жила печаль его последних дней.

И нимфа Эхо повторяла в чаще

То имя, что хранил тростник звучащий.

Теперь висит на дереве свирель:

Презрела ты ее простую трель.

Но, будь я птицей пленной, пел бы кряду

Весь день — и поцелуй имел в награду!

Мой стих лесным твореньям по нутру.

Сатиры пляшут под мою игру.

Своим искусством козлоногий блещет,

И Пан его стараньям рукоплещет.

А нимфы, покидая влажный грот,

Подносят мне плоды и в сотах мед.

Наяды, выйдя из кустов прибрежных,

В ладонях держат горлиц белоснежных.

Влюбленных нимф я берегу дары

Для их обворожительной сестры.

А пастухи весь мир благоуханный

Вплели в гирлянду для моей желанной,

И нет на свете прелести иной,

Чем та, что я увидел в ней одной.

Покинув олимпийские чертоги,

Элизиум в лесах находят боги.

Венера и Адонис для забав

Нередко избирали тень дубрав.

А к девственной охотнице Диане

Ласкались в чащах заповедных лани.

О нимфа, молчаливый час любви

Присутствием своим благослови!

Тот мирный час, когда, устав от жара,

С холмов спустилась на ночлег отара,

И пастухи овец пригнали в хлев,

Благослови, о лучшая из дев!

Меж тем колосья золотой пшеницы

В душистые венки вплетают жницы

И на простор полей нисходит мгла.

Звучит Церере в сумерки хвала.

От века змей не видя в нашей роще,

Змея-Любовь, твоей не знал я мощи!

Поит нектаром пчел багряный куст.

Мне сладок лишь нектар любимых уст!

О нимфа! Приведи тебя наитье

В твое давно забытое укрытье,

Где моет мхи, прозрачен и певуч,

В зеленой полутьме звенящий ключ.

Любимая, тебя, в тени древесной,

Зефир дарит прохладою чудесной.

Где легкая твоя пройдет стопа,

Цветов пурпурных там полна тропа.

Будь я — Алфей, была б ты Аретуза![13]

Твой блеск воспеть мне помогла бы Муза,

Чтоб отклик звонкий птичьих голосов

Тебя благословлял в тиши лесов.

Пусть эхом вторят им холмы и гроты

И Геликона горние высоты.

О сладкопевная, тебе одной

Под силу спор с Орфеевой струной!

Твой голос, упоительно звучащий,

Пуститься в пляс дубы заставит в чаще.

Стремнины стихнут бурные окрест,

Вершины гор сойдут с привычных мест.

Летящий со скалы поток отвесный

Мгновенно смолкнет, слыша звук небесный,

И, став подобьем каменных громад,

Замрет громокипящий водопад.

Меж тем коровы, ручейка журчаньем

Привлечены, спешат к нему с мычаньем.

Избавившись от зноя, овцы пьют.

Прохлады полон их ночной приют.

О боги! Нет ли от любви лекарства,

Чтоб оградить нас от ее коварства?

Лучей багрянец в океан клоня,

Их остудило там светило дня.

Я днем пылал, а ночью пламень лютый

Был нестерпимей с каждою минутой!